Джеффри Дамер – Каннибал из Милуоки

Джеффри Дамер – Каннибал из Милуоки

Глава 1: Парень по соседству, который оказался монстром

Знаете, что самое страшное в этой истории? Не то, что он делал. А то, как долго никто ничего не замечал.

Представьте обычный многоквартирный дом в Милуоки. Такой, каких тысячи по всей Америке. Облезлые стены, скрипучие лестницы, соседи, которые здороваются в лифте и тут же забывают друг о друге. Квартира 213 в доме номер 924 по Норт-25-й стрит. Запомните этот адрес – он войдет во все учебники криминалистики.

Июль 1991 года выдался жарким. Кондиционеры в этом доме работали плохо, и люди держали окна открытыми. Именно поэтому запах стал невыносимым. Но об этом чуть позже.

А пока познакомьтесь с жильцом квартиры 213. Высокий блондин, всегда вежливый, всегда тихий. Джеффри Дамер. Тридцать один год, работает на шоколадной фабрике. Платит за квартиру вовремя. Никогда не устраивает шумных вечеринок. Идеальный сосед, правда?

Памела Басс жила этажом выше. Пожилая женщина, которая знала всех в доме. Она потом рассказывала журналистам – Джеффри всегда здоровался первым. Помогал донести сумки. Улыбался застенчиво и отводил глаза. Такой милый мальчик, говорила она. Такой одинокий.

Никто не знал, что за этой дверью творится ад.

Обычная квартира в Милуоки: что скрывалось за дверью

Дверь квартиры 213 выглядела как все остальные. Коричневая краска, облупившаяся по краям. Номер из латунных цифр, одна из которых держалась на одном гвозде. Глазок. Обычный замок.

За этой дверью было пятьдесят семь квадратных метров. Однокомнатная квартира с крошечной кухней, ванной и большой комнатой, которая служила и спальней, и гостиной. Ничего особенного для жилья за триста долларов в месяц.

Но если бы вы зашли туда в тот июльский вечер 1991 года, вы бы увидели совсем другое.

В углу стоял большой аквариум. Пустой. Рядом – бочка синего цвета, металлическая, на пятьдесят семь литров. В ней плескалась какая-то жидкость. Резкий химический запах заставлял глаза слезиться. Это была кислота. Та самая, которой растворяют металл на заводах.

На полках – банки. Обычные стеклянные банки, в которых хозяйки закрывают огурцы на зиму. Только в этих банках не огурцы. В одной – человеческие гениталии, законсервированные в формалине. В другой – чьи-то руки, бледные, с синими венами под кожей.

Холодильник. Белый, с морозильной камерой наверху. Стандартная модель от «Дженерал Электрик». Внутри – на верхней полке стояла открытая коробка с содой для устранения запахов. Ниже – четыре человеческие головы. Аккуратно завернутые в полиэтилен, уложенные между пакетами с замороженной пиццей.

В морозильной камере – еще три головы. Покрытые инеем, с закрытыми глазами. Они лежали там, словно замороженные овощи.

На полу под кроватью – большая картонная коробка. В ней – две целые человеческие грудные клетки со скелетом, очищенным от плоти. Кости блестели чистотой – он обрабатывал их отбеливателем.

А на стенах – фотографии. Сотни фотографий. Развешанные в определенном порядке. На них люди. Живые на первых снимках – они улыбаются, позируют, не подозревая ничего. На следующих – они мертвые. Потом – расчлененные. Потом – только части тел, разложенные на полу как паззл.

Это был его архив. Его коллекция. Его музей смерти.

И самое жуткое – все это помещалось в обычной квартире. Той самой, мимо которой каждый день проходили десятки людей. Соседи справа готовили ужин. Соседи слева смотрели телевизор. А здесь, в нескольких метрах от них, хранились останки семнадцати человек.

Как такое возможно в центре города? Как никто не заметил?

Вежливый сосед с ужасной тайной

Джеффри умел быть незаметным. Это был его главный талант.

Он никогда не повышал голос. Никогда не хлопал дверью. Когда встречал соседей в коридоре – кивал, улыбался уголками губ, быстро проходил мимо. Всегда одет аккуратно – джинсы, рубашка с длинным рукавом даже летом, начищенные ботинки.

Управляющий домом, Соп Принс, считал его образцовым жильцом. За три года проживания – ни одной жалобы на шум. Ни одной просроченной оплаты. Один раз Джеффри даже помог починить протекающую трубу у соседки.

– Такие жильцы – на вес золота, – говорил Принс своей жене. – Молодежь сейчас музыку громкую включает, вечеринки устраивает. А этот – тихий как мышь.

Тихий как мышь. Вот как его все описывали.

Глорис Кливленд жила напротив. Мать-одиночка с тремя детьми. Однажды у нее сломался замок на двери. Джеффри услышал, как она возится с ключом, и предложил помощь. Починил замок за десять минут. Отказался от благодарности.

– Просто помочь хотел, – сказал он тихо и ушел к себе.

После ареста Глорис давала интервью. Говорила, что не может в это поверить. Что он казался таким добрым. Что ее дети играли в коридоре рядом с его дверью. И она никогда не волновалась за их безопасность.

– Я пускала детей одних в коридор, – плакала она перед камерами. – Понимаете? Одних. А он был там, за этой дверью. С… с этим всем.

Были и другие соседи. Семейная пара Арнольдов, жившая двумя этажами ниже. Они несколько раз встречали Джеффри в прачечной подвала. Он стирал постельное белье, полотенца, одежду. Всегда использовал много отбеливателя. Запах хлорки стоял такой, что глаза щипало.

– Я думала, он просто помешан на чистоте, – рассказывала миссис Арнольд. – Знаете, есть такие люди. Я даже позавидовала – у меня муж носки две недели носит и не стирает.

Отбеливатель смывал следы крови с тканей.

А еще Джеффри часто выносил мусор. Большие черные пакеты, по три-четыре штуки за раз. Тяжелые – он нес их с трудом. Соседи думали, что он просто поддерживает порядок в квартире. Делает генеральную уборку.

В тех пакетах были человеческие органы. Печень, легкие, кишечник – все, что он не мог растворить в кислоте и не хотел хранить. Он выбрасывал их в общий мусорный контейнер во дворе. Рядом с пакетами из других квартир. Рядом с обычным бытовым мусором.

Мусоровозы приезжали два раза в неделю. Увозили все подряд. Никто никогда не проверял содержимое пакетов.

Вежливость Джеффри была его маской. Он научился носить ее еще подростком. Научился улыбаться, когда внутри бушевала темнота. Научился говорить правильные слова, чтобы люди не задавали лишних вопросов.

И это работало. Годами.

Потому что никто не ожидает увидеть монстра в застенчивом блондине, который помогает донести сумки.

Первые подозрения: странные запахи и шумы

Но идеальная маска начала давать трещины.

Запах появился весной 1991 года. Сначала слабый, едва заметный. Соседи морщили носы, но думали, что кто-то из жильцов забыл выбросить мусор. Или что проблема с канализацией – в старых домах такое случается.

К лету запах усилился. Он просачивался из-под двери квартиры 213 и распространялся по коридору. Сладковатый, приторный, вызывающий тошноту. Запах гниющего мяса.

Памела Басс первой пожаловалась управляющему.

– Там что-то умерло, – сказала она Принсу. – Может, у него кот сдох? Или крыса в стенах? Надо проверить.

Принс постучал в дверь 213. Джеффри открыл, улыбнулся виноватой улыбкой.

– Простите, – сказал он. – У меня морозильник сломался. Мясо протухло. Я уже все выбросил, сейчас проветриваю.

Принс заглянул в квартиру. Окна действительно были открыты. На столе стояла открытая коробка с содой – старый способ убрать неприятные запахи. Все выглядело нормально.

– Постарайтесь, чтобы больше такого не было, – попросил управляющий. – Соседи жалуются.

– Конечно, конечно, – закивал Джеффри. – Я понимаю. Очень неловко получилось.

Принс ушел. Дверь закрылась. А в морозильнике лежали три человеческие головы.

Запах не исчез. Через неделю он стал еще сильнее. Особенно в жару – когда температура поднималась выше тридцати градусов, от квартиры 213 несло так, что люди зажимали носы, проходя мимо.

Вернон Смит, живший в квартире напротив, решил, что дело не в мясе из морозильника.

– Это запах смерти, – сказал он жене. – Я на войне был, во Вьетнаме. Я знаю, как пахнет смерть. Там кто-то умер.

Жена успокаивала его. Говорила, что война осталась в прошлом, что ему мерещится. Но Вернон не мог избавиться от ощущения, что за соседней дверью происходит что-то страшное.

А по ночам начались звуки.

Первым их услышал Джон Бахтер, живший в квартире под 213. Около двух часов ночи его разбудил шум сверху. Что-то тяжелое упало на пол. Потом – звук работающей пилы. Визг металла по металлу. Или по кости.

– Наверное, мебель собирает, – подумал Джон и попытался уснуть.

Но звуки повторялись. Раз в неделю, иногда чаще. Всегда поздно ночью. Пила работала по полчаса, иногда дольше. Потом – тишина. И этот проклятый запах, который просачивался даже через бетонные перекрытия.

Соседи начали обсуждать это между собой. Встречались у почтовых ящиков, перешептывались.

– Может, он столяр? Делает мебель на заказ?

– Ночью? Кто заказывает мебель посреди ночи?

– Может, он просто странный. Бывают такие люди.

Никто не хотел напрямую спросить Джеффри. Это было бы невежливо. А американцы очень ценят приватность. Твое дело – твое дело. Не лезь в чужую жизнь.

Эта вежливость стоила жизни нескольким людям.

Была еще одна деталь, которую заметили позже, когда начали анализировать показания свидетелей. Джеффри часто приводил домой молодых людей. Всегда поздно вечером. Всегда одних и тех же – темнокожих парней лет двадцати-двадцати пяти.

Соседи видели их в коридоре. Они шли следом за Джеффри, иногда пошатываясь – казалось, выпивший. Входили в квартиру 213. И больше никто их не видел.

– Я думала, у него просто много друзей, – говорила Глорис Кливленд. – Или он гей. Мне было все равно. Каждый живет как хочет.

Она не знала, что эти молодые люди никогда не выходили из квартиры 213. Что они входили туда живыми, а выходили – в черных мусорных пакетах.

К июлю 1991 года жильцы дома устали от запаха. Они писали коллективные жалобы управляющему. Звонили в санитарную службу. Требовали проверки.

Но система работала медленно. Заявки терялись в бумагах. Инспекторы откладывали визиты. А Джеффри продолжал улыбаться соседям в коридоре и выносить тяжелые мусорные пакеты.

Еще два месяца – и все могло продолжаться годами. Но судьба готовила другой поворот.

Двойная жизнь: работа на шоколадной фабрике днем

Пока соседи жаловались на запахи, Джеффри Дамер каждое утро в семь часов выходил из дома и ехал на работу. На фабрику «Ambrosia Chocolate Company».

Эта фабрика стояла в промышленном районе Милуоки уже больше ста лет. Производила шоколад для всей Америки. Сладкий запах какао разносился на несколько кварталов. Люди говорили, что даже воздух в этом районе можно есть ложкой.

Джеффри работал там смешивальщиком. Стоял у огромных стальных чанов, куда засыпали какао-бобы, сахар, молочный порошок. Следил за температурой. Проверял консистенцию массы. Добавлял ингредиенты по рецептуре.

Работа монотонная. Шум машин, жара от котлов, сладкий запах, который въедался в одежду и кожу. Большинство работников ненавидели эту рутину. Но Джеффри нравилось.

Ему нравилось, что не нужно много общаться. Машины работали сами, от него требовалось только следить за процессом. Можно было думать о своем. Планировать. Вспоминать.

Коллеги почти не знали его. Дэвид Томас работал на соседней линии пять лет. Он рассказывал потом журналистам – Джеффри всегда держался особняком. На обеденном перерыве садился в самый дальний угол столовой. Ел принесенные из дома бутерброды. Читал газету. Не поддерживал разговоры.

– Я пытался несколько раз заговорить с ним, – вспоминал Дэвид. – Спрашивал про выходные, про хобби. Он отвечал односложно. «Нормально». «Дома был». «Ничего особенного». И снова уткался в газету. Я решил, что он просто социофоб.

Начальник смены, Роберт Миллер, тоже не мог сказать о Джеффри ничего конкретного. Хороший работник, – пожимал он плечами. – Никогда не опаздывал. Не прогуливал. Делал свою работу без ошибок. Что еще нужно от сотрудника? Я же не обязан знать его жизненную историю.

Но была одна странность, которую замечали все. Джеффри часто приходил на работу с синяками на руках. Царапины на шее. Ссадины на костяшках пальцев.

– Упал дома, – отвечал он на вопросы. – Споткнулся в темноте.

Или:

– Кошку соседки ловил, она убежала. Царапается зараза.

У Джеффри не было кошки. И соседи никогда не просили его ловить своих питомцев.

Эти синяки появлялись от борьбы с жертвами. Когда они сопротивлялись. Когда снотворное действовало недостаточно быстро. Когда они царапались, пытаясь освободиться.

А еще коллеги замечали запах. Тот самый сладковатый запах гниения, который преследовал Джеффри повсюду. Он пытался маскировать его одеколоном. Покупал самый дешевый, с резким химическим ароматом. Лил на себя щедро.

– От него воняло как от парфюмерного магазина, – говорила Синтия Джонс, работавшая в отделе упаковки. – Я думала, у него аллергия на пот или что-то такое. Бывают люди, которые боятся пахнуть потом. Они духи литрами льют на себя.

Но под слоем одеколона чувствовался другой запах. Если подойти ближе. Если встать рядом у конвейера. Запах, который нельзя было спутать ни с чем.

Коллеги морщились, но молчали. Невежливо говорить человеку, что от него плохо пахнет. Это личное. Это его проблема.

Джеффри получал зарплату каждые две недели. Восемьсот пятьдесят долларов. Не много, но хватало на квартиру, еду, алкоголь. И на снотворное, которое он покупал в разных аптеках, чтобы не вызывать подозрений.

После работы он заходил в бар. Один и тот же бар на углу улицы – «Пятый поцелуй». Там собирались геи. Джеффри сидел у барной стойки, заказывал виски, смотрел по сторонам.

Высматривал.

Он искал определенный тип. Молодые темнокожие парни с атлетическим телосложением. Одинокие, без компании. Те, кого никто не хватится, если они пропадут.

Бездомные. Проститутки. Наркоманы. Иммигранты без документов.

Он подсаживался к ним. Заказывал выпивку. Заводил разговор. Улыбался своей застенчивой улыбкой. Предлагал деньги – пятьдесят долларов за позирование для фотосессии. Или за просмотр видео у него дома.

Пятьдесят долларов – это много для человека, который ночует в приютах. Это еда на неделю. Это доза наркотика. Это то, от чего невозможно отказаться.

Они соглашались. Допивали свой напиток. Шли следом за Джеффри к выходу.

Бармен видел это десятки раз. Потом, на суде, он говорил, что ничего подозрительного не замечал. Просто двое взрослых людей договорились о чем-то. Это нормально. Это происходит каждую ночь в любом баре.

А утром Джеффри снова ехал на шоколадную фабрику. Мешал какао, сахар и молоко. Следил за температурой. Думал о прошлой ночи.

Двойная жизнь. Днем – тихий работник в комбинезоне. Ночью – охотник, высматривающий жертву. И никто не видел связи между этими двумя личностями.

Потому что мы привыкли делить людей на хороших и плохих. На нормальных и ненормальных. Мы не допускаем мысли, что монстр может стоять рядом с тобой у конвейера и отпрашиваться пораньше, потому что завтра зарплата.

В этом и заключалась его сила. В обычности. В том, что он был никем. Серым человеком в толпе. Таким, на которого не обращают внимания.

А ведь самые страшные преступления совершают именно такие люди. Те, кого не замечают.

Глава 2: Детство, которое все объясняет

Не бывает монстров от рождения. Это красивая ложь, которую мы придумали, чтобы успокоить себя. Чтобы верить, что зло – это что-то врожденное, что можно распознать заранее. Что у маньяка обязательно будет особый взгляд, странная улыбка, что-то такое, что выдаст его.

Но Джеффри Дамер родился обычным ребенком. Здоровым мальчиком с голубыми глазами и светлыми волосами. Он плакал, когда был голоден. Смеялся, когда его щекотали. Играл с игрушками. Учился ходить, говорить, держать ложку.

Ничего особенного. Миллионы детей по всему миру проживают такое же детство. И вырастают нормальными людьми.

Что же пошло не так?

Мальчик, который собирал кости животных

Джеффри родился 21 мая 1960 года в Милуоки. Его отец, Лайонел Дамер, работал химиком. Мать, Джойс, была телефонной операторшей. Обычная американская семья среднего класса. Дом в пригороде, машина в гараже, мечты о счастливом будущем.

Первые годы жизни прошли спокойно. Лайонел работал над диссертацией, часто сидел допоздна в лаборатории. Джойс занималась домом и ребенком. Они не были богатыми, но жили комфортно.

Когда Джеффри исполнилось четыре года, семья переехала в Огайо. Лайонел получил хорошую должность в исследовательском центре. Купили дом в тихом районе города Бат. Большой участок земли, лес за забором, редкие соседи. Идеальное место для спокойной жизни.

Но спокойствия в доме не было.

Джойс начала страдать от депрессии. Она часами лежала в постели, занавесив шторы. Не готовила. Не убирала. Не обращала внимания на сына. Врачи выписывали ей таблетки – одни от тревожности, другие от бессонницы, третьи от головных болей.

Джеффри оставался предоставлен сам себе. Отец пропадал на работе. Мать жила в своем мире боли и лекарств. Мальчик научился развлекать себя сам.

Он гулял в лесу за домом. Часами бродил между деревьями. Находил мертвых животных – белок, птиц, енотов. Это было интересно. Он рассматривал их, трогал, поворачивал в руках.

Один раз он принес домой мертвую птицу. Хотел показать отцу. Лайонел как раз был дома, работал в своем кабинете.

– Папа, смотри, – сказал Джеффри.

Лайонел оторвался от бумаг. Увидел птицу в руках сына. Нахмурился.

– Выброси это, – приказал он. – И вымой руки. Мертвые животные грязные.

Джеффри послушался. Но не выбросил птицу. Спрятал ее в сарае за домом.

Там, в сарае, у него началась коллекция.

Он находил все больше мертвых животных. Лес был полон ими – природа жестока, что-то постоянно умирает. Джеффри складывал находки в ящики. Изучал. Ему было интересно, как все устроено внутри.

Однажды отец застал его в сарае. Джеффри было восемь лет. Он сидел на полу, рядом лежала дохлая кошка, а в руках мальчик держал перочинный нож.

– Что ты делаешь? – голос Лайонела был тихим.

– Смотрю, что внутри, – ответил Джеффри спокойно.

Лайонел забрал нож. Велел убрать все мертвые животные. Но не стал ругать. Он сам был ученым. Он понимал любопытство. Желание изучить, понять, как работает механизм жизни.

– Если тебе интересна биология, – сказал он сыну, – я дам тебе книги. Там все написано. Не нужно резать дохлых кошек.

Джеффри кивнул. Но продолжал свое дело. Только теперь тайно.

К десяти годам он уже знал про животных все. Где какие органы. Как они соединены. Как кости крепятся к мышцам. Он научился отделять скелет от плоти. Вываривал кости в воде, чтобы очистить их. Отбеливал. Раскладывал по полочкам в сарае.

У него была целая коллекция черепов. Белки, кролики, еноты, однажды даже олень – нашел в лесу после охотничьего сезона.

Соседские дети думали, что он странный. Они играли в футбол, катались на велосипедах, собирались компаниями. А Джеффри сидел в своем сарае с костями.

– Пойдем с нами, – приглашали они иногда.

– Занят, – отвечал Джеффри.

Он был занят. У него была важная работа. Он создавал музей смерти.

Психологи потом будут спорить – было ли это началом? Эти кости, эта детская игра в анатома? Или просто необычное хобби мальчика, которому было скучно и одиноко?

Вернемся к этому важному моменту – не все дети, которые интересуются мертвыми животными, становятся убийцами. Многие становятся ветеринарами, биологами, врачами. Интерес к смерти и к устройству организма – это нормально для любознательного ребенка.

Но в случае Джеффри этот интерес сочетался с чем-то еще. С чувством, которое он сам не мог объяснить. С желанием не просто изучить, а владеть. Контролировать. Сохранить.

Кости не уходили. Не убегали. Не отказывались от него. Они были его. Навсегда.

Это чувство будет расти вместе с ним. И однажды животных станет недостаточно.

Развод родителей и одиночество подростка

Когда Джеффри исполнилось тринадцать, родители объявили о разводе.

Они не сделали это мягко. Не сели втроем за стол, чтобы спокойно все объяснить. Они просто начали орать друг на друга каждый вечер. Хлопали дверями. Бросались вещами.

Джойс требовала опеку над сыном. Лайонел отказывался. Они спорили так громко, что слышали соседи. Полиция приезжала дважды после жалоб на шум.

А Джеффри сидел в своей комнате и слушал. Как они кричат его имя. Как мать плачет, что он единственное, что у нее осталось. Как отец говорит, что она не способна за ним ухаживать.

Мальчик понимал – они не борются за него. Они борются друг с другом. А он просто приз. Или оружие. Или повод продолжить войну.

В четырнадцать лет Джеффри стал невидимым для родителей. Каждый был занят своей болью. Своими обидами. Своей новой жизнью отдельно друг от друга.

Лайонел съехал в квартиру. Приезжал по выходным забрать сына. Они ездили куда-нибудь – в кино, в музей, в парк. Лайонел пытался быть хорошим отцом. Спрашивал про школу, про друзей.

– Все нормально, – отвечал Джеффри.

– У тебя есть друзья?

– Да.

– Как учеба?

– Нормально.

Лайонел не знал, что сын врет. Что у него нет друзей. Что в школе его считают тихим странным парнем, с которым никто не хочет общаться. Что учителя ставят тройки просто потому, что Джеффри сидит тихо и не мешает уроку.

А Джойс вообще забывала про сына на дни. Она принимала свои таблетки, лежала в затемненной комнате. Иногда к ней приходили какие-то мужчины. Джеффри слышал их голоса внизу, смех, музыку.

Холодильник часто был пуст. Джеффри научился готовить сам. Макароны, яичницу, бутерброды. Простую еду, которую можно сделать быстро.

Он начал пить. В четырнадцать лет.

Нашел в подвале коробку с алкоголем – остатки от вечеринок, которые родители устраивали в лучшие времена. Бутылки виски, джина, водки. Полупустые, забытые.

Джеффри попробовал. Ему не понравился вкус. Противно, жжет горло. Но после нескольких глотков в голове становилось легко. Тихо. Приятно.

Голоса родителей внизу переставали мучить. Мысли в голове замедлялись. Одиночество становилось не таким болезненным.

Он начал пить регулярно. Утром перед школой – пару глотков для храбрости. После школы – побольше, чтобы заглушить пустоту. Вечером – пока не отключишься.

В школе стали замечать. Учителя чувствовали запах алкоголя. Видели мутные глаза, заторможенные реакции.

– Джеффри, ты пил? – спрашивала учительница математики миссис Робинсон.

– Нет, мэм, – отвечал он. – Просто плохо спал.

Она не настаивала. У нее в классе тридцать учеников. У нее нет времени разбираться с каждым проблемным подростком. И потом – его родители разводятся. Понятно, что ребенок переживает. Это временно. Пройдет.

Не прошло.

К пятнадцати годам Джеффри пил каждый день. Он крал деньги у матери из сумочки. Покупал дешевую водку в магазинах, где не проверяли документы. Прятал бутылки в своей комнате, в сарае, в лесу.

Одноклассники начали замечать его странности. Он мог сидеть на уроке и просто смотреть в одну точку. Не слышал, когда учитель обращался к нему. Не реагировал на звонок.

– Эй, Дамер, очнись, – тыкали его в плечо соседи по парте.

Джеффри вздрагивал. Моргал. Улыбался виновато.

В его голове крутились мысли. Темные, странные мысли, которые он не мог никому рассказать. О телах. О том, как они устроены. О том, каково это – прикоснуться к человеку, который не может убежать.

Он фантазировал об одном парне в классе. Красивом спортсмене, который играл в школьной футбольной команде. Звали его Стив. У него были темные волосы, сильные руки, белоснежная улыбка.

Джеффри представлял, что Стив приходит к нему домой. Они сидят вдвоем. Стив пьет что-то. Засыпает. А потом…

Эти фантазии пугали и возбуждали одновременно. Джеффри не понимал, что с ним происходит. Он не мог назвать это словами. Это было сильнее сексуального влечения. Это было желание полностью владеть другим человеком.

Чтобы тот никуда не ушел. Чтобы остался навсегда.

Развод родителей завершился, когда Джеффри было шестнадцать. Мать уехала жить к родственникам. Отец снял новую квартиру. Дом остался Джеффри.

Огромный пустой дом. Три спальни, гостиная, кухня, подвал, сарай. И никого внутри, кроме подростка с бутылкой водки.

Отец приезжал раз в неделю. Оставлял деньги на еду. Проверял, что все нормально. Уезжал.