Буровей

– Мне сказали, вы отпевали девочку.

– Отпевал. Что оставалось-то? – Он уставился куда-то в пространство над головой Артёма, где в полумраке висело паникадило, увешанное паутиной. – Холодная была. Не по-детски холодная. Руки не разогнуть было. В одной… – он сделал ещё глоток, и рука его дрогнула, – в одной зажато было. Травка такая. Колючая. Чёрная.

Артём наклонился вперед.

– Черные колоски. Вы знаете, что это?

Отец Андрей медленно перевел на него свой ледяной, пронзительный взгляд. Казалось, этот взгляд видел не его лицо, а что-то за ним, внутри черепа.

– Знаю. Местные зовут «слезами» или «шипами». Растет не везде. Там, где земля… неправильная. Где она помнит то, что людям забыть пора бы.

– Где именно?

– В лесу. У старой яруги. Место… с дурной славой. Буровей.

– Это что – дух? Легенда?

Священник усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной, обнажив желтые зубы.

– Для вас, приезжих, – легенда. Страшилка для туристов. Для здешних… – он обвел рукой темный храм, – это как стена в избе. Знаешь, что она тут, по привычке обходишь, не трогаешь. Стена и стена. Пока в ней щели не появятся. Или пока любопытный ребёнок не начнет ковырять, что за ней.

– Вы думаете, Алена…

– Я ничего не думаю! – вдруг рявкнул отец Андрей, и эхо подхватило его голос, пронесло под куполом и сбросило вниз обрывками. Он выдохнул, сгорбился, стал меньше, жалче. – Я знаю. Она там была. На том месте. И взяла то, что брать не следовало. Потому что детям не говорят «не ходи». Им показывают запретное, и оно манит, как огонь.

– А что на том месте? Старая могила? Капище?

– Хуже, – прошептал священник. – Пустота. Дыра. Место, где всё тихо. Птицы не поют, звери не ходят. Трава растёт кривая, и среди неё – эти чёрные колоски. Как шрамы. – Он замолчал, уставившись в свою кружку. – Я туда ходил. После. С крестом, с молитвой. Хотел… не знаю, что хотел. Освятить, что ли.

– И что?

Отец Андрей поднял на него глаза. И в этих голубых глазах Артём увидел такой откровенный, неприкрытый ужас, что по спине пробежал ледяной пот.

– Не пустило, – выдавил священник. – Звук… такой звук пошёл из-под земли. Не гул, нет. Как… как шёпот. Тысячи голосов, слившихся в один. И холод. Ледяной, костяной холод, от которого кровь стынет. Я… я не смог. Я убежал. Как последний трус. – Он с силой потер лицо ладонями, будто пытаясь стереть с него память. – А теперь она умерла. И я сижу тут, в Божьем доме, и пью это пойло, потому что смотреть в ту сторону больше нет сил.

В храме воцарилась тишина, ещё более густая, чем прежде. Даже ветер замер. Артём слышал только собственное дыхание и тихий, надтреснутый звук, который издавал отец Андрей – не то всхлип, не то молитву, выдыхаемую в пустоту.

– А что делать? – тихо спросил Артём. Уже не как следователь, а как человек, попавший в трясину, которая вот-вот засосёт.

– Уехать, – беззвучно прошептал священник. – Закрыть дело. Сердце. Несчастный случай. И уехать. Пока… пока оно не обратило внимание на тебя. Оно не любит чужаков. Особенно таких, которые задают вопросы.

– А вы?

– Я? – Отец Андрей горько усмехнулся. – Я уже здесь. Между ним и… всеми остальными. Хоть и сижу на полу. Хоть и пью. Стена, понимаешь? Дырявая, кривая, но стена.

В этот момент снаружи, с кладбища, донеслось то самое сухое, шелестящее шуршание. Будто кто-то очень быстрый и лёгкий пробежал по сухой траве, обходя могилы. Отец Андрей вздрогнул, как от удара. Его лицо исказилось. Он резко, почти по-молодому, вскочил на ноги.

– Уходи. Сейчас же. И на погост не заходи. Сегодня не ходи.

Артём, не говоря ни слова, поднялся и вышел. Скрип двери за его спиной прозвучал уже не как дыхание, а как предостерегающий щелчок замка.