Отец подруги. Я подарю тебе новую жизнь

Я представляю её испуганное лицо. “Полина”. Школота с проблемами. Какие у неё могут быть проблемы по сравнению с моими? Развод, который потянет за собой финансовый хаос, репутационные потери, боль дочери… А у неё – пьяный отчим. Ну и что? Жизнь жестока. Привыкай.

Но почему-то этот образ – девушки, сжимающей кружку как последний оплот надежды – не выходит из головы. Она выглядела… разбитой. Как я себя чувствую внутри. Только у неё нет дорогого костюма и брони из цинизма, чтобы это скрыть.

Выключаю воду. Наспех вытираюсь и натягиваю халат. Ложусь на огромную, холодную кровать. В доме тихо. Абсолютно тихо. Как будто той девушки и нет вовсе. Словно она просто призрак и привиделась мне.

“Живите тихо. Как привидение.”

Я это сказал. И, кажется, она не посмеет ослушаться.

Но почему-то эта тишина теперь кажется громче любого шума. В ней слышится чужое дыхание. Чужая боль. Чужая жизнь, ворвавшаяся в мой разрушенный мир без спроса.

Я закрываю глаза. Скотч подождет. Слишком устал даже для него. Одно ясно: мой план уединения и передышки пошёл прахом. И вместо желанного покоя меня ждут дни неловкого соседства с испуганной блондинкой, которую пожалела моя слишком добрая дочь.

И вечное ожидание: а вдруг Лиля всё же узнает? Вдруг этот хрупкий запрет будет нарушен? Тогда рухнет всё. Мир Лили. Мои последние надежды на хоть какое-то контролируемое падение.

Темнота за окном кажется менее враждебной, чем темнота в моей голове. И где-то там, в гостевой спальне на первом уровне, не спит девушка, для которой мое присутствие – такая же катастрофа, как для меня – её. Ирония судьбы? Или просто ещё один плевок в мою и без того паршивую жизнь?

Засыпаю с одной мыслью: “Только бы Лиля не узнала”.

Глава 3. Полина

Солнечный луч, тёплый и наглый, тычется мне в лицо, просочившись сквозь неплотно прикрытые занавески. Я открываю глаза. Потолок гостевой комнаты в квартире Лили – идеально белый, с лепниной. Совсем не такой, как мой – потрескавшийся от старости да закопченный от постоянного дыма сигарет. Тишина – не та напряженная, взрывоопасная тишина, как дома, где каждое движение может спровоцировать бурю, а… чистая, глубокая. Безопасная.

И тут память бьёт молотком. Ночь. Кухня. Он. Отец Лили. Глеб Викторович. Его ледяной взгляд. Голос, режущий как лезвие: “Лиля не должна знать. Живите тихо. Ведите себя как привидение.”

Весь уют, вся эйфория от моего спасения испаряются. Снова всё шатко, неясно. Вместо свободы – новая тюрьма. Роскошная, чистая, светлая, но тюрьма. И надзиратель – этот невероятно мощный, пугающий человек, чьё недовольство витает в воздухе, как запах озона перед грозой.

Я зарываюсь лицом в подушку. Белоснежное бельё. Чистый, дорогой шёлк. А я чувствую себя грязной, неуместной, опять чьей-то обузой.

Лиля – ангел. А я втянула её в свои проблемы, и теперь её отец… Что он обо мне думает? Нахлебница. Дочь алкашей. Беспризорница, которую впустили сюда по глупости. По сути, он прав.

“Живите тихо. Ведите себя как привидение.” – снова вспоминаются его слова.

Хорошо. Я умею быть невидимкой. Дома я годами практиковалась. Только здесь ставки выше. Намного. Мне всё ещё нужно время, чтобы что-то предпринять.

Я вылезаю из кровати, как преступник, боясь малейшего скрипа. Одеваюсь в свои старые джинсы и свитер – ничего лишнего, ничего одолженного из Лилиного гардероба. Беру зубную щетку. Прислушиваюсь – тихо. Наверное, он ещё спит? Или уже ушёл? Бизнесмены, наверное, рано встают.

Кухня пуста, сверкает стерильной чистотой. Я на цыпочках пробираюсь к кофемашине, похожей на артефакт будущего. Как ей пользоваться? Вчера Лиля показала, но я была в шоке и ничего не запомнила. Не буду рисковать. Включаю обычный чайник. Звук кипящей воды кажется оглушительным в этой тишине. Я замираю, впиваясь взглядом в потолок – не раздадутся ли шаги? Ничего. Выдыхаю.

Завтрак? Желудок сводит от голода – вчера почти не ела от нервов. Но открывать огромный холодильник страшно. Вдруг он выйдет и увидит? Сочтет наглостью. Беру яблоко из вазы на столе. Оно хрустит громко, как раскат грома прямо в моей голове. Я жую, прислушиваясь к каждому шороху в доме.

И вот он – звуки шагов сверху. Твёрдые, уверенные. Сердце ухает в самые пятки. Я замираю с половинкой яблока во рту. Шаги спускаются по лестнице. Медленно. Бескомпромиссно. Вот он в дверном проёме.

Глеб Викторович. В тёмных брюках и белой рубашке, ещё не застегнутой до конца. Без галстука. Со щетиной. Он выглядит измотанным. Глубокая складка пролегла между бровями. Глаза запавшие, с тёмными кругами. Но взгляд – всё тот же острый, сканирующий. Он останавливается на мне.

– Доброе утро, – произносит он нейтрально, проходя к кофемашине. Его движения точные, автоматические. Он не смотрит на меня.

– Д-доброе утро, Глеб Викторович, – выдавливаю я, пряча яблоко за спину.

Он молча готовит кофе. Аромат горький, насыщенный, заполняет кухню. Я стою, как истукан, не зная, уйти или остаться. Боясь сделать лишнее движение.

– Вы позавтракали? – его вопрос застает меня врасплох. Он всё ещё не смотрит на меня, наливая кофе в большую черную чашку.

– Я… яблоко, – показываю недоеденную половинку, как улику.

Он бросает короткий, ничего не выражающий взгляд на яблоко, потом на меня. Его взгляд скользит по моей фигуре – худой, угловатой в старом свитере.

– Яблоко – не завтрак, – констатирует он сухо. – В холодильнике есть йогурты, творог, ветчина, сыр и многое другое. Хлеб в хлебнице. Ешьте что-нибудь. Не надо геройствовать.

Он берёт чашку и направляется к большому окну, выходящему на набережную. Встаёт спиной ко мне, смотрит на реку. Его фигура – мощная, но какая-то… ссутулившаяся. Как будто он несёт невидимый груз.

“Ешьте что-нибудь.”

Это никакая не забота. Это констатация факта. Как инструкция по эксплуатации вещи, которая может сломаться. Но всё равно. Это больше, чем я ожидала.

Я робко подхожу к холодильнику. Он огромный, бесшумный. Внутри – изобилие, от которого захватывает дух. Аккуратные контейнеры, красивые упаковки, фрукты, сыры. Я беру маленький йогурт и кусок хлеба. Сажусь на самый краешек стула у острова, спиной к нему. Ем быстро, тихо, стараясь не чавкать.

Тишина. Только его тихое дыхание у окна и мои осторожные глотки. Напряжение висит в воздухе, как густой туман. Я чувствую каждое движение его мышц, каждую мысль, которые, кажется, кричат: “Почему ты здесь? Уйди!”

Внезапно в тишине разрывается телефонная трель. Резкий, требовательный гудок. Он вздрагивает, почти невидимо, но я, резко обернувшаяся на него, успеваю заметить это движение. Он достает телефон из кармана. Смотрит на экран. Лицо каменеет ещё больше. Губы сжимаются в тонкую белую нитку.

– Да, – его голос низкий, контролируемый, но в нём – сталь. – Я слушаю.

Пауза. Я стараюсь раствориться на стуле, делая вид, что не слушаю, но не могу не слышать. Тишина на том конце кажется зловещей.

– Софи, я не буду обсуждать это снова, – его голос чуть громче, жёстче. – Ты прекрасно знаешь мою позицию. Твои ультиматумы не работают.

Ещё пауза. Длиннее. Его пальцы сжимают телефон так, что костяшки белеют.

– Не надо истерик, – его голос становится ледяным. – И не угрожай. Особенно Лилей. Это низко. Даже для тебя. Это, всё же, и твоя дочь.

Моё сердце колотится. Софи. Его жена. Мама Лили. Они ссорятся. Громко. Очень громко. И он… он выглядит не гневным тираном, каким казался ночью, а… измученным. Загнанным в угол. И в его голосе, когда он сказал “Лилей”, мелькнуло что-то… ранимое.

– Я улетел по делам, – говорит он резко. – Мне некогда. Решай свои проблемы сама. И перестань названивать каждые пять минут. Ты не ребенок.

Он бросает телефон на столешницу острова с таким грохотом, что я вздрагиваю. Поворачивается. Его лицо – маска гнева и усталости. Он видит меня. Замечает мой испуганный взгляд, мою позу – съежившуюся, готовую к бегству. Что-то в его взгляде меняется. Не смягчается, нет. Но появляется тень… стыда? Раздражения на себя?

– Извините, – бормочу я, опуская глаза. – Я… я не специально…

Он молчит пару секунд. Потом тяжело вздыхает.

– Это не ваше дело, – отрезает он. Берёт чашку с недопитым кофе и выливает в раковину. – Займитесь своими делами. И помните условия.

Он уходит из кухни. Его шаги гулко отдаются на лестнице. Где-то наверху закрывается дверь с мягким, но твёрдым щелчком.

Я сижу, обхватив руками себя. Дрожу. Не от страха перед ним. А от чего-то другого. От осознания, что этот каменный великан, этот повелитель стекла и стали, тоже… страдает. У него свои сражения. Свои демоны. И они, кажется, куда страшнее моего пьяного отчима. По крайней мере, мой демон примитивен. А его… его демон – это его жена. Мать его дочери.

Я вспоминаю отчима. Его тупую злобу, животную агрессию. Глеб Викторович – полная противоположность. Он контролирует каждый жест, каждое слово. Его гнев холодный, расчетливый, смертоносный. Но под этой броней… я увидела трещину. Боль. И это меня пугает ещё больше. Потому что боль – это что-то человеческое. А быть рядом с монстром проще.

Я убираю за собой. Мою чашку, ложку. Вытираю начисто стол. Потом решаюсь на подвиг – тихонько пылесошу гостиную. Стараюсь бесшумно. “Как привидение.” Может, если я буду полезной, он не выгонит меня сразу? Хотя после этой сцены с телефоном он, кажется, вообще забыл о моём существовании.

День тянется мучительно медленно. Я сижу в гостевой, пытаюсь читать конспекты на ноутбуке, но мысли путаются. Прислушиваюсь к звукам со второго этажа. Иногда – шаги. Иногда – приглушенный голос, когда он говорит по телефону уже деловым тоном. Твёрдым, уверенным. Совсем другим.

Около трех дня я слышу, как он выходит и спускается. Идёт на кухню. Я замираю. Через несколько минут – тихий стук в дверь гостевой.

– Да? – пискляво вырывается у меня.

Дверь приоткрывается. Он стоит на пороге. В руках – тарелка. С бутербродами. Аккуратными, с ветчиной, сыром и зеленью.

– Вы не ели с утра нормально, не обедали, – говорит он без предисловий, глядя куда-то поверх моей головы. – Это вам. Не морите себя голодом. Вам же хуже будет.

Он ставит тарелку на комод у двери. Не заходит.

– Спасибо… – шепчу я, ошеломленная.

Он коротко кивает.

– И не сидите тут в темноте, – добавляет он, бросая взгляд на задернутые мной шторы. – Включайте свет. Электричество экономить не нужно.

Он уходит. Так же резко, как появился. Я подхожу к тарелке. Бутерброды. Простые, но такие… человеческие. Не “ешьте что-нибудь”, а вот – конкретно. Сделано. Принесено.

Я беру один. Откусываю. Вкусно. Невероятно вкусно. И слёзы вдруг наворачиваются на глаза. Не знаю почему. От неожиданной, ненужной, бессмысленной доброты? От того, что он увидел во мне хоть что-то, а не пустое место? От разительного контраста между его ледяной маской и этим жестом?

Он не монстр. Он человек. Сильный, закрытый, несущий какой-то страшный груз, но человек. И его боль, которую я случайно подглядела утром, делает его… ближе. Опаснее? Да. Но и… интереснее. Как тёмная, глубокая вода, в которой можно утонуть, но так хочется разгадать её тайну.

Я доедаю бутерброды, глядя в одну точку. Страх не ушёл. Он здесь, сидит плотным комом в горле. Но к нему добавилось что-то новое. Любопытство. И капелька… жалости. К нему? К этому владельцу империи, который не может справиться с собственной женой и вынужден прятаться в своем же доме от дочери?

До самого вечера он снова торчал наверху, решая свои вопросы, а я не высовывалась из комнаты.

Но сейчас я слышу, как он спускается, проходит на кухню. Потом – звук открывающейся бутылки. Вино? Виски? Я представляю его у окна, в темноте, с бокалом. Одинокого. Как и я.

Я сижу в темноте гостевой, не включая свет. Не потому что боюсь тратить электричество. А потому что в темноте легче. Легче быть привидением. Легче прятать свои мысли. О нём. О его боли. О странном, необъяснимом желании… подойти? Сказать что-то? Что? “Я понимаю”? Самой смешно. Я ничего не понимаю в его мире.

“Лиля не должна знать.” Его главный страх. И мой теперь. Потому что если она узнает, что он здесь, и что я видела его… таким, он выгонит меня. Или того хуже. А куда мне идти?

Но больше всего я боюсь не этого. Я боюсь той искры, что мелькнула сегодня. Не страха, не жалости. Чего-то другого. Того, что заставляет моё сердце биться чаще, когда я слышу его шаги. Того, что заставляет меня прислушиваться к звукам наверху, ловить обрывки фраз. Того, что заставляет меня думать о нём, когда я должна думать только о том, как бы выжить и не мешать.

Эта золотая клетка стала ещё сложнее. И опаснее. Потому что самый страшный зверь в ней – не он. А мои собственные, сбившиеся с пути мысли. Недопустимые. О хозяине этой клетки.

Глава 4. Глеб

Я сижу в кабинете, уставившись в экран ноутбука. Цифры сливаются в серую массу. Отчёты, прогнозы, стратегии – всё, что обычно приносило удовлетворение, а то и азарт, сегодня кажется бессмысленной бумажной вознёй. В голове – эхо утреннего звонка Софии. Её голос, визгливый от ярости и… страха? Страха потерять контроль? Потерять меня? Или просто статус и деньги? Чертовски сложно отличить одно от другого после стольких лет.

“И не угрожай. Особенно Лилей. Это низко. Даже для тебя. Это, всё же, и твоя дочь.” – Мои собственные слова отдаются в висках.

Низко. Да. Но София всегда играла грязно, когда чувствовала слабину. А Лиля… наша единственная дочь, наш последний общий оплот, наша самая болезненная точка. Оружие, которым мы оба научились пользоваться с убийственной точностью. И я только что сам его применил. Как гиена.

От раздумий меня отвлекает тихий гул пылесоса. Ну и дела!

Она хочет быть полезной. Эта маленькая мышь. “Услужливая мышка”, – мысленно усмехаюсь я, но беззлобно. Она ведь действительно старается не отсвечивать. И решила навести порядок, хотя уборка не её забота. Есть клининг. Неужели Лиля не предупредила? Или предупредила, но Полина всё равно решила прибраться из банальной благодарности?

Пока не знаю, к каким выводам я должен прийти.

За завтраком она выглядела смешно и… немного жалко. Бледное, с огромными глазами лицо. В старом сером свитере, который висит на ней мешком. Лиля бы такой дрянью и ноги не вытерла. А потом этот звонок… Разговор. Страх, затаившийся в глубине голубых глаз.

Зажмуриваюсь и сижу так, пока пылесос не отключается. Вот теперь можно сосредоточиться на работе, но в голове – вакуум. Я никак не могу найти решение, хотя оно давно уже есть. Оно на поверхности. Но я малодушно пытался все эти годы переложить ответственность за него на Софию.

Телефонный звонок из офиса делает меня собранным, и я возвращаюсь в деловое русло. Ненадолго забываю обо всём, включая Полину, незаконно вторгнувшуюся в моё личное пространство.

Поймав нужную волну, сосредотачиваюсь на отчётах, пока в желудке не появляется отголосок боли от голода. Автоматически бросаю взгляд на часы. Три. Спускаюсь на кухню. И первое, что бросается в глаза – идеальная чистота и порядок. Отсутствие каких-либо намёков на чужое присутствие. Но я то знаю: она там. За закрытой дверью гостевой спальни. И не могу игнорировать это знание.

Сооружаю незамысловатые бутерброды. Это дурацкий импульс, да. Вспоминаю её утром, жующую яблоко, словно голодный воробышек, вспоминаю её слова: “пили”, “дрались”, “сбежала”… И мозг, переключаясь с собственных проблем с Софией, выдаёт команду: “Накормить”. Не из доброты. Из… практичности. Чтобы не упала в голодный обморок посреди моего паркета. Чтобы не пришлось вызывать скорую и объяснять, кто она и почему находится здесь. Да. Именно так. Мной руководит только практичность.

Беру тарелку и тихо стучу в дверь гостевой комнаты.

Она сидит там в темноте, не создавая ни малейшего звука. Тихо, словно мышка. “Как привидение”. Она действительно старается. Слишком старается. Эта её старательность, эта виноватая скромность… Она действует на нервы. Напоминает мне… кого? Не Софию, точно. София никогда не извинялась и не благодарила. Считала само собой разумеющимся. А Лиля… Лиля благодарила, но с детской непосредственностью, без этой вечной тени страха в глазах.

Полина же… смотрит так, словно сейчас расплачется. Словно я делаю что-то особенное, когда я не делаю ровным счётом ничего. И я тороплюсь скрыться от этого чувства собственной гадливости. Потому что неожиданно хочется сделать куда больше, лишь бы не видеть страха и затравленности, плещущихся в глубине этих бездонных голубых глаз.

К вечеру тишина в доме, наконец, становится привычной, но от этого не менее гнетущей. Теперь это не тишина пустых комнат и одиночества. Это тишина её присутствия. Призрачного, но ощутимого. Как лёгкий, едва уловимый запах чего-то чужого – шампуня, дезодоранта, незнакомых духов. Даже если приятный, менее чужим и посторонним он от этого не становится.

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом – вечерняя Москва, тысячи разноцветных огней гирлянд, бьющая ключом жизнь. Моя жизнь – в этом кабинете, в этих бумагах, в этом доме-крепости, где теперь поселилась посторонняя, незнакомка. Привидение с голодными испуганными глазами. И там, за горизонтом – бой, который я проигрываю.

Спускаюсь на кухню. Автоматически открываю винный шкаф. Выбираю бутылку бордо – крепкого, терпкого. То, что нужно сегодня. Наливаю бокал. Иду в гостиную, сажусь в кресло у окна. Гашу верхний свет. Остается только свет от города за окном и маленькая лампа на столике. Пью. Алкоголь обжигает горло, растекается теплом. Ненадолго притупляет острые углы.

Мысли возвращаются к Полине. К её “проблемам”. Пьяный отчим. Пьяная мать. Драки. Побег. По меркам моего мира – детские страшилки. Примитив. Грязь. Но почему-то именно эта примитивная грязь кажется… настоящей. В отличие от моей изысканной, дорогостоящей грязи – измен (Софии, моих – неважно), финансовых махинаций (все так делают), циничных сделок под маской брака, словесных дуэлей, где ранят не кулаками, а холодным расчётом и угрозами. Её боль – физическая, осязаемая. Моя – как ржавчина, разъедающая душу изнутри, незаметно, но неумолимо.

Бокал кончается, и я обновляю его.

Я представляю её в том дурацком свитере. Худую. Слишком худую. Как она сжималась, когда я повысил голос утром. Как она чуть не прыгнула к потолку от раздавшегося звонка телефона. Это не был страх передо мной. Это был рефлекс. Привычка к агрессии. Как у загнанного зверя. И это… это вызывает не раздражение. Это вызывает… что? Неловкость? Чувство вины? Нет. Не вины. Скорее… досаду. Досаду на то, что мир так устроен. Что есть вот такие Полины, которых ломают в их же домах. И есть я, который ломает всё вокруг себя, пытаясь построить что-то нерушимое, но терпит крах.

Делаю ещё глоток вина. Оно уже не обжигает. Тепло разливается по телу. Расслабляет. Мысли становятся менее острыми, более плавучими.

“Она не должна страдать”.

Мысль приходит неожиданно. О ком? О Полине? Да. Она уже достаточно настрадалась. Здесь, в моем доме, она должна чувствовать себя… в безопасности. Хотя бы на время. Это минимум, что я могу сделать. Не ради неё. Ради… приличия. Ради того дурацкого чувства ответственности, которое не дает мне вышвырнуть её на улицу. Или… или потому что в её страхе и попытках быть невидимкой я вижу что-то… знакомое? Отголосок собственной изоляции?

Чёрт. Вино. Оно размягчает мозг. Надо закругляться.

Встаю. Немного покачиваюсь. Да, перебрал. Усталость даёт знать. Усталость и голод.

Иду на кухню, чтобы помыть бокал. Прохожу мимо гостевой комнаты. Дверь закрыта. Под дверью – узкая полоска света. Она не спит. Что она делает? Читает? Плачет? Дрожит от страха, боясь, что я сейчас ворвусь? Абсурд.

Мою бокал. Холодная вода немного бодрит меня. Но неожиданно бокал выскальзывает из рук и разбивается о раковину с громким звоном. Я тщательно собираю осколки. Протираю раковину. Вытираю руки. Поворачиваюсь… и замираю.

Она стоит в дверях кухни. Всё в том же свитере, джинсах. Босиком. Волосы растрёпаны, лицо бледное, в освещении тусклой подсветки холодной светодиодной лампы над плитой. Глаза огромные, перепуганные.

– Глеб Викторович? – шепчет она. – Я… я слышала шум. Вы… всё в порядке?

Она слышала шум. Как я, пьяный хозяин, брожу по своему дому. Бью посуду. И вышла проверить. Эта маленькая худая мышка рискнула высунуться из своей норы. Потому что… испугалась за меня? Или что я что-то разбил и могу пораниться? Или что могу причинить ей… что-то? Неважно. Факт: она здесь. Стоит. Смотрит на меня с этой смесью страха и… заботы. Нелепо.

Я смотрю на неё. На её босые ноги на холодном полу. На этот дурацкий свитер. На её лицо – молодое, испуганное, но в тусклом свете кухни кажущееся… нежным, хрупким, с изящными чертами. Настоящим. В отличие от выверенных до миллиметра образов Софии, от напускной уверенности Лили. Здесь, сейчас, передо мной – просто человек. Уязвимый. Как и я.

И вдруг, на волне усталости, выпитого вина и этого нелепого момента, слова вырываются сами, прежде чем мозг успевает их отфильтровать:

– Не спится? – спрашиваю я. Голос звучит хрипло, но без привычной резкости. – Вы голодны? Я… – я делаю паузу, глоток воздуха, – я тоже не могу уснуть. Не люблю есть один. Может… поужинаем? Что-нибудь простое. Я сейчас приготовлю.

Она замирает. Глаза становятся ещё больше, если это возможно. В них – полное непонимание, шок. Как будто я предложил ей полететь на Луну.

Я жду. Мозг трезвеет мгновенно. “Что ты наделал, идиот?” – кричит внутренний голос. Но отступать поздно. Слово ведь не воробей. И почему-то… я не жалею. Может, потому что вижу в её глазах не страх, а чистое, детское изумление. Или потому что сам устал от этой тишины, от одиночества в собственном доме, от вечных перебранок и невозможности довести решение до конца в сжатые сроки.

Она молчит. Секунду. Две. Потом медленно, очень медленно кивает.

– Я… я помогу, – шепчет она.

И в этот момент, глядя на её растерянное лицо, освещенное тусклым светом ночника, я понимаю, что только что открыл ящик Пандоры. Переступил невидимую черту. И что бы ни было дальше – назад пути нет.

Глава 5. Полина

Его предложение “Поужинаем?” повисает в напряженном воздухе между нами, тяжелое, нереальное, как галлюцинация от голода или страха. Я стою в дверях кухни, ощущая холод паркета под босыми ногами, и не верю своим ушам. Он только что… предложил мне ужин? Он? Глеб Викторович Пронский, который вчера смотрел на меня как на пятно на своем безупречном паркете, который требовал вести себя как приведение? Который только что пил вино в темноте, казалось, растворяясь в собственной тоске?

Мой мозг лихорадочно ищет подвох. Ловушка? Проверка наглости? Или… или он действительно просто не хочет есть один? Устал от одиночества? Как я. Всегда.

– Я… я помогу, – срывается с моих губ шепотом, прежде чем я успеваю подумать. Страх кричит: “Откажись! Беги!”, но что-то другое, новое и опасное, тянет меня вперёд. Любопытство? Жажда хоть капли нормальности в этом сумасшедшем калейдоскопе событий? Или… тот самый взгляд, который он бросил на меня минуту назад? Не ледяной, а… усталый. Человеческий.

– Отлично, – он кидает короткий кивок, уже поворачиваясь к огромному холодильнику. Его движения чуть менее уверенные, чем обычно. Причина в выпитом вине? Возможно. – Что любите? Омлет? Пасту? Или просто яичницу?

Яичница. Простая, добрая, старая, как мир, яичница. Самая “домашняя” еда. То, что мама иногда делала мне в свои редкие “трезвые” утра, до того, как всё окончательно пошло под откос.

– Яичница… – говорю я, подкрадываясь к нему осторожно, совсем как к спящему льву. – Яичница – это… это здорово.

– Яичница так яичница, – он достает коробку с яйцами, пакет ветчины, сыр, пучок зеленого лука. Кладёт всё на остров. – Вы умеете разбивать яйца?

Вопрос такой простой, бытовой, что он сбивает меня с толку. Разбивать яйца? Конечно, умею! Это же…

– Да, – киваю я, чувствуя, как жар разливается по щекам. Беру яйцо. Оно прохладное, гладкое. Концентрируюсь, стучу им о край миски. Аккуратно разламываю. Желток падает целым. – Вот.

– Виртуоз, – в его голосе мелькает что-то тёплое. Ирония? Не могу разобрать. Он ставит сковороду на плиту, включает конфорку. – Я займусь жаркой. Вы – нарежьте ветчину и лук. Мелко. И сыр потрите. Тёрка там, в ящике.

Он указывает жестом. Я киваю, рада иметь задание. Найти нож, доску, тёрку. Простые действия успокаивают. Отвлекают от безумия ситуации: я, Полина из дома с вечными пьяными скандалами, стою на кухне миллионера и режу ветчину, пока он готовит нам ужин. Сюрреализм какой-то!

Тишина наполняется звуками: шипение масла на сковороде, стук ножа по доске, скрежет тёрки, когда я провожу по ней сыр. И наше дыхание. Его – ровное, чуть тяжеловатое. Моё – всё ещё сбивчивое.

– Лиля… – начинаю я, не поднимая глаз от лука, – она… она часто готовит? С вами?