Мои нежные кузины

– Жаль, вытереть нечем… – вздохнула она, когда я закончил.

И тут меня осенило. Без раздумий, движимым порывом галантности, переходящей в безумие, я стянул с себя свою ситцевую косоворотку.

– Вот! Моя рубаха!

Она широко раскрыла глаза, потом рассмеялась – звонко и одобрительно. Я аккуратно, нежно обтер её ногу мягкой тканью, впитывая влагу и ощущая под тканью каждый изгиб. Затем она обула туфельку. Мы повторили весь ритуал со второй ногой. Когда всё было закончено, и она, притопнув, стояла обутая передо мной, я натянул обратно влажную, холодную рубашку, прилипшую к телу. Она пахла теперь речной водой и… едва уловимым, цветочным ароматом её кожи.

– Алексей, – сказала Машенька, подходя совсем близко. Её глаза сияли в полумраке. – Вы поступили как самый настоящий рыцарь из старой баллады. Так самоотверженно… Как же мне вас отблагодарить?

Прежде чем я успел что-то вымолвить, она встала на цыпочки и, обняв за шею, звонко чмокнула меня в самую щеку. Её губы были мягкими и горячими. Мир поплыл у меня перед глазами.

Обратный путь стал для меня блаженным забытьем. Мы шли, взявшись за руки, и она без умолку болтала, а я лишь кивал, всё ещё чувствуя на щеке призрак её поцелуя и влажную прохладу рубахи на груди, напоминавшую о другом, не менее волнующем прикосновении.

– И ни одного чертика не встретили! – радостно заключила она, переступая порог усадьбы.

Чертики, однако, забегали в глазах у Зинаиды, когда за вечерним чаем Машенька, сияя, принялась делиться впечатлениями.

– …и представь, Зиночка, наш Алёша был не просто телохранителем! Когда я замерзла и испачкала ноги, он не только помыл их мне ледяной речной водой, но и вытер… своей собственной рубашкой! До такой степени был галантен! Это было так трогательно и мило…

Зинаида не проронила ни слова, только брови её поползли вверх, а взгляд, брошенный в мою сторону, стал острым, как сталь. Чаепитие после этого продолжалось в ледяной, тягостной атмосфере.

И вот, уже в сумерках, когда я пытался укрыться в своей мансарде, в дверь постучали резко и властно. На пороге стояла Зинаида.

– Пройдемтесь, Алексей. Нам нужно поговорить.

В тени липовой аллеи она повернулась ко мне, и даже в сгущающихся сумерках я видел её сверкающие глаза.

– Мы же, кажется, договорились, что вы работаете над ролью. Что вы служите мне, вживаетесь в образ, а не устраиваете галантные фарсы для моей легкомысленной сестрицы!

– Зина, но… что такого? Я просто помог. Любой бы на моем месте…

– Да? – её голос стал ядовитым. – Любой стал бы на колени, чтобы вымыть ей ноги? Любой снял бы для этого собственную рубаху? Это, Алексей, не помощь. Это уже что-то из области… чрезмерного подобострастия. Почти что раболепия. И направлено оно не в тот адрес!

Мне стало и стыдно, и обидно одновременно.

– Я не видел в этом ничего дурного…

– Не видели? Ну, тогда вам стоит пересмотреть свои взгляды. И свое поведение. Просить прощения вы должны, стоя на коленях. Это будет и по роли полезно, и… справедливо.

Слова повисли в воздухе приказом. В её тоне не было игрового оттенка репетиции, лишь холодная, ревнивая власть. И я, к собственному удивлению, не испытал сопротивления. Тяжесть вины (перед ней, только перед ней!) и странная жажда искупить её, подчинившись, заставили мои ноги согнуться. Я опустился на колени на еще теплую землю аллеи.

– Больше так не делайте, Алексей. Никаких подобных «услуг» без моего ведома и одобрения. Ясно?

– Ясно, Зина. Мне… очень жаль, что огорчил вас.

– Хорошо. На первый раз прощаю, – произнесла она, и в её голосе вновь зазвучали театральные нотки, но теперь смешанные с личным торжеством. – А теперь, для закрепления урока и в качестве тренировки… Целуйте ногу.

И она, уже не как Эмма, а как сама Зинаида Афанасьевна – капризная, властная и невероятно желанная в этот миг, – выставила вперед ногу в тонком шелковом чулке и бархатной туфельке. Не было зрителей, не было сцены. Была лишь густеющая ночь, пение сверчков и её воля, которой я был теперь рад покориться полностью. Я низко склонил голову и, закрыв глаза, прикоснулся губами к её пальцам через шелк, вкладывая в этот жест и покорность, и извинение, и ту странную преданность, что начала во мне пускать корни.

– Да, – тихо, с одобрением произнесла она над моей головой. – Именно так. Очень убедительно. Я думаю, у нас с вами, Алексей, получится нечто замечательное…

И её слова прозвучали не как надежда, а как предсказание, от которого по спине пробежал сладкий и тревожный холодок.

Глава 4. Сцены ревности

О, я был слеп и наивен, полагая, что наша вечерняя сцена с Зинаидой осталась тайной для мира. Но мир, как оказалось, был мал, а уши и глаза у него – зорки. Негодование Машеньки, излившееся на утро, стало для меня громом среди ясного неба.

Едва я открыл глаза, на полу у кровати, словно призрак, белел сложенный вчетверо листок почтовой бумаги с монограммой. Сердце упало. Развернув его дрожащими пальцами, я увидел размашистый, нервный, местами кляксы от пера почерк, в котором бушевала настоящая буря:

«Алексей!

После вчерашнего дня на мельнице у меня осталось чувство… нет, не просто чувство, а уверенность, что между нами возникло нечто большее, чем простая симпатия. Ваше поведение – эта самоотверженная, почти рыцарская галантность – я восприняла как чистый, искренний аванс. Аванс нашей если не любви, то несомненной душевной близости, того понимания, которое рождается между людьми в тишине старых стен под шум падающей воды.

И что же я вижу тем же вечером?! Я, решившая пройти через сад, чтобы еще раз вспомнить нашу прогулку, становлюсь свидетельницей отвратительного зрелища! Вы – на коленях перед моей сестрой! Вы целуете ей ногу с таким видом, будто это единственное счастье, о котором мечтали всю жизнь!

Как можно быть столь двуличным? Как можно одним днем осыпать знаками внимания одну девушку, вызывая в ней надежды, а следующим вечером – пресмыкаться у ног другой? Это не просто легкомыслие, Алексей, это подлость! Меня переполняет не только горечь, но и жгучее, унизительное чувство ревности. Я чувствую себя обманутой, осмеянной в самых сокровенных своих ожиданиях.

Я требую от вас немедленных и ясных объяснений. Кто вы на самом деле? Галантный поклонник или лживый актёр, готовый играть любую роль ради забавы? Вы обязаны определиться.

Если вы не явитесь сегодня в полдень на ту же мельницу и не дадите мне внятного ответа, то знайте: в моем лице вы обретете не просто равнодушную особу, а безжалостного, непримиримого недруга. Я не стану молчать, и вам будет крайне неуютно в нашем доме.

И ещё. Если в вас есть хоть капля осознания вашей вины передо мной, если вам дорого моё расположение, то встретьте меня там, стоя на коленях. Это будет минимальная плата за причиненную мне боль и доказательство вашего раскаяния.

Жду. Не опаздывайте.

Мария.

P.S. Я серьезнее, чем могу показаться. Берегитесь.»

Письмо жгло пальцы. Каждое слово было уколом. И странное дело – сквозь пафос и юношеский максимализм текста я не увидел каприза. Я увидел боль. И эта боль, причиненная мной этой светлой, жизнерадостной девушке, заставила мою собственную душу сжаться от стыда. Она была права. Своей покорностью Зинаиде я, пусть и по «театральной» необходимости, предал тот хрупкий, чудесный миг доверия, что возник, между нами, у воды. Я должен был загладить эту вину. И если искупление лежало через покорность – я готов был принять его. Это чувство было сродни тому, что я испытывал к Амалии Николаевне, но более личным, более жгучим.

Ровно в полдень я был на мельнице. Мрачное здание встретило меня гулом тишины и запахом сырости. Без малейших колебаний, движимый искренним желанием показать свою виновность и покорность, я опустился на колени на тот самый холодный, неровный каменный пол. Острые сколы и щебень больно впивались в коленные чашечки даже через ткань брюк. Мысль присесть на пятки, чтобы облегчить боль, мелькнула и была тут же отброшена с презрением. Нет. Если уж наказание, то настоящее. Если покорность, то без симуляции. «Стой как следует, негодяй», – сурово говорил я сам себе.

Полчаса ожидания на каменном полу стали пыткой для тела и чистилищем для души. Каждая минута заставляла меня все острее переживать свою «измену» Машеньке и все сильнее желать её прощения.

Наконец, в дверном проеме, очерченная солнечным светом, появилась её фигура. Она вошла не резво, как в прошлый раз, а медленно, с достоинством оскорбленной королевы. Увидев меня на коленях, она остановилась.

– Вижу, вы хотя бы осознали форму своей вины, – прозвучал её голос, холодный и чужой.

– Машенька, я виноват перед вами… ужасно виноват, что огорчил вас, – начал я сбивчиво. – Но виноват не в том, что…

– Если вы не виноваты, то почему тогда на коленях? Разве не должно искреннее раскаяние идти изнутри, а не по приказу?

– Оно изнутри! Я на коленях, потому что вы приказали, а я готов выполнить любой ваш приказ. Вы… вы же девушка. А значит, я должен вам подчиняться. Должен.

– Ах, вот как? – в её голосе зазвенела горькая ирония. – Значит, этот прекрасный принцип распространяется и на мою сестру? Вы и ей так же «должны подчиняться»?

– С Зинаидой… это другое. Мы репетируем. Я подчиняюсь ей по роли.

– По роли? – она резко шагнула ко мне. – Значит, вчера вы целовали ей ногу тоже «по роли»?

– Совершенно верно! Клянусь! Это сцена из пьесы. Граф Солтык…

– Не клянитесь! Я вам не верю. Это ложь!

– Ей-богу, нет! Спросите у Зинаиды!

– Чтобы я стала у неё что-то спрашивать о вас?! – вспыхнула она. – Так это всё по сценарию? Это не вы, а ваш граф?

– Ну да! Именно граф поклоняется Эмме.

– А вы бы лично, Алексей Горецкий, стали бы целовать ноги Зинаиде, если бы не эта дурацкая пьеса?

– С чего бы это? – искренне удивился я.

– С того, что она вам нравится! Вы ею пленены, как и все!

– Машенька, – тихо, но очень четко сказал я, глядя ей прямо в глаза, – вы мне нравитесь.

Она замерла.

– Правда?

– Конечно, правда. Разве вы не почувствовали этого здесь, в прошлый раз? Разве я мог бы так… так служить вам, если бы вы были мне безразличны?

Её лицо смягчилось, в глазах мелькнула надежда, но тут же вновь вспыхнула ревность.

– Хорошо. А вы могли бы мне целовать ноги? Уже не по сценарию. Просто потому, что я вам нравлюсь, и потому, что вы виноваты передо мной?

– Я был бы… безмерно счастлив, – выдохнул я, и это была чистейшая правда.

– Тогда вот, – она деловито подошла к старому жернову, лежащему в стороне, и уселась на него, как на трон. Затем, с вызывающей медлительностью, закинула ногу на ногу и, не спуская с меня взгляда, сняла с той ноги, что повисла в воздухе, легкую туфельку. Она упала на камень с тихим стуком. – Целуйте. Немедленно. И пусть в каждом прикосновении будет и ваше раскаяние, и ваше… обожание.

Я подполз на коленях по холодному камню. Передо мной, в полумраке, сияла ее босая ступня – та самая, которую я омывал. Теперь она была чистой и казалась хрупкой, совершенной. Я не просто наклонился. Я припал. Мой первый поцелуй упал на подошву, чуть шершавую от дороги, – это был поцелуй покорности и вины. Второй – нежнее, на свод стопы – поцелуй прощения. Третий – на пятку, с трепетом. Затем я, словно в молитве, начал покрывать мелкими, нежными, бесконечно почтительными поцелуями каждый пальчик, чувствуя под губами их тепло и форму. Я целовал долго, самозабвенно, забыв о времени, о неудобстве, обо всем на свете. В этих прикосновениях было мое полное подчинение, моё искупление и что-то новое, что рождалось во мне с каждой секундой – ослепительное, всепоглощающее чувство. Это была не просто симпатия. В этом акте безоговорочного поклонения, в этом доверии, которое она мне сейчас, гневно и требовательно, оказывала, я окончательно и бесповоротно влюбился в Машеньку. Её каприз был законом, её обида – моей величайшей болью, а её прощение – единственной целью.

Если бы я знал, что в этот самый момент из-за груды полусгнивших бревен за нами наблюдает пара восторженных детских глаз! Сын кухарки Дарьи, десятилетний Васька, специально посланный Зинаидой «последить, куда они пойдут и что делать будут», не пропустил ни одной детали. И едва мы с Машей, уже примиренными (она позволила мне нести ее туфельки и шла босиком, слегка опираясь на мою руку), направились к дому, он стремглав помчался в усадьбу с подробнейшим докладом.

Гроза разразилась сразу после обеда. За столом Зинаида сидела, словно ледяная статуя, не проронив ни слова, лишь её взгляд, скользящий по мне, был острее ножа. Едва Маша, сославшись на головную боль, удалилась в свою комнату, Зинаида резко встала.

– Алексей, за мной. Немедленно.

Она повела меня не в сад, а прямо в свою девичью комнату – место, куда мне, как мужчине, доступ был заказан. Комната была удивительно строгой: мало безделушек, много книг, портрет Бетховена на стене и сильный запах лаванды.

Она захлопнула дверь и повернулась ко мне. На её обычно холодном лице горели яркие пятна гнева.

– Как вы смели?! – прошипела она, едва сдерживаясь от крика. – Я же приказывала вам подчиняться только мне! Это было необходимо для искусства, для погружения в роль! А вы что? Продолжаете пресмыкаться перед этой… этой пустышкой! Вы что, влюбились в неё? Ослепли от её ямочек на щеках?!

– Зинаида, я не понимаю…

– Не притворяйтесь идиотом! – она резко шагнула ко мне. – Про сегодняшний день на мельнице! Мой маленький шпион всё видел. Всё. Вы не просто стояли на коленях. Вы целовали ей ноги. Но не так, как мне – по сценарию, формально! Нет! Вы целовали её ноги, как влюбленный раб! Это возмутительно! Вас следует высечь розгами за такое вероломство!

Мне стало и страшно, и стыдно под этим уничтожающим взглядом.

– Зиночка, простите… Я виноват перед вами. Но Машенька… она мне и вправду нравится…

– А я?! – её крик был полон неподдельной боли и уязвленного самолюбия. – Разве я вам не нравлюсь? Разве я менее красива? Менее достойна поклонения? Я, которая открыла вам высокие идеи, которая руководит вами!

– Вы… вы прекрасны, Зинаида. Вы – как богиня. Строгая, недосягаемая…

– Недосягаемая? – она горько рассмеялась. – Для того, кто ползает на коленях перед моей сестрой? Нет. Теперь вы для меня – предатель. Искупление будет суровым. На колени! На колени, негодный, лживый изменник! Сейчас же!

– Это… это снова по сценарию? – робко спросил я, всё ещё цепляясь за эту соломинку.

– НЕТ! – огрызнулась она. – Это по жизни! На колени передо мной, Зинаидой! И будете целовать мне ноги до тех пор, пока в вашем жалком, ветреном сердце не родится настоящее, а не поддельное чувство ко мне. Пока вы не поймёте, кому на самом деле должны принадлежать!

Она с силой плюхнулась на край своей узкой девичьей кровати, с яростью сбросила изящные бархатные туфельки и, закинув одну ногу на другую, указала на свои босые стопы.

– Начинайте. И не смейте останавливаться, пока я не скажу.

И я припал. Униженный, виноватый, разрывающийся между двумя чувствами, я начал целовать её ноги. Но на сей раз это была не театральная игра. Это было наказание. Искупление. Каждый поцелуй был горек от сознания своей двойной вины – перед Машей за то, что сейчас делаю это, и перед Зинаидой – за то, что сделал это с другой. Я целовал долго, монотонно, покорно. И постепенно, сквозь горечь унижения, стало проступать иное. Я чувствовал под губами изящество её стопы, тонкую кость, запах лаванды и теплой кожи. Я видел её разгоряченное, властное лицо сверху, её полуприкрытые глаза, в которых гнев медленно сменялся странной, задумчивой удовлетворенностью. И в этой полной, абсолютной власти, в этой требовательной, не терпящей соперничества силе была своя страшная, магнитная красота. Она требовала всей души, без остатка. И в какой-то момент, на сотом, может быть, поцелуе, когда губы онемели, а колени горели, я с ужасом и восторгом осознал, что влюбляюсь и в неё. Не вместо Маши, а вместе с ней. В её силу, её волю, её неистовое желание владеть и властвовать. Я стал пленником двух королев, и разорвать эти путы уже не было ни сил, ни желания.

Глава 5. Награда и наказание

Да, я влюбился. Сразу и безвозвратно в двух. Это было безумие, но в этом безумии была своя безупречная, мучительная логика. Я был готов служить им обеим, раствориться в этом служении, как два потока сливаются в одну реку, несущую меня в неведомые края. И у той, и у другой были ножки неземной красоты, но как разные инструменты в оркестре страсти. Зинаида – с узкими, аристократическими подошвами, высоким подъемом и длинными пальцами, ноги-стрелы, точные и холодные, способные лишь милостиво даровать прикосновение. Машенька – с аппетитными, круглыми пятками, пухлой подушечкой стопы и короткими, миловидными пальчиками, ноги-облака, мягкие, теплые, манящие утонуть в их неге. И те, и другие заслуживали миллиона поцелуев, и мое сердце разрывалось, мечтая посвятить им всю жизнь.

Но как существовать в этом двоевластии? Улыбнешься Машеньке – и тут же ощутишь на себе ледяной, ревнивый взгляд Зинаиды, пронизывающий до костей. Поспешишь выполнить поручение старшей – и увидишь, как веселое личико младшей мгновенно омрачается обидой, а в глазах вспыхивает огонек гнева. Я метался, как загнанный зверь между двух костров, и каждый был и сладок, и горяч.

Эти мысли терзали меня и той ночью, когда я, разметавшись на постели в своей мансарде, ворочался и не мог сомкнуть глаз. Лунный свет, проникавший сквозь полукруглое окно, заливал комнату призрачным серебром. И вдруг – тихий, едва различимый звук: не стук, а скорее царапание ногтями по дереву. Сердце замерло. Я приподнялся на локте. Снова: скреб-скреб у самой двери. Бросив взгляд на дверь, я бесшумно сполз с кровати. На мне была лишь легкая пижамная курточка и штаны. Подойдя к двери, я затаил дыхание и медленно, беззвучно повернул ключ, приоткрыв створку на палец.

Из непроглядной, густой темноты коридора в полосу лунного света, падавшую из моей комнаты, проскользнуло, словно призрачное видение, девичье тело в ночной сорочке. Тончайший батист, почти прозрачный в этом свете, обрисовывал каждый изгиб юной фигуры. Это была Машенька. Длинные, распущенные медные кудри волной спадали на плечи.

– Тссс… – её палец, прохладный и мягкий, лег на мои губы. Глаза её блестели в полумраке, как у кошки. – Ни звука. Не разбуди никого. Особенно Зину. Я… я к тебе.

Она просочилась в комнату, и я тут же закрыл дверь, повернув ключ. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди.

– Хорошо… – прошептал я.

С того самого дня на мельнице, после моего признания, она перешла со мной на «ты», и это «ты» звучало теперь как высшая степень доверия и интимности.

– Если ты меня любишь, – начала она шепотом, подходя так близко, что я чувствовал тепло её тела и запах сонного, цветочного одеколона, – то должен любить по-настоящему. Во всем. Я придумала, как.

– Как? – едва выдохнул я.

– Вот смотри. Я сейчас лягу на твою постель… – она томно провела рукой по одеялу, – а ты станешь на колени и будешь целовать меня. Всю. Начиная с ног и… куда я скажу. Это будет твоя ночная молитва мне. Согласен?

Голос её был тихим, но в нем звучала неумолимая, капризная власть. Я мог только кивнуть, потеряв дар речи.

Она улыбнулась своей победной, с ямочками улыбкой и, плавным движением, упала на мою постель ничком. Лунный свет ложился на её спину и ноги сквозь тонкую ткань. Затем, не глядя на меня, она лениво, соблазнительно подтянула подол сорочки вверх, обнажив ноги до самых колен. Они были ослепительно белыми в лунном свете.

– Начинай. С пальчиков на ногах. И не торопись, – прозвучал её приказ, уже лишенный шепота, полный уверенности.

Я опустился на колени у изножья кровати, чувствуя, как пол холоден, а внутри все пылает. Первое прикосновение губами к её мизинцу было подобно причастию. Я целовал каждый пальчик медленно, благоговейно, ощущая под губами их совершенную форму, теплоту, легкий солоноватый вкус кожи. Затем перешел к подошвам – целовал свод, пятку, вновь возвращался к пальцам, покрывая их мелкими, нежными поцелуями.

– У меня красивые пятки? – вдруг спросила она, слегка повернув голову на подушке.

– Да… невероятно… самые красивые на свете, – прошептал я, не отрываясь от своего занятия.

– Я тоже так думаю, – с легким самодовольством произнесла она. – Ладно, поднимайся выше.

Я стал целовать её икры, чувствуя под губами упругие, гладкие мышцы. Потом нашел ямочки под коленями – особо нежные, уязвимые места, и задержался там. Затем, с разрешающим кивком Машеньки, двинулся выше, к бедрам. Ткань сорочки была уже собрана в складки у неё на пояснице. Я целовал через тонкий батист, чувствуя жар её тела. И вот я оказался у той самой предательской складочки, за которой начинались пышные, округлые, запретные холмы.

– Ну, что замер? – её голос прозвучал чуть хрипло. – Целуй там. Я разрешаю.

Она сама резко, с какой-то дерзкой откровенностью, задрала сорочку до самой талии, обнажив свои ягодицы во всей их ослепительной наготе. Лунный свет лежал на них, подчеркивая идеальную, соблазнительную форму двух полных, белоснежных полушарий.

– Господи, какое счастье! – пронеслось в моей воспаленной голове. Я припал к ним, теряя рассудок. Мои поцелуи стали страстнее, менее робкими. Я целовал эту нежную, упругую плоть, вдыхая её сонный, интимный аромат, чувствуя, как она слегка вздрагивает под моими губами. Мне хотелось укусить, сжать, но я сдерживался, помня о своем рабском положении. Это продолжалось несколько блаженных, головокружительных минут.

– Довольно, – наконец сказала она, и в её голосе прозвучала легкая усталость и удовлетворение. – На сегодня хватит. Мне пора.

Она легко соскользнула с кровати, поправила сорочку, и уже через мгновение её фигура растворилась в темноте коридора. Я запер дверь и рухнул на то место, где только что лежала она. Простыня хранила тепло её тела и едва уловимый цветочный след. Заснуть после этого было немыслимо. Я лежал, глядя в потолок, и всё тело мое пело от пережитого.

***

Утро принесло расплату. За завтраком Зинаида была холодна и непроницаема, как алмаз. Едва мы встали из-за стола, она бросила мне короткое: «Алексей, за мной. Новая сцена». И повела меня не в сад, а к каретному сараю – темному, прохладному помещению, пахнущему дегтем, кожей и старым сеном. Солнечные лучи пыльными столбами пробивались сквозь щели в дощатых стенах.

– Сегодня мы разберем кульминационную сцену испытания, – начала она, и её голос звенел металлом. – Граф Солтык должен доказать Эмме, что ради неё он готов на всё, даже на страдание и унижение. Возьмите ту лавку и поставьте посередине.

Я молча подчинился, водрузив тяжелую дубовую скамью в центр сарая. По спине пробежал холодок предчувствия.

– Ложитесь. Лицом вниз. Руки вдоль тела.

Я лег. Дерево было холодным и шершавым под щекой. Зинаида отошла к стене, где висели сбруи и вожжи. Я услышал, как она что-то снимает. Потом её шаги вернулись ко мне.

– Для полного погружения в роль, – её голос прозвучал прямо над ухом, – необходимо прочувствовать всё на себе. Поэтому вы будете связаны. Как пленник. Как жертва.

Ощутив прикосновение грубой, толстой веревки к лодыжкам, я не сопротивлялся. Она туго, со знанием дела, привязала мои ноги к ножкам лавки, затем перекинула веревку через спину, прижав к скамье в районе поясницы, и наконец закрепила запястья. Я был обездвижен. Стыд и волнение смешались во мне в клубок.