Долг крови

– Мадмуазель Аргенти, мы ожидали вас к вечеру. Как и договаривались. Или семейные узы вновь перевесили ваше чувство такта?

– Сестра, – произнесла она, растягивая слово. – Разве кровное родство требует соблюдения формальностей? Или ты, как и столетия назад, прячешься за правилами, когда боишься настоящих чувств?

– Настоящие чувства? – Мавис оставалась неподвижной. – Ты всегда путала чувства с импульсами. И, как вижу, ничто не изменилось.

– В отличие от этого места, – Беатрис бросила оценивающий взгляд на фасад. – Оно, кажется, постарело еще сильнее. Как и ты, дорогая сестра.

– Твоя манера игнорировать прошлое привела к тому, что ты до сих пор скитаешься по чужим домам, Беатрис. Как бродячая артистка, вечно ищущая новую сцену для своих представлений.

– По крайней мере, я не превратилась в музейный экспонат в собственном доме! – вспыхнула Беатрис. – Скажи, Мавис, ты все еще расставляешь цветы в вазах так, как это делала наша мать? Все еще боишься любого намека на перемены?

– Я чту память. В отличие от некоторых, кто предпочитает забыть, откуда он родом. Или ты сама поверила в тот образ оперной дивы, что так старательно создаешь?

Напряжение между сестрами стало почти осязаемым. Беатрис сделала шаг вперед.

– Я создала себя сама! – женщина была на грани истерики. – В то время как ты довольствовалась ролью хранительницы чужих достижений. Скажи, сестра, когда в последний раз ты делала что-то просто потому, что хотела, а не потому, что так положено?

– А когда в последний раз ты задумывалась о последствиях своих желаний? – голос Мавис оставался ровным, но в нем появились стальные нотки. – Или ты забыла, чем закончилась твоя последняя… импульсивная выходка?

Беатрис побледнела, ее глаза сузились.

– Это ниже тебя, Мавис. Намного ниже. Но что поделать – ты всегда была мастером ударить точно в больное место.

– Просто я помню все, дорогая сестра. И пока я здесь, ты не сможешь притвориться, что прошлого не существует.

На мгновение воцарилась тяжелая тишина, полная вековой неприязни и обид, которые за столетия никуда не исчезли, а лишь закалились, как сталь.

Взгляд Беатрис, скользивший по фасаду, внезапно резко остановился. Будто хищник, уловивший движение в траве. Её глаза сузились, а на лице застыло выражение острого интереса. Она рассматривала Кассиана, который в двадцати шагах от нее, стоя на небольшом возвышении, с чертежами в руках указывал группе рабочих на детали отделки западного крыла. В его позе читалась профессиональная собранность и глубокая вовлеченность в работу, так контрастирующая с утренней сонной суетой вампирской прислуги.

– Началось…– тихо, себе под нос, сказала Мавис.

Из полумрака парадных дверей бесшумно возникла высокая фигура Ричмонда. Он замер на верхней площадке лестницы, вальяжно опершись плечом о косяк. Темный шелковый халат был небрежно подпоясан, из-под расстегнутого ворота виднелась рубашка. В обычно безупречно уложенных волосах сегодня пряди выбивались, но в глазах горел теплый огонек – редкое выражение для его строгого лица.

– Тетя Беатрис! – его голос прозвучал искренне радостно. Он быстро спустился по ступеням, на мгновение задержавшись около Мавис с холодным кивком, и направился к гостье с распростертыми объятиями. – какая прекрасная неожиданность! Я так соскучился.

Беатрис ответила ему сияющей улыбкой и было видно, что вся её злость от разговора с Мавис испарилась.

– Племянник, дорогой мой! Я не могла дождаться вечера. Эти стены становятся такими холодными без тебя.

Они обменялись легким поцелуем в щеки, тогда как Мавис наблюдала за этой сценой с каменным лицом, пальцы её судорожно сжали складки платья.

В этот момент Кассиан, услышав голос Ричмонда, поднял голову от чертежей. Его лицо озарилось теплой улыбкой. Он не спеша направился к ним.

– Тетя, ты ведь помнишь Кассиана?

Беатрис оценивающе посмотрела на юношу.

– Как можно забыть. Весь свет говорит о масштабной реконструкции Ноктюрна. Довольно амбициозный проект для… смертного архитектора.

– Беатрис, если бы ты была здесь чаще, то могла бы наблюдать, как готические элементы гармонично сочетаются с современными решениями. – Со спокойной улыбкой ответил Кассиан. – Ричи обладает удивительным чутьем в вопросах архитектурной гармонии.

– Я удивлена, что мой племянник в кое-то веки выбирается из своего кабинета. – Рассмеялась Беатрис.

Ричмонд одобрительно кивнул.

– Хотя Кассиан до сих пор не разделяет мой энтузиазм по поводу витражей в восточном крыле. Он считает, что они нарушают целостность восприятия фасада.

– Потому что архитектура, это не только красота, но и структурная логика, – мягко парировал Кассиан, показывая на чертежи. – Твои витражи прекрасны, но они требуют укрепления несущих конструкций.

– Ах! Оказывается, мой племянник умеет выращивать не только ядовитую гадость, но и придумывать дизайны! – Беатрис наблюдала за их профессиональным диалогом, в её глазах вспыхнул заинтересованный огонек. – Маркиз де Ланселот как-то упоминал, что интересуется современными реставрационными технологиями. Возможно, он мог бы оценить вашу работу.

Ричмонд на мгновение замер, но Кассиан продолжил спокойным тоном:

– Архитектура должна служить прежде всего тем, кто живет в этих стенах. Наша задача – сохранить душу Ноктюрна, придав ему новую жизненную силу.

– Именно так, – Ричмонд выдохнул, и его плечи расслабились. – И в отличие от некоторых, мы предпочитаем следовать исторической достоверности, а не сиюминутным тенденциям.

Беатрис замерла, понимая, что все ее попытки направить разговор в другое русло разбиваются о стену их профессиональной увлеченности.

– Пойдем, я покажу тебе новые витражи, – Ричмонд мягко взял тетю под руку, но перед тем, как уйти, обернулся к Кассиану. – Встретимся в библиотеке через час? Нужно обсудить укрепление балок под восточной галереей.

– Даже перед праздником работаете. – вздохнула Беатрис.

– Конечно, – ответил Кассиан, делая пометку в своих бумагах. – Я как раз подготовил расчеты по нагрузке.

Когда Ричмонд и Беатрис удалились, Мавис все ещё стояла на своем месте. Её взгляд встретился с взглядом Кассиана, и впервые за долгое время в её глазах читалось что-то помимо враждебности.

Библиотека была сердцем поместья – просторный зал с дубовыми панелями до самого потолка, где под темным резным сводом теснились тысячи томов в кожаных переплетах. Воздух был густым и сладковатым от запаха старой бумаги, воска для полировки дерева и едва уловимого аромата засушенной лаванды. Тяжелые бархатные портьеры на высоких окнах были отдернуты, но дневной свет скупо проникал в комнату, тонувшую в торжественном полумраке. Лишь у камина, в котором тихо потрескивали поленья, лежал золотистый круг света от массивной бронзовой люстры.

Ричмонд стоял у камина, его пальцы медленно перебирали корешок старого фолианта. В ушах у него все еще звучал мягкий тембр голоса Кассиана, их утренний разговор, затянувшийся далеко за пределы обсуждение укрепления балок. На губах играла легкая, почти неуловимая улыбка.

Тишину нарушил знакомый мягкий шаг. В дверном проеме, окутанный тенью высоких стеллажей, стоял Годрик. Его морщинистое лицо было безмятежным, но в старых глазах таилась глубокая озабоченность.

– Опять застаю тебя здесь одного, мальчик мой, – произнес он тихо, используя свое особенное обращение, которое позволял себе лишь с глазу на глаз. – Утро уже клонится к полудню, а ты все в своих мыслях.

Ричмонд улыбнулся, и его улыбка стала ещё шире.

– Годрик. А ты как всегда правдив, как старые часы. Присаживайся.

Старый управитель медленно подошел, но не сел. Его пальцы с шершавыми, потрескавшимися подушечками провели по резному краю кресла.

– Я принес отчеты по мрамору…-он сделал паузу, его взгляд стал пристальным, изучающим. – и видел, как твой архитектор уходил отсюда. Вы снова много работаете.

В его голосе не было упрека, лишь знакомая Ричмонду отеческая забота, смешанная на этот раз с чем-то еще – с тревогой.

– Мы обсуждали детали реставрации. – ответил Ричмонд, и в его голосе прозвучал непривычный энтузиазм.

Годрик кивнул, его лицо стало серьезным.

– Талант Кассиана, ясен как день. И преданность своему делу… Она читается в каждом его движении. Именно поэтому… – он замолчал, словно борясь с собой. – Именно поэтому я должен сказать то, что сказать не смею.

Ричмонд нахмурился.

– Говори. Мы никогда не церемонились с тобой.

– Присмотри за ним, Ричмонд, – выдохнул старик, и его голос дрогнул. – Не как хозяин за слугой, а… как страж за тем, что может быть утрачено. Огради его. От чужих глаз, от предрассудков, от… прошлого, что не дремлет в стенах этого дома.

– Что ты имеешь в виду? – аристократ выпрямился, его взгляд стал жестким. – Какому прошлому? Ты говоришь загадками, как много лет назад.

– Я говорю о временах, которые лучше не ворошить! – внезапно вспыхнул управитель, в его глазах блеснул настоящий страх. Он понизил голос почти до шепота, шагнув ближе. – я стар. Эти седые волосы – не просто знак возраста. Это следы тех ночей, когда я слушал каждый шорох, боясь за своих господ. И сейчас этот страх вернулся. Будь осторожен, дитя мое. Не только с его безопасностью…-Годрик посмотрел прямо на Ричмонда, и его взгляд был полон безмерной нежности и боли. – Но и со своим сердцем. Оно всегда было твоей уязвимостью. Не позволяй прошлому повториться.

Ричмонд замер, тепло камина внезапно перестало его греть. Он смотрел на старого слугу, который вырастил его, который был ему больше, чем родной, и видел в его глазах отголоски старой, незаживающей раны.

– Это не то же самое, Годрик, – тихо произнес он.

– Надеюсь, мальчик мой, – прошептал старик, поворачиваясь к выходу. Его плечи поникли. – От всей души надеюсь. Но осторожность еще никого не погубила. Забывать уроки прошлого… уже погубила.

Он вышел бесшумно, оставив Ричмонда наедине с гулом в ушах и внезапно нахлынувшим холодом. Спокойствие утра было разбито вдребезги, а в воздухе, казалось, повис невидимы призрак, пахнущий пылью и старой кровью.

Кабинет Кассиана утопал в привычном творческом беспорядке. Пыльные солнечные лучи выхватывали из полумрака разбросанные чертежи, макеты из дерева и потрепанные свитки пергамента. Воздух был густым от запаха старой бумаги, лака и древесины. Кассиан, в своей простой рабочей рубашке, стоял у мольберта, целиком погруженный в решение сложной архитектурной задачи. Его сосредоточенность была такой глубокой, что он не сразу услышал скрип открывающейся двери.

В проеме возник Филан. Его появление, как всегда, наполнило комнату энергией.

– Кассиан! Отложи свой уголь! – голос Филана звенел беззаботной насмешкой. – Для тебя кое-что прибыло с личного одобрения Его Сиятельства.

Он с легким стуком поставил на край стола, сдвинув папку с эскизами, большой ящик из темного полированного дерева, окованный по углам матовым серебром. Вещь выглядела настолько дорогой и чужеродной в этой мастерской, что Кассиан невольно оторвался от чертежа, с недоумением глядя на него.

– Что это?

– Открывай! – Филан лукаво подмигнул. – Не каждый день наш угрюмый граф лично выбирает ткани и терроризирует бедную мадам Реналин срочными заказами. Кажется, он заставил ее перешивать рукава три раза всё для того, чтобы ты не ударил в грязь лицом на балу сегодня вечером.

Кассиан поморщился. Бал. Он предвкушал это событие с той же радостью, что и визит к зубодержцу. Очередной светский раут, где он, человек и ремесленник, будет чувствовать себя белой вороной среди вампирской аристократии.

– Я не планировал быть в центре внимания. Мой обычный сюртук вполне функционален, – сухо ответил он.

– ”Функционален” – это мягко сказано, – фыркнул Филан. – Ричи, видимо, так не считает.

С неохотой Кассиан подошел и отщелкнул серебряные застежки. Крышка откинулась, обнажив роскошный костюм цвета ночной синевы, бережно уложенный на мягком бордовом бархате.

– Филан, я не могу принять это. Это слишком. Зачем все это? – Кассиан отвел взгляд, чувствуя, как по щекам разливается краска.

– Спроси у него самого. Но, по-моему, ответ лежит на поверхности.

Взгляд Кассиана упал на небольшой кремовый конверт, скрывавшийся в углу ящика. Пальцы слегка дрогнули, когда он взял его и извлек сложенный лист плотной бумаги. Почерк был уверенным, изящным, без единой помарки.

“Кассиан.

Твое присутствие на балу обязательно. И я не позволю, чтобы тебя недооценили.

Р.”

Он замер, перечитывая короткие строки снова и снова. Фраза “не позволю, чтобы тебя недооценили” обретала теперь новый, горьковатый смысл. Ричмонд не просто дарил ему костюм. Он вручал ему щит и оружие. Он заранее вставал на его защиту, бросая вызов обществу, которое, он знал, будет смотреть на Кассиана свысока.

– Он лично просил Реналин подобрать оттенок по цвет твоих глаз, – тихо сказал Филан, наблюдая за его реакцией. – Говорил, что-то про “глубину сапфировой ночи”. Кажется, он хочет, чтобы все увидели в тебе не только искусного архитектора.

Слова Филана обрушились на него новой волной. Это была уже не просто защита. Это было пристальное, личное внимание. Жест, в котором сквозил не просто расчет покровителя, а нечто более теплое, более глубокое. Его обычная сдержанность треснула, обнажив смесь смятения, неловкости и странной, трепетной надежды.

– Передай Ричмонду… что я ценю его… заботу, – тихо проговорил он, отводя взгляд.

– Вот и славно! – Филан хлопнул его по плечу, возвращаясь к своей веселой манере. – А теперь примерим? Мадам Реналин будет меня проклинать, если хоть одна складка ляжет неидеально. Приказ графа, знаешь ли!

Кассиан лишь кивнул, ни в силах вымолвить ни слова. Его пальцы снова коснулись ткани костюма, но теперь это прикосновение было наполнено новым смыслом. Он чувствовал себя одновременно и защищенным, и уязвимым перед этим неожиданным проявлением заботы, в которой ему слышалось тихое, скрытое признание.

Изабель стояла перед зеркалом, её бледные пальцы с отвращением перебирали платья. Каждое прикосновение к ткани заставляло её морщиться, будто она касалась чего-то нечистого.

– Это отдает человеческим потом, – её голос был тихим и режущим, словно удар хлыста по обнаженной коже. Она швырнула платье из нежно-голубого шелка на пол. – Пахнет страхом и нищетой тех, чьи жалкие пальцы его шили. Уберите.

Она взяла следующее – темно-багровое, цвета запекшейся крови.

– Этот… приемлем. Хотя ни один из этих смертных не достоин лицезреть его. Их глаза оскверняют все, на что падает их жалкий взор.

Её холодный взгляд скользнул по замершим служанкам, заставляя их инстинктивно съежиться.

– Ричи снова опозорит наш род сегодня. Он будет выставлять напоказ своего фаворита. Этого… Кассиана. – Она произнесла имя с таким презрением, будто это было название болезни. – Он позволит этому червю разгуливать среди нас, как равному.

Энни, стараясь угодить и смягчить гнев госпожи, подобострастно прошептала, не поднимая глаз:

– Господин Ричмонд так… милостив к простым людям, госпожа. Его исцеления…

– Милостив? – Изабель повернулась к ней с такой скоростью, что та отшатнулась. В глазах вампирши вспыхнули искорки. – Он унижается1 Он, чья кровь древнее их жалких королевств, ползает в грязи, исцеляя ваши скотские болезни! Он мог править вами! Продиктовать вам свою волю! Но он предпочитает быть ваши слугой! Лекарем для скота! И все это – ради одобрения этого… этого смертного архитектора!

Дыхание юной госпожи стало прерывистым. На лице отразилась смесь ярости, обиды и непонимания. Девушка всегда ставила традиции семьи превыше всего, как и учила её мать. Она была гордой, своенравной, но искренне любила каждого члена семьи, хоть и её действия обычно говорили об обратном. Изабель просто хотела вразумить Ричмонда, что в этом плохого. Со всеми бывает, и даже её исключительный старший брат не защищен от ошибок.

Сара, самая молодая и глупая из служанок, не удержалась и пробормотала, глядя в пол:

– Но… разве помогать людям не благородно? Спасать жизни… И господин Кассиан, он же помогает ему… они вместе творят добрые дела…

Воздух в комнате застыл. Запах страха стал гуще, слаще, отвратительнее. Изабель замерла. Её идеально бледное лицо стало абсолютно бесстрастным, словно маска из белого мрамора.

– Ты… – её шепот был страшнее любого крика, он словно шел из-под земли. – Ты только что сравнила нас? Нашу древнюю кровь… с этим бренным отребьем?

– Нет, госпожа! Я не это имела в виду! Я.…– Сара затряслась, по её лицу потекли крупные слезы. Аромат её страха стал невыносимым.

– Молчать, тварь! – Изабель двинулась к ней так быстро, что глаз не успел уловить движение. Она оказалась перед Сарой, не сделав и шага. – Вы скот! Вы плодитесь и умираете, и весь ваш век – это жалкая вспышка между двумя тьмами! Ваши жизни не стоят и капли нашей крови! А он… мой брат… он тратит на вас силы, которые должны принадлежать только нам! И этот Кассиан… этот червь, ползающий в пыли… он вполз в его душу и отравляет её своим смертным тлением!

В звенящей тишине будуара резко прозвучал сухой, костяной щелчок. Это не был обычный человеческий удар. Воздух сгустился и замер на мгновение, прежде чем рука Изабель, бледная, холодная, как сама смерть, метнулась вперед.

Движение было столь стремительным, что увидеть можно было лишь смутную полоску в воздухе. Ладонь, казавшаяся хрупкой и изящной, со страшной нечеловеческой силой обрушилась на щеку служанки. Но это был не просто удар. В момент соприкосновения на коже девушки расцвел призрачный, ледяной узор – магия, смешанная с вампирской мощью.

Звук удара был странно приглушенным, словно ударяют по мешку с костями. Сара даже не вскрикнула. Ее тело, легкое и безвольное, оторвалось от пола и понеслось к стене, как кукла, брошенная разгневанным ребенком. Полет был быстрым и неотвратимым.

С глухим, отвратительным стуком она врезалась в резные панели стены. Хруст костей прозвучал приглушенно, но оттого не менее жутко. На позолоте и темном дереве остался влажный, алый след. Тело служанки осело на пол, безжизненной куклой с неестественно вывернутой шеей.

Графиня же, не дрогнув, медленно опустила руку. Её глаза, холодные, как агаты, без тени эмоций смотрели на результат своей вспышки. На ее идеальной, белой коже не было ни капли крови, лишь легкая дымка магического инея таяла вокруг её костяшек. В воздухе запахло медью, морозом и разряженной магией. Графиня вновь направила руку в сторону девушки. По ее пальцам потекли языки пламени, тело девушки вспыхнуло и в момент исчезло.

– Чего глазеете?! – крикнула на служанок Изабель. – Нам все еще нужно выбрать платье.

Девушка развернулась. Звонко стуча каблуками, прошла к кушетке и усевшись, прикрыла глаза. Юная графиня задумалась о том, что было сказано, что нет, а что хотелось бы сказать, но, к сожалению, не под стать леди. Сожалела ли она из-за содеянного, определенно нет. Никакая служанка, нет… никакой человек, не смеет что-то говорить о ней. Изабель Варгас идеальна. Её решения, её деяния, её магия… Все, абсолютно все, идеально. А вот её брат, определенно, глуп.

У Ричмонда, по её мнению, было все о чем только можно желать. Он был наследником знатного рода, сильным волшебником, неописуемым красавцем. В этом огромном мире он был одним из тысячи аристократов, но не одним из миллионов обычных существ. И это уже должно было его радовать. Изабель восхищалась Ричмондом, давно, в детстве, но никогда это не признает. У него, по её мнению, было столько возможностей. Не считая, уже довольно удивительной, возможности продолжить род, а со всей характеристикой брата, Иза знала, что у него будет прекрасная и такая же сильная супруга, дети. Он мог бы стать сильным алхимиком, продолжить учиться или начать преподавать в какой-нибудь из магических школ.

Но все это было глупо и не важно. Брат выбрал людей. Глупых, слабых, жалких существ. Он помогал им, лечил, думал о том, как сделать их жизнь лучше. Вампир, что милосерден к людям. Изабель не одобряла его стремлений, но снисходительно кивала, надеясь, что брат одумается.

Все оборвалось в один момент. В тот самый момент, когда в их поместье прибыл молодой архитектор. Кассиан, так его звали, вроде бы. И показалось, что Ричмонда уже не вернуть. Хотя, к сожалению, так и было.

Изабель сделала глоток из своего бокала. Испуганные служанки отмерли и в тот же момент метнулись к платьям.

Взгляд юной графини упал на единственное нетронутое служанками платье, висевшее в самом темном углу гардероба.

Абсолютно черное. Траурное. Бархат, поглощающий свет. Платье, в котором она была на похоронах своего дедушки. Последнего, кто в их роду никогда не опускался до общения со смертными.

Изабель выпрямилась. Вся буря уже давно улеглась, сменившись леденящим, абсолютным спокойствием. Решение было принято.

– Все, – сказала она безразличным, мертвым тоном. – Все остальное – компромисс с грязью. Наденьте это.

Служанки, дрожа, подошли. Они облачили её в черный бархат. Тяжелая, густая ткань скрыла все изгибы ее тела, превратив в строгий, безличный угрожающий силуэт. В монумент их древности и превосходства.

Она подошла к зеркалу. Перед ней стояла не девушка, а воплощение древней крови – холодное, безжалостное, чуждое всему человеческому. Её бледное лицо казалось маской, плавающей в море тьмы.

– Идеально, – прошептала она, и в уголках её губ дрогнуло подобие улыбки. – Пусть веселятся в своем бренном мире. Пусть восхищаются моим братом. А я приду как напоминание. Напоминание о том, что истинная сила презирает их жалкие жизни. И что некоторые из нас не забыли, кто мы есть.

Она медленно повернулась от зеркала, и её силуэт растворился в сумраке комнаты, словно тень, отбрасываемая угасающей свечой. Битва была объявлена.

Ричи не стоял, а скорее находился в состоянии напряженного покоя, подобно пантере в клетке. Он прислонился к каменному простенку между двумя фамильными портретами, но его поза была неестественно жесткой. Его пальцы, обычно такие точные и спокойные в лаборатории, теперь беспокойно теребили серебряный перстень с фамильным гербом – знак, который он редко носил. Он не видел мрачных лиц предков на стенах; его взгляд, острый и невидящий, был устремлен в пространство, но видящий лишь одну картину: залитый светом бальный зал и в центре его – Кассиан.

Шаги Филана были беззвучными, но Ричмонд почувствовал его приближение по легкому изменению в воздухе, по давно знакомому присутствию. Он обернулся.

– Тебя ищут, – голос Филана был низким, ровным, без тени подобострастия. – Твоя младшая сестра облачилась в траур, словно собирается хоронить чей-то здравый смысл, а не праздновать помолвку. Старшая нервничает. Отец вопрошает о твоем отсутствии. А ты прячешься в тени, как юный новобранец перед первой битвой.

– Я не прячусь, – отрезал Ричмонд, и в его голосе не прозвучала привычная холодность. – Я избегаю… этого цирка. Они смотрят на него, Филан. Как на диковинную игрушку. Каждое прикосновение, каждый взгляд…

Он резко оборвал с силой сжав перстень, так что метал впился в плоть. Для вампира его силы это не могло причинить боли, но было жестом отчаяния.

– Прикосновение? – Филан подошел ближе, остановившись в шаге. Его наблюдательный взгляд скользнул по напряженной спине друга. – Люди жмут друг другу руки, кладут руки на плечи. Это в их природе. Тепло, суета, близость. Они смертны, им свойственно торопиться.

– Они смертны, именно поэтому! – глаза Ричмонда, обычно скрывавшие глубину за маской ученого, сейчас горели холодным красным светом, выдавая внутреннюю бурю. В них не было голода – в них был страх. – Вампиры не понимают хрупкости того, к чему прикасаются! Этот болван Монтегю уже пытался утащить его, чтобы обсудить проект новой конюшни! Конюшни! Он мыслит соборами и небесами, а они… они видят в нем умелого раба! Они будут брать, и брать, и брать, пока от него останется только тень!

Его голос сорвался на шепот, полный такой незащищенности, что Филан едва заметно вздрогнул. Он видел Ричмонда в гневе, в печали, в апатии. Но такой животный, почти панический ужас за другого – это было ново.

– Ричмонд, – произнес Филан мягче. – Он человек. Талантливы, да. Но человек. Он живет в их мире, по их правилам. Ты пригласил его в наше логово, но это не делает его твоей… собственностью. Он может постоять за себя.

– Нет! – это было не слово, а вырвавшийся наружу клич, приглушенный, но от этого лишь более яростный. Ричи сделал шаг вперед, и в его осанке его оскале, на миг мелькнувшим на идеальном лице, было что-то первобытное. – Ты не видел, как они на него смотрят! Одни хотят съесть, а другие обладать. Мне страшно! Они раздавят его, просто… по неосторожности. Они сломают его свет, его гений, его… жизнь. И я…

Он задохнулся, не в силах выговорить. Он не смог сказать: “ И я не переживу этого”. Но это висело в воздухе между ними.