Детка! Я сломаю тебя!

Он медленно открыл глаза.

Взгляд его был тяжёлым, хмурым, но уже без той всепоглощающей ярости.

– Милана… – его голос прозвучал низко и устало, – ты меня бесишь…

Я не смогла сдержать широкую, искреннюю улыбку.

Он признавался в чувстве.

Пусть и негативном.

Это было уже что-то настоящее.

– Прекрасно! – сказала я, кивая. – Это лучше, чем, если бы ты меня боялся.

Он демонстративно закатил глаза, отводя взгляд к потолку, и выдохнул с преувеличенным раздражением:

– Интересно, сколько раз повторить, что я вообще ничего не боюсь.

И тут меня накрыл импульс, чистый и безрассудный.

Возможно, это была усталость от напряжения, возможно – желание увидеть в нём не только раненого зверя, но и обычного парня.

Не думая, я сунула пальцы ему под мышки и легонько пощекотала.

– Даже щекоток не боишься? – выкрикнула я, чувствуя, как по его телу прокатилась судорога.

Он дёрнулся, как от удара током, вскочил на ноги и отскочил от кровати, выпалив:

– Твою ж… Щекотки – это запрещённый приём!

Я залилась смехом, настоящим, лёгким, вырывающимся из самой глубины.

Его реакция была такой… человеческой.

Не монстра, а парня, у которого есть уязвимое место.

– Теперь я знаю твоё слабое место, – сказала я, всё ещё смеясь, и поманила его обратно. – Иди сюда, я ещё не закончила.

Он стоял секунду, глядя на меня с гримасой недовольства, но в его глазах не было зла.

Было что-то другое… растерянное и почти смущённое.

Потом, с театральным вздохом, он вернулся и снова опустился на кровать, позволив мне закончить.

И вот, когда я наносила тонкий слой заживляющей мази, уголки его губ дрогнули.

Не в насмешку.

Не в злобе.

Он чуть-чуть улыбнулся, едва заметно.

Но я увидела.

И его глаза, когда я встретилась с ними взглядом, смотрели уже не враждебно.

В них было любопытство.

Глубокое, неподдельное, смешанное с тем же изумлением, что было и у меня.

Он не понимал меня.

Но зато в этом непонимании родилось что-то новое.

Что-то хрупкое, как первый лёд, и опасное, как игра с огнём.

Но я уже не хотела отступать.

Глава 9

Прикосновение – это язык, на котором душа говорит с душой, минуя слова.

* * *

– МИЛАНА —

Я заклеила последнюю полоску пластыря на его брови, мои пальцы слегка дрожали.

Воздух в комнате сгустился, стал сладким и тягучим, как мёд.

Я отстранилась, убрав руки, и тихо, почти не слышно, прошептала:

– Ну вот… Закончила…

Я не решалась поднять на него взгляд.

Он сидел так близко, что я чувствовала излучаемое его телом тепло.

Его дыхание касалось моей кожи.

– Скажи честно, ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Его голос был низким, бархатным, без привычной насмешки.

Просто вопрос.

Прямой и опасный.

Я ощутила, как по лицу растекается горячая волна смущения.

Мой первый порыв был, взять и отшутиться, сделать вид, что это неважно.

Но с ним это не сработает.

Он почувствует фальшь.

Да и зачем лгать?

Из-за дурацкого стыда?

Из-за того, что я до сих пор не знала, каково это, касаться губами мужских губ?

Я собрала весь воздух в лёгких и выдохнула правду:

– Хочу… – мой голос прозвучал как тоненькая ниточка. – Но…

– Но? – он хмыкнул, но в этом звуке уже не было едкости, было ожидание.

– Я ещё этого не делала, так что… – я закусила губу, готовая провалиться сквозь землю, – …может, тебе и не понравится…

Наступила тишина.

Я рискнула поднять глаза и замерла.

На его лице было выражение чистейшего, неподдельного изумления.

Его брови взлетели вверх, а в серых глазах мелькали искры какого-то странного, почти благоговейного недоумения.

– Ты… ты это серьёзно? Тебя ещё никто не целовал?

Я помотала головой, чувствуя, как щёки пылают так, будто у меня внутри крутой кипяток.

Я прижала к лицу ладони, пытаясь скрыть пожар, и прикрыла глаза.

Сейчас он рассмеётся.

Скажет что-то циничное.

Назовет меня нелепой.

– Милана…

Его голос прозвучал тепло.

И потом его пальцы мягко, но настойчиво легли поверх моих, отводя ладони от моего лица.

Я открыла глаза.

Он не смеялся.

Его лицо было серьёзным и собранным.

В его взгляде не было насмешки.

Было… сосредоточенное внимание.

Как будто перед ним была не просто девушка, а самая сложная и ценная задача в его жизни.

– Позволишь? – спросил Данил, и в его голосе прозвучала почтительная просьба, а не требование.

Я не могла говорить.

Просто кивнула, заворожённая его серьёзностью.

И тогда он двинулся ко мне, медленно, давая мне время отступить.

Его руки скользнули по моим плечам, обняли, втянули в пространство, которое было только его.

Я оказалась заперта в крепости из его сильный рук, погружена в его запах – дымный, ночной, греховный.

Мир сузился до полоски кожи, где чувствовалось его приближающееся тепло, и расширялось до бесконечности.

Это было как прилив: сначала едва уловимое прикосновение нижней губы к уголку моего рта, лёгкое, как прикосновение лепестка.

А затем его губы накрыли мои.

Его прикосновение – мягкое, но требовательное.

Вкус его был тёплый, чуть солоноватый, с глубоким послевкусием темноты и чего-то неуловимого, что принадлежит только ему.

А ещё его руки…

Его большой палец провёл по скуле, и это движение говорило больше, чем слова: «Я здесь. Я тебя вижу. Чувствую».

Его пальцы слегка впились в мою кожу.

Это не объятие, а утверждение территории, где больше нет «его» и «моё», а есть только единое поле нашего общего напряжения.

Наше дыхание сплелось, стало общим, частым, по‑звериному громким в внезапной тишине.

Данил чуть отстранился, на миллиметр всего, и в этот разрыв мгновенно ворвался холод, заставляя меня бессознательно потянуться вслед за ним, и это движение, этот маленький стон неотпускания являлся высшей точкой.

Данил как-то болезненно посмотрел на меня и вернулся, но уже иначе: поцелуй углубился, потерялась всякая осторожность.

Это уже было не исследование, а взятие.

Обещание, медленное, неумолимое вторжение, которое переворачивало всё внутри, заменяя мысль чистым, белым жаром.

Кровь гудела в висках.

Тело превратилось в единый нерв, натянутый от его губ до кончиков пальцев ног.

В груди не билось сердце, там колотится что-то иное, тёмное и ликующее.

Это была нежность, доведённая до точки кипения металла.

Это молчаливый разговор на языке, в котором нет слов, только пульсация, вкус и абсолютная, всепоглощающая уверенность в том, что следующий миг будет ещё ярче, что эти руки не отпустят, что это не конец, а только первое слово, – и снесло голову окончательно.

Остался только тихий взрыв где-то в основании позвоночника и немое понимание: всё моё существование до этого мига, до Данилы, было лишь чёрно-белым эскизом.

А сейчас для меня случился первый момент настоящего цвета.

Данил оторвался первым.

Его лоб прислонился к моему, дыхание было прерывистым и горячим на моей коже.

– Понравилось? – прошептал он, и в его голосе была хриплая, едва сдерживаемая страсть.

Я не могла ответить.

Могла только кивнуть, чувствуя, как мои губы пульсируют, помня каждое его прикосновение.

Они были живыми, чувствующими, впервые по-настоящему принадлежащими мне.

И ему.

Он снова поцеловал меня.

Короче, но глубже.

Словно поставил печать.

Словно обещал.

И я поняла, что пропала.

Спасение его жизни теперь было не только моей миссией.

Оно стало моей личной, самой главной необходимостью.

Потому что я уже не могла представить мир, в котором не было бы этого вкуса на моих губах…

Да, после этого поцелуя мой мир не просто перевернулся.

Он заиграл новыми, яркими красками, каждая из которых была связана с ним.

Мои губы горели.

В голове стоял лёгкий звон, как после бокала игристого.

Я ещё не могла говорить.

Слова казались слишком грубыми, слишком приземлёнными для того, что только что произошло.

Вместо них у меня были руки.

И невероятная, томительная жажда – прикоснуться.

Сначала осторожно, почти робко, я коснулась кончиками пальцев его плеч.

Там, где татуировка в виде шипов оплетала дельтовидную мышцу, а под чёрными линиями угадывалась неровная, стянутая ткань шрамов.

Я ждала, что он вздрогнет, отпрянет, закроется, не позволит.

Но он не сделал ничего.

Дан просто замер, позволив мне исследовать себя.

Его дыхание стало чуть глубже.

Под моими пальцами кожа была горячей, а шрамы грубыми и безжизненными.

Контраст сводил с ума.

Это было тело, выдержавшее ад и выжившее.

И он позволял мне прикасаться.