Детка! Я сломаю тебя!

Он замер на секунду, изучая моё лицо.

Потом резко убрал руки от стекла и отступил, будто оттолкнувшись от невидимой стены.

Я шумно выдохнула, воздух, наконец, хлынул в лёгкие.

Сердце колотилось, словно пыталось вырваться из груди.

– Да, иди за мной, – бросил он через плечо.

Но когда я не двинулась с места, он обернулся и поманил меня пальцем.

– Куда? – напряглась я, не двигаясь с места.

На его лице снова появилась загадочная, хитрая ухмылка.

– Я же сказал, что привёз тебя на крышу.

Я удивленно вскинула брови.

– У тебя свой выход на крышу? В самом деле?

И я пошла за ним.

Мы прошли на второй этаж.

Я оказалась в длинном коридоре с балконом и видом на гостиную, тут было две двери.

Одна была открыта и вела в спальню.

Другую дверь Данил открыл.

Самый настоящий выход на крышу.

Широкое пространство под низким, ночным небом, было пронизано ледяными иглами осеннего дождя.

Я вышла босиком, и холодный бетон тут же впился в ступни ледяными клыками.

Колючий ветер рванул в мою тонкую одежду, заставив содрогнуться всем телом.

Я обняла себя, пытаясь сохранить остатки тепла.

– Ой, я, наверное, вернусь за сапогами и курткой…

Но Данил не стал меня слушать.

Внезапно он подхватил меня на руки.

Сильные, уверенные руки подняли меня как пушинку.

Я замерла, не в силах протестовать, ослеплённая неожиданностью и этой грубой заботой.

Он отнёс меня под широкий стеклянный навес, где стояли мягкие диваны и кресла, как оазис посреди бетонной пустыни.

Усадил меня на диван, бросил «сиди», подошёл к массивному металлическому сундуку и вытащил оттуда охапку толстых, шерстяных пледов.

– Оберни ноги и сама завернись в плед, – скомандовал он, и в его голосе не было прежней слащавости.

Я послушно сделала, как он сказал.

Шерсть пледа была грубой, но невероятно тёплой.

Я укуталась, создавая вокруг себя маленькую крепость.

Он включил гирлянду и сел в кресло напротив, он был в куртке и носках.

Его босые ноги, будто не дрожали от холода.

– Чего-нибудь выпить хочешь? – спросил он, глядя куда-то в сторону завесы дождя.

– Нет… я хочу поговорить…

Он рассмеялся, коротко и беззвучно, закинув голову на подголовник.

– А я не хочу говорить, детка. Я хочу… кое-чего другого.

Я сжала пальцы под пледом.

– Кое-что другое может подождать, а мой разговор – нет.

Мой голос не дрогнул.

Зазвучал с такой уверенностью, что я сама себе удивилась.

Данил медленно повернул голову.

Его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим, будто рентгеновским лучом.

Я не отвела глаз.

Выдержала.

Не моргнула.

Он вдруг поднялся и в два шага оказался рядом, опустился на диван.

Его рука легла мне на плечи, властно и тепло.

Он притянул меня к себе, заглядывая в лицо.

Его глаза были так близко, что я видела искорки в их серой глубине.

– Валяй… – выдохнул он, и его дыхание смешалось с моим. – Но после разговора ты позволишь мне сделать… кое-что…

В его взгляде читалось ожидание развлечения.

Горечь подкатила к горлу.

После моего «разговора» он, скорее всего, выкинет меня отсюда, назвав психопаткой.

Но выбора нет.

– Идёт, – согласилась я, глотая эту горечь.

Он удивленно приподнял бровь, но кивнул.

– Тогда… я слушаю. Что у тебя случилось? – спросил он с наигранным, скучающим участием.

Ему было плевать.

Он ждал спектакля, который последует после.

Я собрала весь воздух в лёгких, всю свою храбрость, всю надежду на чудо.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать.

– То, что я сейчас скажу, покажется тебе… ненормальным. Возможно, ты посчитаешь меня сумасшедшей…

Он усмехнулся, уголок его рта дёрнулся.

– Ты меня заинтриговала.

Я закрыла глаза на секунду.

Открыла.

И выпалила на одном дыхании, пока трусость не взяла верх:

– Ты… Данил, если ты продолжишь ездить на мотоцикле… и если продолжишь вести такой же безумный образ жизни, как ведёшь, сейчас, то… ты скоро умрешь. Я это вижу. Я вижу смерти людей. И твоя, она самая страшная.

– Она рядом… – добавила я совсем тихо.

Тишина после моих слов была оглушительной.

Даже шум дождя, будто стих.

Данил не двинулся.

Не отпрянул.

Его рука всё так же лежала на моём плече, но стала каменной, невозможно тяжёлой.

Его лицо застыло в непроницаемой маске.

Только глаза… в них что-то появилось.

О, нет, не страх.

Что-то тёмное и опасное. Как буря перед ударом.

Тишина длилась всего пару секунд, а потом он засмеялся.

Нет, раздался не насмешливый, циничный смех. Это был хриплый, резкий, раздирающий тишину хохот, который вырывался из его горла, словно против его воли.

Он смеялся так, будто я только что произнесла самую кощунственную, самую абсурдную шутку на свете.

Но в этом смехе не было веселья. Была горечь, злость. Была та самая чёрная, отчаянная ярость, которую я видела в его ауре.

Этот смех заставил всё внутри меня сжаться, застыла кровь в жилах.

Этот смех был страшнее любого отчаянного крика.

– Данила… – попыталась я вставить слово, мой голос был тихим, потерянным в этом леденящем душу хохоте.

И тут он резко оборвался.

Как будто кто-то выключил звук.

Его лицо стало каменным.

А потом его рука, что лежала на моём плече, переместилась к моей шее.

Его ладонь обхватила её, пальцы впились в кожу у основания черепа.

Не больно. Он не душил. Но сжимал ощутимо, властно, лишая возможности отодвинуться.

И наклонился так близко, что я увидела, как в его глазах полыхает настоящий ад.

– Милана, какого, блять, хера?! – прошипел он, и каждое слово было как плевок. – Тебя отец подослал?!

Удар был настолько неожиданным, что я онемела.

– Что? Нет! Меня никто не подсылал! Я…

– Ты что, хочешь сказать, что ты, сука, ясновидящая? – он говорил с ледяным сарказмом. – Ангелочек с небес, чтобы спасти грешника Данилу Белова?

– Я не знала, кто ты такой! – вырвалось у меня, и голос, наконец дрогнул от обиды и страха. – Я увидела тебя сегодня утром! Возле универа, когда ты показывал эти безумные трюки на своём мотоцикле!

Он замер, его пальцы на моей шее чуть ослабли.

– И я увидела… – я зажмурилась, снова переживая тот ужас. – Я увидела, как ты разобьёшься. Не просто упадёшь с байка. Я почувствовала, как ломаются твои рёбра. Как твои лёгкие наполняются кровью. Как ты задыхаешься. Я слышала звук удара. Я… я всё это почувствовала, Данил. Это не просто картинки. Это… это очень страшно. И больно.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня, и в его взгляде уже не было той яростной насмешки.

Было что-то другое.

Непонимание.

Глубокое, изматывающее непонимание.

Его большой палец медленно, почти неосознанно, провёл по коже на моей шее, и это движение было странно нежным на фоне всего, что происходило.

Потом он резко убрал руку, словно обжёгшись.

Вскочил с дивана, отвернулся ко мне спиной.

Его плечи были напряжены до предела.

– Это всё? Весь твой разговор? – его голос прозвучал глухо, без эмоций.

Я съёжилась под пледом, чувствуя себя полной идиоткой.

– Д-да…

– Отлично, – бросил он через плечо и обернулся.

Его лицо снова стало непроницаемым, но глаза горели каким-то новым, решительным огнём.

– А теперь пошли… Хотя, ты же босиком.

Прежде чем я успела что-то понять и сказать, он наклонился, подхватил меня вместе с пледами на руки.

Я негромко вскрикнула от неожиданности.

– Ч-что… что ты задумал? – пролепетала я, цепляясь за его плечи.

Он не ответил.

Он просто понёс меня обратно в квартиру.

Его шаги были быстрыми и решительными.

Он не смотрел на меня.

Смотрел вперёд, будто принял какое-то важное решение.

И я, испуганная и совершенно сбитая с толку, могла только довериться ему.

* * *

Он ворвался в квартиру, как ураган, несущий на себе следы бури.

Плечом распахнул дверь, даже не замедляя шага.

Я вцепилась в его шею, пытаясь удержать связь с реальностью.

И смотрела на его лицо.

Его губы были сжаты в тонкую белую полоску.

Желваки на скулах ходили ходуном, выдавая чудовищное внутреннее напряжение.

А глаза… глаза потемнели до цвета грозовой тучи, и в них бушевала та самая чёрная, яростная буря, что я видела в его ауре.

И вот он внёс меня в спальню.

Такую же минималистичную и холодную, как вся квартира.

И прежде чем я успела что-то сказать, он сбросил меня с рук.

Бросил на огромную кровать, будто я мешок.

Я отскочила на упругом матрасе, запутавшись в шерстяных пледах.

А он уже срывал с себя одежду.

Его движения были резкими, рваными, лишёнными всякой элегантности.

Он не раздевался.

Он сдирал с себя что-то, что мешало и давило.

Он был похож на загнанного волка, который вот-вот пойдёт в атаку от отчаяния, а не от голода.

– Дан-нил… – вырвалось у меня, я заикалась от адреналина, выбираясь из пледов. – Ч-что ты задумал?

– Был уговор. Разговор, а потом я кое-что сделаю, – ответил он, и его голос прозвучал психованно.

Он стянул с себя футболку через голову одним резким движением.

И я… замерла.

Его тело, оно было не просто красивым.

Оно было шедевром дикой природы.

Не тело культуриста, выточенное часами в спортивном зале.

Это была естественная, живая сила.

Широкие плечи, узкие бёдра, каждый мускул рельефно проступал под кожей.

Это тело было создано в уличных драках, выковано на скорости мотоцикла, закалено в огне…

На его руках были татуировки, покрывающие его руки от ключиц до запястий, а под ними шрамы.

Неровные, стянутые, местами розоватые.

Ожоги.

Они были и на груди, мелькая между тату, и, я была уверена, на спине.

Это были отметины трагедии.

И они делали его не уродливым, а… трагически реальным.

Он взялся за ремень.

– И что ты сделаешь? – прошептала я.

– Я тебя трахну, – выпалил он, глядя на меня сверху вниз, и в его глазах не было желания.

Был вызов.

Была попытка осквернить, унизить.

Была та самая злость, что кипела внутри.

И тут я очнулась.

Не от страха, от ясности.

Резко, как от щелчка по лбу.

Я отбросила пледы, скатилась с кровати и оказалась на противоположной стороне, создавая барьер из кровати между нами.

– Что?.. Нет! – Сказала я. Твёрдо. Громко. – Нет.

Он замер, его рука застыла на пряжке ремня.

Его взгляд стал еще опаснее.

– Почему? Думаешь, я привёз тебя к себе болтать о всякой чуши? Или ты думала, я из тех дебилов, что будут ухаживать за девушкой, заваливая её романтическим дерьмом?

Он сделал шаг вдоль кровати.

Я отступила, сохраняя дистанцию.

– Детка, ты сама согласилась поехать со мной. Согласилась сделать мне… кое-что после твоего «разговора». Думаешь, я позволю тебе просто так уйти? О, не-е-ет. Я возьму тебя, Милана, хочешь ты того, или нет. Мне плевать!

И он снова рассмеялся.

Но это был фальшивый, натянутый звук.

Он пытался играть роль монстра.

Роль того, кто берёт силой, потому что не верит, что можно получить по-другому.

И я поняла.

Это была защитная реакция.

Ядро его ярости.

Я раскрыла его слабое место, ткнула пальцем в самую страшную тайну… Которую я не знала, но нащупала и задела её…

И его единственным ответом было запугать меня в ответ.

Оттолкнуть.

Заставить отступить и убежать, доказав, что он чудовище, которое не стоит жалости или спасения.

Я перестала отступать.

Выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза, туда, где под маской злобы бушевала раненое, испуганное животное.

– Ты не сделаешь этого, – сказала я тихо, но он всё прекрасно услышал.

Глава 7

Когда весь мир считает тебя чудовищем, ты начинаешь играть эту роль лучше любого актёра. Просто чтобы они не узнали, как тебе на самом деле больно…

* * *

– ДАНИЛ —

«Данил, если ты продолжишь ездить на мотоцикле… и если продолжишь вести такой же безумный образ жизни, как ведёшь, сейчас, то… ты скоро умрешь. Я это вижу. Я вижу смерти людей. И твоя, она самая страшная… Она рядом…»

Её слова вонзились в меня, как отравленные иглы.

Нет, не испугали. Они выбили почву из-под ног. Ту самую хлипкую, пропитанную вином и пылью почву, на которой я стоял все эти годы.

«Ты скоро умрёшь».

Как будто она подслушала тихий, навязчивый шёпот в моей голове, который я сам заглушал рёвом мотора и звоном разбитых бутылок.

Как будто она видела ту самую трещину, что шла через всю мою жизнь, прямо с того пожара.

Мачеха кричала тогда, с искажённым от ненависти и горя лицом:

– Лучше бы ты умёр вместо неё! Миру не нужны такие, как ты! Ты монстр! Бездушный урод! Ошибка! Ты не должен был родиться!

И я стал им.

Стал тем самым монстром.

Я не ценил жизнь, ни свою, ни чужую.

Не создавал ничего прекрасного.

Только рушил.

И вот она, эта девчонка с невозможными глазами, одним своим взглядом и одной фразой поставила меня на колени.

Не физически. Гораздо хуже. Изнутри.

Она как отрава пробралась мне под кожу.

Её слова о мотоцикле, об образе жизни… они звучали, как приговор.

И он разозлил меня до чёртиков, порвал какие-то последние, сгнившие струны в моей душе.

Да кто она вообще такая?!

Мы встретились сегодня, блять, сегодня! И она уже смеет указывать мне, как жить?

Какая-то грёбанная гадалка с университетского курса по искусству?!

Что она знает о боли? О потере? О том, как каждый день просыпаться с мыслью, что ты – ошибка?

Даже если в её бредовой истории есть капля правды… Какое ей дело?

Это, блядь, моя жизнь!

Сломанная, больная, уродливая.

Это мой выбор – сгореть в огне или разбиться об асфальт!

Я, возможно, заслуживаю именно такого конца.

Я самый настоящий монстр.

Монстры не заслуживают спасения.

Они заслуживают того, чтобы их боялись.

Но её слова… и этот взгляд. В её глазах я увидел не страх перед чудовищем.

Я увидел… жалость.

Жалость!

Это было хуже любого оскорбления.

Хуже любого удара.

Это унижало. Это ставило меня ниже, слабее.

Жалость для слабаков, для несчастных, для тех, кого нужно спасать.

Я не несчастный.

Ярость – моё второе имя. Я – разрушительный.

И это всё, что осталось после пожара.

И я возненавидел Милану за этот взгляд.

На миг, чистой, белой ненавистью.

Она резанула меня правдой, а потом посмотрела, как на раненую собаку.

Нет, детка, так не играют.

За такую хрень нужно платить.

Я затащил её в спальню.

Пока нёс на руках, предательски вдыхал её запах.

Это был её персональный запах.

Она пахла… чёртовой, сука, булочкой с сахарной пудрой.

Глупо, инфантильно, до тошноты невинно.

Невозможно сладко.

Я сто лет не ел булочек.

Не позволял себе такой слабости, как сладкие булки.

А сейчас… сейчас я решусь на другую слабость.

Самую опасную.

Я использую её.

И докажу и ей, и себе, что жалости здесь не место.

Что с такими, как я, моральными уродами, нельзя вести себя, как с нормальными людьми.

Чревато. Больно. Унизительно.

Когда я бросил её на кровать и начал срывать с себя одежду, я не видел перед собой Милану.

Я видел своё отражение в её испуганных глазах – то самое чудовище, которым меня называли.

И я великолепно играл эту роль.

Играл отчаянно, яростно, с надрывом.

Каждый резкий жест, каждое грубое слово – это был мой щит.

Моё – «отойди от меня, я опасен».

Моё – «не смей жалеть меня!»

– Я тебя трахну, – бросил коротко и резко, чтобы поняла, что я не шучу.

Это будет не секс.

Это будет казнь.

Казнь за её наглость, за её проникновение в мою голову, за то, что она заставила меня на секунду усомниться в своём праве на самоуничтожение.

А потом она сказала «нет».

Не закричала.

Не заплакала.

И встала с кровати.

Потом посмотрела на меня так, будто видела не разъярённого зверя, а того пацана, который до сих пор горит в том пожаре, и произнесла тихо, но её шёпот прозвучал как выстрел:

– Ты не сделаешь этого.

И все мои приготовления, вся моя ярость, весь этот театр жестокости, рухнули в одно мгновение.

Потому что она не испугалась монстра. И от этого стало ещё страшнее.

* * *

– Глупая. Какая же ты глупая, – выдавил я, заставляя себя рассмеяться.

Звук вышел грубым, искусственным, как скрежет металла.

Я ждал, что она отпрянет.

Заплачет.

Побежит.

А она взяла и подошла ко мне.

И сделала ещё шаг.

Слишком близко от меня.

Ещё один.

Оказалась так близко, что я снова учуял этот дурацкий, сладкий запах.

Она подняла руки, и я увидел, как её пальцы тянутся к моей груди, к шрамам, которые я никогда никому не показывал добровольно.

Инстинктивно, я перехватил её запястья.

Сжал так, что, наверное, было больно.

Моё лицо было в сантиметрах от её.

– Какого хрена ты делаешь? – прошипел я, и в голосе зазвучала настоящая, животная растерянность.

– Обнять тебя хотела… – прошептала она.

И улыбнулась. Робко. Искренне.

Как будто я не только что орал на неё и пытался её запугать.

Как будто я был… достоин объятий.

Я оттолкнул её запястья, будто они были раскалёнными.

Уставился на неё, как на ненормальную.

Коснулся виска, чувствуя, как под ним пульсирует бешеный ритм.

– Зачем, Милана? Зачем ты пришла в клуб? Зачем согласилась пойти со мной и поехать? Зачем. Тебе. Это нужно? – я выбивал слова, как гвозди.

Мне нужно было понять.

Найти в её поведении логику, расчёт, хоть что-то, что уложилось бы в мой извращённый мир.

Ведь ясно как день, она не девка.

Милана вздохнула, и в её глазах не было ни страха, ни лукавства.

Только самая невыносимая ясность её глаз.

– А зачем мы вообще что-то делаем в этой жизни? Нужна какая-то конкретная причина? Но её нет, Данил… Точнее, не так…

Она закусила губу, подумала и продолжила:

– Просто в тебе так много энергии и жажды жизни, что нельзя отдавать тебя костлявой. Понимаешь?

Я рассмеялся.

Коротко и резко.

Она точно спятившая.

Да и я далеко не ушёл.

Мы были двумя психами в моей квартире, и наш диалог не имел никакого смысла.

– Нет, я не понимаю.

Я посмотрел на неё, и снова увидел это.

Этот взгляд.

Он прожигал меня насквозь.

Сжал кулаки, чувствуя, как по ним бежит знакомая дрожь бессильной ярости.

– Да какого хера ты снова смотришь на меня с этой грёбаной жалостью! Не смей меня жалеть, поняла! Я тебе не щенок, которого ты подобрала на помойке!

Внутри меня всё клокотало.

Адреналин от драки не нашёл выхода, смешался с гневом, обидой и этим дурацким, щемящим чувством, что она видит меня насквозь.

Я начал метаться по комнате, как зверь в клетке.

Мне нужно было что-то сломать.

Стены.

Себя.

Но не её.

Эта мысль пронзила меня с неожиданной силой.

Её трогать в гневе… о, нет.

Она была хрупкой, как тот фарфор, что так обожала мачеха.

И она так же нелепо смотрелась в моём аду.

– Жалость? – переспросила Милана, и её голос был спокоен, как поверхность безмятежного озера. – Данила, я тебя совсем не жалею. Уж кто-кто, но ты в жалости точно не нуждаешься, ты большой мальчик, а вот…

– Что «вот»? – я взглянул на неё яростно, чувствуя, как натягивается каждая струна во мне.

– Тот ребёнок в тебе… мне его жаль. Он до отчаяния нуждается в том, чтобы его обняли, утешили и… пожалели. Мне очень жаль его… Потому что я хорошо понимаю, как ему больно.

Тихо.

Как же тихо она это сказала.

И эти слова сделали то, чего не смогли сделать кулаки того лысого ублюдка.

Они сбили меня с ног.

– Твою мать… Милана, ты решила пропесочить мне мозги? Ты вроде на факультете искусства учишься, а не на психологии! – зарычал я в последней попытке защититься насмешкой.

– Кто его обидел? Отец? Мать? Всё идёт из детства. Меня вот тоже отгородили от любви и нежности. Мама, отец и старшая сестра решили сделать вид, что я… ну, просто предмет мебели. Приложение, которое идёт по умолчанию. Которое хочется удалить, а не выходит. Но со мной всё понятно… А вот тебя… тебя не просто обидели. Тебя… сломали…

Я не выдержал.

Резко отвернулся, уткнулся лбом в холодную стену, зажмурился.

Она говорила о боли, которую я годами запирал в самом дальнем, самом тёмном чулане своей души.

Она, как та самая ядовитая змея, проскользнула туда, куда не должен был проникать никто.

– Милана… уйди. Вызови такси и уходи. Я оплачу… – мой голос прозвучал хрипло, устало.

Я просил.

Впервые я не приказывал, а просил.

– Нет. Не уйду. Сначала твои раны обработаю.

Она снова сказала «нет».

Как она смеет?

Я обернулся, и из моей груди вырвался рык, полный бессилия:

– Иди отсюда нахер! Прямо сейчас!

Она лишь посмотрела на моё лицо, на синяки и рассечение.

– Если не обработать твоё лицо, то может случиться заражение крови. Потом будет сепсис, и ты умрёшь… – сказала она с убийственной, какой-то тупой детской логикой.

Я издал короткий, нервный смешок, граничащий с истерикой.

– Ты же сказала, я на байке разобьюсь.

Она пожала плечами

– Смерть может изменить свой сценарий. Где у тебя аптечка? В ванной или на кухне?

И она, блять, просто развернулась и направилась в ванную.

Уверенно так.

Как будто она здесь живет.

Как будто имеет на это право.

Я стоял посреди спальни, раздетый по пояс, в засохшей крови на морде и синяках, и чувствовал себя полным идиотом.

Эта хрупкая девчонка только что пережила мою попытку запугивания, выслушала мои вопли, и теперь спокойно собиралась обработать мне раны.

Она была либо святая, либо законченная кретинка.

А я, похоже, был готов позволить ей это сделать.

Потому что впервые за много лет кто-то не убегал от меня.

А оставался.

Даже когда я безумно орал «уходи».

Глава 8

Понимать чужую боль – это не слабость. Это оружие. Иногда – единственное, что может пробить броню…

* * *

– МИЛАНА —

– Где у тебя аптечка? В ванной или на кухне?