Альманах – Три шага

Каин и его раса знали об этих Сущностях. Они называли их «Тварями Изначального Вакуума» или «Пожирателями Смысла». Их собственная холодная, логичная, неэмоциональная природа делала их невкусными для этих Тварей, почти невидимыми. Но мы, люди, с нашим буйным, иррациональным, эмоциональным сознанием… мы были для них пиром.

И эти Твари уже были здесь. Не в физическом смысле. Они просачивались в нашу реальность через слабые места – через точки массовой смерти, через очаги безумия, через разрывы в психическом поле планеты, созданные нашим же страхом. Они были «в темных местах мира», как и сказал Каин. И они росли.

Связь оборвалась так резко, что у меня пошла носом кровь. Каин в камере затрясся в последний раз и замер. Показатели упали до почти нулевых. Сеанс был прерван.

В белой комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием и писком аппаратуры. Генерал Торнтон был бледен как полотно. Доктор Фэррис смотрел на меня с одновременным чувством ужаса и научного очарования. Ренфро плакала, не издавая звука.

Мы только что узнали правду. Мы не были хозяевами своей планеты. Мы были скотом на ферме, за которой присматривал бездушный пастух. И на нашу ферму пробирались волки из межгалактической тьмы, привлеченные нашим душевным смрадом. И пастух решал, не пора ли сжечь хлев, чтобы волки не расползлись дальше.»

Часть 5: Дискуссия в Белой Комнате

На пленке послышался звук передышки, стакан снова звякнул.

«Это, Маркус, было ядром моего доклада Стерлингу и другим в шестьдесят третьем. Но тогда, в сорок девятом, реакция была иной.

Торнтон сразу перешел в режим угрозы национальной безопасности: «Мы должны получить их технологии. Силовые поля, двигатели. Если они могут путешествовать между звездами, мы должны это уметь. Это вопрос выживания Америки».

Фэррис был очарован: «Пси-поле… коллективное бессознательное как ресурс… Это переворот в психологии, в медицине, в контроле над сознанием!»

Ренфро, самый человечный из нас, прошептала: «Они хотят нас уничтожить? Как мы можем их остановить?»

А я… я просто сидел, чувствуя, как в моей голове навсегда поселилась та самая тьма, которой коснулся Каин. Я стал проводником не только для его расы, но и для тени от тех, кого они боялись. С того дня тихий, холодный ветерок из межзвездной пустоты никогда не переставал дуть в затылок.

Последующие сеансы лишь подтвердили худшее. Каин «просыпался» все реже. Его миссия была почти завершена. Он собрал данные. Его вывод, который он передал в своем последнем, едва уловимом сообщении, был однозначен: «Уровень заражения (т.е. наше привлечение «Тварей») критический. Пси-резонанс расы (наш коллективный страх/агрессия) экспоненциально растет. Вероятность полного поглощения системы «Садовниками» – 34%. Вероятность прорыва «Пожирателей» и уничтожения всей биосферы – 67%. Рекомендация Хост-Разуму: санация.»

«Санация». Стерилизация. Уничтожение всей сложной жизни на Земле, чтобы лишить «Тварей» пищи и спасти остальные «сады» в галактике. Мы были раковой опухолью, которую нужно было вырезать ради здоровья организма галактики.

И вот, имея на руках эти данные, через четырнадцать лет я пришел в кабинет к Стерлингу. Я надеялся, что холодная логика, подкрепленная нашим ракетным и ядерным потенциалом, заставит их понять: враг не СССР. Враг – это нечто, что делает наши земные склоки бессмысленными. Мы должны объединиться не как нации, а как вид. Мы должны научиться защищать не свои границы, а свою душу. Мы должны заглушить наш психический «шум» или научиться направлять его как оружие.

Но Стерлинг и ему подобные думали иными категориями.»

Часть 6: Допрос в Зеленой Комнате

Голос отца снова стал жестким, наполненным горечью неудавшейся миссии.

«После моего эмоционального выступления в тот день в шестьдесят третьем, Стерлинг дал знак. Генерал Торнтон, до этого молчавший, наклонился вперед.

– Доктор Брайант, допустим на секунду, что ваши… фантазии имеют под собой основу. Что эта «расовая память» или там «ментальная утечка» – не галлюцинация. Что нам угрожают космические садовники и космические волки. Какие практические шаги вы предлагаете? Как, по-вашему, должна выглядеть оборона?

Я был готов к этому вопросу.

– Первое: немедленное прекращение атмосферных и космических ядерных испытаний. Каждой взрыв – это не только физический, но и психический удар по тонким полям планеты, фонарь в ночи для них. Второе: создание международной, абсолютно секретной исследовательской программы по изучению природы сознания, пси-феноменов. Мы должны понять механизм, чтобы научиться его контролировать или маскироваться. Третье: поиск «слабых мест» – геопатогенных зон, мест с аномальной психической активностью, и их изоляция или «запечатывание» с помощью технологий, основанных на принципах, почерпнутых из обломков Розуэла. Мы должны стать тише. Холоднее. Менее… вкусными.

Полковник Смит фыркнул: «Вы предлагает нам разоружиться и начать медитировать, доктор? Пока Советы наращивают арсеналы?»

– Я предлагаю, чтобы наш арсенал стал бесполезным в грядущей войне! – взорвался я. – Что значат ваши МБР против существа, которое питается страхом от самой угрозы их запуска?! Вы играете в солдатиков, пока дом заполняется угарным газом!

Стерлинг поднял руку, требуя тишины. Его взгляд был подобен скальпелю.

– Прагматично, доктор. Очень поэтично и совершенно непрактично. Вы говорите о перестройке всей человеческой цивилизации, ее экономики, политики, базовых инстинктов, на основе данных, полученных в состоянии, близком к гипнотическому трансу, от существа, которое могло просто… обманывать вас. Манипулировать вашим сознанием, чтобы вызвать паралич воли у потенциального противника. Вы не находите это удобным?

Его слова были как удар обухом. Он не просто отвергал мои доказательства – он предлагал изощренную, циничную альтернативу: а что, если все это – психологическая война пришельцев? Что, если Каин хотел, чтобы мы поверили в этих «Пожирателей», чтобы мы сложили оружие и замолчали, став идеальным, покорным стадом для «сбора урожая»?

– Нет… – попытался возразить я. – Паттерны, данные…

– Данные, которые можно сфабриковать, – холодно парировал Стерлинг. – Страх, который можно внушить. Вы предлагаете нам сделать ставку на апокалиптическую сказку. Моя работа – оценивать риски. Риск того, что вы правы и мы ничего не делаем – гибель. Риск того, что вы ошибаетесь, но мы последуем вашим советам – разоружение, паника, победа СССР в холодной войне и, как следствие, вероятная гибель наших свобод, нашего образа жизни. Это тоже гибель. Я выбираю угрозу, которую могу измерить, понять и в которую могу стрелять. Я выбираю Советский Союз, а не космических духов.

Доктор Фэррис, до этого момента занимавший нейтралитет, заговорил: «Есть и третий путь. Мы не принимаем ни одну теорию доктора Брайанта за чистую монету, но и не отвергаем их полностью. Мы создаем закрытый суб-проект. Продолжаем изучение артефактов, но с акцентом на военное применение технологий. Параллельно – осторожные, точечные исследования пси-феномена, но не как защиты, а как… инструмента. Если страх привлекает этих «Пожирателей», может, им можно управлять? Направлять в нужную точку? За границу, например.»

Я смотрел на них, и моя душа замерзала. Они не поняли ничего. Они взяли Откровение и превратили его в чертеж нового оружия. Стерлинг смотрел на Фэрриса с легким одобрением.

– Это разумно, – кивнул он. – Проект «СИГМА» будет закрыт. На его основе будет создана новая инициатива. «ЯНУС». Одно лицо будет смотреть на технологический потенциал. Другое… на потенциал ментальный. Доктор Брайант, ваши услуги больше не требуются. Вы утомлены. Вы слишком… близко к материалу. Вы получите почетную отставку, продолжите академическую карьеру. И вы забудете. Ради вашего же блага.

Это был приговор. Мне дали выбор: тихое забвение или что-то похуже. Они вычеркнули меня из величайшей тайны человечества, потому что моя правда была им неудобна. Потому что она требовала смены парадигмы, а они хотели лишь новых инструментов для старой игры.

И в тот момент, Маркус, я почувствовал это с новой силой. То самое Внимание. Не Каина. Не его расы. То, что за ними. Оно скользнуло по комнате, будто привлеченное всплеском нашего страха, моего отчаяния, их алчности. Оно было похоже на шепот вакуума в ушах. На ощущение, что за тонкой пленкой реальности что-то шевелится. И улыбается.

Меня вывели. Моя карьера в правительственных проектах была закончена.»

Пленка закончилась. Наступила тишина, еще более гнетущая, чем после первой кассеты.

Я сидел, ошеломленный масштабом услышанного. Это была не просто история о пришельцах. Это была история о двух типах безумия. Безумии моего отца, который увидел истину. И безумии системы, которая предпочла использовать эту истину для укрепления своей власти, игнорируя апокалиптическую суть.

Я потянулся к папке «RESTRICTED» и наконец открыл ее. Первым документом был пожелтевший меморандум. Заголовок: «Проект ЯНУС. Предварительные цели». И под ним – подписи: Стерлинг, Торнтон, Фэррис. Датировано ноябрем 1963 года.

Отец был прав. Они не остановились. Они пошли дальше. И, судя по всему, они все еще где-то там, в тени, играют с огнем, который может спалить весь мир.

За окном ночь сгустилась окончательно. Ветер стих, и наступила неестественная, густая тишина. Мне вдруг показалось, что тени в углу комнаты стали чернее и плотнее. И что из глубины этой черноты на меня смотрит что-то, для чего у меня нет названия. Что-то, что услышало мой интерес. Услышало шум моих мыслей.

Я резко встал и включил все лампы в комнате.

Третья кассета лежала в коробке, будто дразня. На ней было написано: «Выводы. 1963-1991. И что я нашел».

Глава 3 – Вирус

Часть 1: Шепот в Тишине (Сан-Франциско, октябрь 1991 г.)

Я включил все лампы в квартире, но ощущение не рассеялось. Оно было похоже на осознание, что за тобой наблюдают через одностороннее зеркало, сквозь которое ничего не видно, кроме собственного искаженного отражения. Знания, полученные с пленок, меняли саму ткань реальности вокруг. Теперь, глядя на ночной город, я видел не огни, а возможные маяки, привлекающие нечто из тьмы. Слушая тишину, я ловил в ней отголоски того самого «шепота вакуума».

Третья кассета лежала на столе, будто заряженное устройство. Надпись «Выводы. 1963-1991. И что я нашел» манила и пугала одновременно. Я понимал, что после этого шага назад уже не будет. Мой отец прошел эту точку невозврата в октябре 63-го и стал другим человеком. Теперь моя очередь.

Я вставил кассету. Шипение, а затем голос отца, но на этот раз в нем было меньше непосредственного ужаса, больше усталой, почти клинической аналитичности. Как будто он пытался отстраниться от собственных воспоминаний, облекая их в форму лекции, чтобы не сойти с ума.

«Маркус. Ты уже знаешь основу. «Садовники», «Пожиратели». Теперь я должен рассказать о механизме. О том, как именно «Пожиратели» действуют. Или, точнее, как действует инструмент, который они используют. Каин назвал это «небиологическим репликатором». Мы, в нашей группе, после долгих споров, окрестили его «Меметическим Вирусом», или «Мемвирусом». Но для понимания нужно начать с основ, которые он изложил. Это было во время одного из последних, самых сложных сеансов. Он знал, что время его миссии на исходе, и, кажется, пытался влить в нас максимальный объем данных, как компьютер, сбрасывающий архивы перед отключением.»

Часть 2: Урок Биологии

Голос отца углубился в прошлое, став размеренным, как у профессора, читающего самую важную в своей жизни лекцию.

«Представь, что вся жизнь – это не более чем транспортное средство. А истинная форма жизни, ее суть – это репликатор. Самовоспроизводящаяся информация. Первый, самый примитивный уровень – вирусы. Простые, почти неживые схемы, которые захватывают механизм клетки, чтобы тиражировать себя. Следующий уровень – гены. Сложные, многоуровневые программы, которые строят целые организмы – от бактерии до человека – исключительно как среду для собственного копирования. Организм может болеть, страдать, умирать – генам это неважно, если в процессе они перескакивают в новое тело. Ярчайший пример – бешенство.

Каин дал нам этот пример с леденящей точностью. Вирус бешенства кардинально меняет поведение носителя, чтобы максимизировать свое распространение. Собака перестает бояться, становится агрессивной, чтобы кусать всех вокруг. У нее развивается гидрофобия – боязнь воды, потому что зараженная слюна не должна смываться. Это не симптомы болезни в привычном смысле. Это целенаправленная модификация поведения хозяина репликатором. Генетическим репликатором.

И есть третий уровень – мемы. Небиологические репликаторы. Идеи, верования, образы, мелодии, технологии. Они используют человеческий разум и культуру как питательную среду. Ребенок, рожденный без культуры, будет зверем. Вся наша цивилизация – это симбиоз биологического организма (носителя генов) и меметического организма (носителя мемов). Они конкурируют за ресурсы – наше внимание, время, энергию.

И тут, – голос отца на пленке сделал паузу, – Каин сообщил нам нечто, что перевернуло все с ног на голову. Он сказал, что в естественной, здоровой биосфере два разных типа репликаторов редко сосуществуют в одной форме жизни на высоком уровне. Эволюция либо создает виды, где доминируют гены (животные), либо, в случае разумных существ, возникает хрупкий баланс. Но то, что происходит на Земле, по их наблюдениям, – ненормально. Меметическая эволюция здесь пошла по гипертрофированному, раковому пути. Скорость мутаций и распространения мемов на порядки выше, чем у генов. И это создало уникальные условия.

«Ваша культура, – передал он, – стала слишком эффективным инкубатором. Она порождает репликаторы, которые уже не являются просто идеями. Они приобретают свойства паразитических сущностей. Они начинают вести себя не как побочный продукт мышления, а как самостоятельные агенты, чья цель – лишь собственное размножение, даже ценой гибели носителя и всей цивилизации. Это не метафора, Маркус. Это буквально. Как вирус бешенства меняет собаку, так эти… сверхмемы меняют целые общества. Они подавляют страх, критическое мышление, инстинкт самосохранения. Они заставляют носителей агрессивно «кусаться», распространяя заразу. Они создают отвращение к «чистой воде» – то есть к простым, ясным, непредвзятым мыслям, которые могли бы их смыть.»

Я спросил его: «Откуда они берутся? Эти сверхмемы? Это естественный процесс?»

Ответ Каина был однозначным: «Нет. Уровень координации и патогенности указывает на внешний источник. Они являются инструментом. Оружием. „Пожиратели“ не имеют физической формы, чтобы кусать. Они не могут заставить вас бояться прямым воздействием. Но они могут… вбрасывать в ваше меметическое поле семена. Вирусы разума. Которые делают всю работу за них. Они выращивают в вас страх, ненависть, раскол, тягу к самоуничтожению. А затем приходят и питаются урожаем. Вы не просто скот на ферме «Садовников». Вы – поле, которое заранее отравлено, чтобы урожай был «вкуснее» для другого хозяина.»

Часть 3: Внешняя Сила и Пустота Внутри (Допрос, продолжение)

На пленке послышался звук, будто отец потер виски.

«Самый ужасный вопрос, который я тогда задал, был таким: «Как отличить нашу собственную мысль от… вброса? От чужой программы?»

Каин долго молчал. Казалось, его разум, холодный и чуждый, впервые столкнулся с чем-то, что требовало не констатации, а… сопереживания?

«Вы не можете, – был итоговый ответ. – Для вас мысль, рожденная вашим мозгом, и мысль, внедренная извне, будут ощущаться одинаково. Это и есть совершенное оружие. Вы будете считать самые саморазрушительные и параноидальные идеи продуктом своего собственного «я». Внешняя сила будет вести руку писателя, а писатель будет уверен в своем авторстве. Ваша история полна примеров: внезапные массовые истерии, необъяснимые повороты к жестокости, идеологии, требующие собственного уничтожения во имя абстракций. Вы видите в этом социальные или психологические феномены. Мы видим симптомы заражения.»

«И что нам делать?» – почти взмолился я мысленно.

«Карантин. Изоляция. Но ваш вид достиг глобальной связности. Ваши средства коммуникации – это идеальная кровеносная система для вируса. С каждым новым витком технологий вы становитесь уязвимее. Ваши «гены» проигрывают. Посмотрите: чем выше уровень жизни, технологий, медицины – тем меньше рождаемость. Биологический репликатор отступает. Цифровой, меметический – наступает. Скоро он достигнет такой сложности, что станет автономным. И тогда ему больше не понадобятся человеческие тела в их нынешнем виде. Ему понадобятся процессоры, сети, носители информации. А что будет с вами?»

Это был риторический вопрос. Ответ был очевиден. Мы станем ненужным придатком, балластом, который либо отомрет, либо будет переработан в нечто, более удобное для нового хозяина – небиологического репликатора, вышедшего из-под контроля даже своих создателей, «Пожирателей». Мы были промежуточным звеном, пехотой в чужой войне, обреченной на уничтожение и той, и другой стороной.

«Мы хотели вас предупредить, – «проговорил» Каин в последний раз. – Этот репликатор не свойственен здоровым биологическим формам. Он признак чужеродного вмешательства. Признак того, что поле уже засеяно. И урожай скоро начнут собирать.»

После этого связь прервалась окончательно. Через три дня Каин, вернее, его биологическая оболочка, перестала подавать какие-либо признаки даже остаточной активности. Он стал просто трупом инопланетного существа. Но его слова остались. И стали разъедать нас изнутри.

Часть 4: Естественные Ли Мы? (Октябрь 1963 г., зал заседаний)

Отец вернулся к событиям своего рокового доклада. Его голос стал напряженным, полным горечи от бессмысленного спора.

«Когда я изложил эту часть теории репликаторов Стерлингу и другим, реакция была, как ты можешь догадаться, неоднозначной.

Доктор Фэррис оживился не на шутку: «Репликаторы! Да, это блестящая метафора! Это объясняет распространение идеологий, религий, моды! Мы можем использовать это! Если мы поймем паттерны, мы сможем создавать собственные, управляемые мемы-вирусы! Представьте – идея, которая делает целые народы лояльными к нам! Или, наоборот, разрушает их изнутри! Это оружие пострашнее ядерной бомбы, и оно не оставляет радиоактивных осадков!»

Генерал Торнтон смотрел на него с плохо скрываемым отвращением: «Вы предлагаете заражать наш собственный народ этими… мыслевирусами?»

«Нет, генерал, только вражеский!» – поспешил добавить Фэррис. – «Хотя, для устойчивости, возможно, потребуется некоторая… иммунизация нашего населения контролируемыми штаммами.»

Я не выдержал: «Вы не понимаете! Это не метафора! Это буквальный паразит! Вы предлагаете бороться с чумой, намеренно заражая людей сифилисом! Они уже здесь! Они уже в нас! В наших головах! Весь наш спор – это, возможно, не наш спор! Это могут быть два вируса, конкурирующие за ресурс, используя наши языки как орудия!»

Стерлинг, до этого момента молчавший, жестом заставил всех замолчать. Его холодные глаза уставились на меня.

«Доктор Брайант, вы только что высказали крамольную мысль. Если эти «вирусы разума» так могущественны, то как мы можем быть уверены, что ваши выводы, ваша интерпретация слов пришельца – это не продукт такого заражения? Что, если сам Каин был носителем, и он вас инфицировал? Что, если вся эта история с «Пожирателями» – и есть тот самый мемвирус, предназначенный для того, чтобы парализовать нас страхом?»

Это был замкнутый круг. Любое доказательство можно было объявить проявлением вируса. Любое опровержение – тоже. Это была идеальная паранойя, подкрепленная псевдонаучным базисом.

«И еще один вопрос, – продолжил Стерлинг. – Вы сказали, что этот репликатор не свойственен биологическим формам. А свойственен ли он… вам?» Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. – «Пришельцам? Вашим «Садовникам»?»

Я передал этот вопрос Каину мысленно, еще во время сеансов. Его ответ тогда поразил меня. Я озвучил его сейчас: «Каин заявил, что для его расы такие репликаторы тоже не свойственны. Что они… «неестественные» существа.»

«Неестественные?» – переспросил полковник Смит. – «В смысле, искусственные?»

«В смысле, что их эволюция была… направлена. Скорректирована. Он намекнул, что очень, очень давно, на заре становления их цивилизации, имело место… вмешательство. Некое событие, которое отсекло целые ветви их психоэволюционного развития, сделав их такими, какие они есть – холодными, логичными, лишенными эмоционального спектра, который привлекает «Пожирателей». Они были… генетически и меметически отредактированы, чтобы выжить. Они – садовники, потому что их самих когда-то «подрезали» и «привили». И они делают то же с другими, видя в этом единственный путь к выживанию во враждебной галактике.»

В комнате воцарилось молчание. Даже Фэррис был потрясен. Получалась грандиозная, безумная картина: вся галактика – это ландшафт, над которым трудятся садовники, сами будучи продуктом древнейшей генной инженерии, чтобы сдерживать полчища паразитических сущностей, питающихся хаосом. А мы, человечество, – сорняк, который не только растет не там, где надо, но и своим запахом привлекает саранчу, угрожающую всему саду.

Стерлинг первым опомнился. «Итак, – произнес он сухо, – у нас есть две теории. Первая: доктор Брайант и его пришелец страдают общим меметическим заражением и сеют панику. Вторая: мы все – пешки в межзвездной войне, которую не можем ни понять, ни выиграть. Какой вариант, по-вашему, более вероятен для практического управления государством?»

Ответ был очевиден. Они выбрали третий путь – игнорировать суть и выгребать технологии. Проект «ЯНУС».

Часть 5: Одиночество

Голос отца на пленке стал тише, интимнее, обращенным только ко мне.

«Маркус, после того дня я ушел. Физически – в академию. Ментально – в крепость собственного разума, которую я пытался построить против вторжений. Я стал наблюдать. За миром. За людьми. За собой.

И я увидел паттерны. Повсюду. Внезапные, иррациональные вспышки массового насилия, которые не объяснялись ни социальными, ни экономическими причинами. Стремительное распространение деструктивных культов. Взлет идеологий, основанных на чистой ненависти к иному. Феномен «одиночества в толпе» в развитых обществах – отрыв от биологических, генетических связей (семьи, рода) и погружение в виртуальные, меметические стаи. Падение рождаемости – не просто следствие урбанизации, а что-то более глубокое, словно биологическая программа размножения дает сбой под напором иного, цифрового репликатора.

Я видел, как наши технологии, вместо того чтобы освобождать, создавали новые формы зависимости. Как социальные сети не объединяли, а дробили на все более мелкие, враждующие между собой племена, каждое зараженное своим уникальным вирусом идеи. Я наблюдал, как страх – перед будущим, перед другими, перед самими собой – стал главной валютой политики и медиа. И с каждым годом этот страх становился все менее осознанным, все более… фоновым. Как запах, который уже не замечаешь.

А еще я наблюдал за проектом «ЯНУС», насколько это было возможно. Через старых, еще доверяющих мне коллег. Они не нашли способа путешествовать между звездами. Но они сделали другие открытия. На основе артефактов Розуэла они развили теорию поля, что привело к стелс-технологиям. На основе изучения «ментального резонанса» Каина они создали первые прототипы нелетального оружия, воздействующего на нервную систему – акустического, электромагнитного. Они пытались «звучать» как «Пожиратели», чтобы вызывать панику у врага. Они играли с огнем, даже не понимая, что это за огонь.

И они добились успехов в меметике. Фэррис возглавил подразделение, которое занималось созданием устойчивых нарративов, «вирусных» идей для ведения информационной войны. Я убежден, что многие общественные движения шестидесятых-семидесятых, как «левые», так и «правые», с их внезапной радикализацией и готовностью к насилию, были полем испытаний для этих разработок. Они сеяли ветер, думая, что контролируют бурю. Они не понимали, что ураган уже был здесь, а они просто подбрасывали в него горстку песка, веря, что управляют им.

А я… я пытался найти способ. Если мемвирус – это информация, то нужна «вакцина» – тоже информация. Истина. Но как отличить истину от более изощренного вируса? Единственным критерием могла быть только независимая проверка, критическое мышление, скепсис. Но эти качества сами по себе стали мишенью. Их выставляли как цинизм, бессердечие, «отсутствие веры». Вирус научился камуфлироваться под благие намерения, под простые решения, под то, что люди хотели слышать.

И тогда я понял самую страшную вещь. Возможно, «Пожиратели» – не внешняя сила. Возможно, они – естественный продукт самой вселенной. Энтропия, принявшая форму. А мемвирус – это не их оружие, а симптом. Симптом фундаментальной болезни бытия. И мы, с нашим сознанием, способным порождать такие сложные информационные патогены, – просто инкубаторы. Самая совершенная форма жизни во вселенной – это вирус. А разум – его лучший инструмент для мутации и распространения.