Альманах – Три шага

Тео Мартин

Альманах – Три шага

ДОКЛАД

.

Глава 1 – Доклад в Октябре

Часть 1:Наследие (Сан-Франциско, октябрь 1991 г.)

Тихий шелест магнитофонной пленки был единственным звуком в полутемной комнате. Он смешивался с монотонным стуком дождя по жестяному козырьку окна – калифорнийский дождь, легкий и нерешительный, совсем не похожий на тот ливень, что хлестал по крыше дома в Пенсильвании в день похорон отца.

Меня зовут Маркус Брайант. Я – профессор истории Калифорнийского университета, специалист по периоду холодной войны. И я проиграл самое важное сражение в своей жизни – битву за понимание собственного отца.

Доктор Роберт Брайант, выдающийся астрофизик, консультант ВВС и NASA, умер неделю назад от обширного инфаркта в своем кабинете, заваленном книгами и непрочитанными журналами. Наши последние пять лет общения свелись к редким, натянутым телефонным звонкам и обязательным открыткам на Рождество. Между нами лежала стена – не из непонимания, а из молчания. Из чего-то такого, о чем он не мог или не хотел говорить.

«Он оставил вам коробку, – сказала по телефону его адвокат. – Пометка «Вскрыть лично после моей смерти. М.Б.». Больше ничего».

Коробка из-под обуви, потрепанная, затянутая скотчем. Внутри, на слое пожелтевшей газеты «The Washington Post» за 1963 год, лежали четыре стандартных бобинных кассеты. И толстая папка-скоросшиватель с грифом «RESTRICTED» и выцветшим штампом «USAF». На каждой кассете было выведено перманентным черным маркером: «Для Маркуса. Голос. Октябрь 1963».

Я ждал неделю. Ждал, пока схлынет первая волна формального горя, пока разъедутся родственники. Ждал, чтобы остаться наедине с этим наследием тишины. Теперь я сидел в своей калибервильской квартире, перед старым, но исправным магнитофоном «Wollensak», который купил для расшифровки интервью. Я нажал кнопку PLAY.

Шипение. Долгое, пустое. Потом – звук, от которого похолодела спина. Не его старческий, дребезжащий голос, который я помнил. Молодой, напряженный, насыщенный баритон, полный интеллектуальной силы и… сдерживаемого ужаса. Голос моего отца тридцати восьми лет от роду.

«Маркус. Если ты слышишь это, значит, я выполнил свое обещание перед самим собой – донести правду до тебя. И значит, я мертв. Не верь свидетельству о смерти, какая бы причина там ни была указана. Я умер давно. Официально – в октябре шестьдесят третьего. Фактически – в июле сорок седьмого, в пустыне близ города Розуэл, штат Нью-Мексико. Просто мне потребовалось сорок четыре года, чтобы окончательно лечь в могилу.

Ты всегда хотел знать, что сломало меня. Почему я ушел из активных проектов, почему стал затворником, почему не мог быть… нормальным отцом. Ответ не в моих генах и не в твоих детских шалостях. Он спрятан в засекреченных ангарах на авиабазе Райт-Паттерсон и в протоколах, которые никогда не увидят свет. Я – не жертва безумия, сын. Я – жертва знания. И сегодня, на этой пленке, я передам его тебе. Не как проклятие, а как предостережение. Мир не таков, каким мы его учим в учебниках. Он бесконечно более странный, более старый и более враждебный.

Начну с того дня, когда меня вызвали рассказать правду тем, кто никогда не хотел ее слышать. С шестнадцатого октября тысяча девятьсот шестьдесят третьего года…»

Голос оборвался, послышался звук пригубленного стакана с водой. Я пригнулся, будто от ветра, дующего с пленки прямиком из прошлого. Из того октября, когда мир стоял на грани Карибского кризиса, а мой отец шел на встречу, которая навсегда изменила его внутренний ландшафт.

Часть 2: Вызов (Вашингтон, округ Колумбия, 16 октября 1963 г.)

Голос отца стал собраннее, отчетливее, в нем зазвучали отзвуки былой уверенности.

«Меня вызвали телеграммой из Пентагона. Срочно, по вопросу национальной безопасности. Прибыл на авиабазу Эндрюс на «кукурузнике» из Бостона. Встретил молодой капитан с каменным лицом, проводил до лимузина с тонированными стеклами. Никаких вопросов, никаких любезностей. Мы ехали не в Пентагон, а в одно из тех безликих зданий в федеральном стиле где-то на окраине Арлингтона. Внутри – линолеум, запах дезинфекции и строгая проверка на три пункта.

Меня провели в зал заседаний. Длинный полированный стол, графин с водой, пепельницы. И они. Четверо. Двое военных в строгих мундирах без излишних нашивок – генерал-майор ВВС Торнтон и полковник, которого представили просто как Смита из «особого управления». И двое штатских. Один – доктор Фэррис, психолог с репутацией человека, работающего с «особыми» случаями. И он – председатель. Мистер Стерлинг.

Стерлинг. Пятьдесят с чем-то лет, идеально выбрит, в безупречном темно-сером костюме. Его глаза, цвета мокрого асфальта, ничего не выражали. Он был из той породы людей, которые не служат в армии или разведке, но имеют власть над теми, кто служит. Из Комиссии по атомной энергии? Из ЦРУ? Из чего-то еще более закрытого? Я не знал тогда и не узнал позже. Он был просто Стерлингом, и его слово здесь было законом.

– Доктор Брайант, – начал он без преамбулы. Его голос был тихим, ровным, но заполнял всю комнату. – Благодарю, что приехали. Вы ознакомлены с материалами по проекту «СИГМА» и последующим анализам?

Я кивнул. «СИГМА» – кодовое имя для обобщения всех данных о неопознанных летающих объектах, начиная с сорок седьмого года. Я был привлечен как астрофизик для отсева природных и технических явлений. Но была там и папка с грифом «MAJESTIC-12. EYES ONLY». Материалы по Розуэлу. Я изучил их вдоль и поперек: фотографии обломков, вскрытия, лингвистический анализ символов. Теории, гипотезы, тупики.

– Хорошо, – Стерлинг сложил пальцы домиком. – Ваша задача сегодня – не как ученого, а как единственного живого человека в этом помещении, который провел более ста часов в непосредственном анализе артефактов и биологических образцов с места инцидента. Мы хотим услышать не сухой отчет. Мы хотим понять сущность. Что мы нашли в той пустыне? И, что важнее… что, по вашему профессиональному мнению, они нашли в нас?

Генерал Торнтон хмуро поправил мундир. Полковник Смит не отрывал от меня холодного взгляда. Доктор Фэррис приготовил блокнот.

Я глубоко вдохнул. Это был мой шанс. Шанс донести до сильных мира сего не просто факты, а понимание, к которому я пришел через годы кропотливой работы и бессонных ночей. Понимание, леденящее душу.

– Джентльмены, – начал я. – То, что упало возле Розуэла в июле 1947-го, не было экспериментальным аппаратом. Не было оно и разведывательным зондом в привычном нам смысле. Мы имеем дело с носителем, чья технология основана на принципах, бросающих вызов нашим фундаментальным физическим законам. Но сегодня я хочу говорить не о металле с памятью формы и не о силовых установках. Я хочу говорить о пилоте. Об «экземпляре», как его называют в протоколах вскрытия. И о том, что нам удалось… установить с ним контакт.

Часть 3: Доклад. Розуэл, 1947

Голос отца на пленке стал глубже, погружаясь в воспоминания. Он говорил не как лектор, а как свидетель, пытающийся передать неописуемое.

«Представьте пустыню на рассвете, – продолжал он. – Жара еще не наступила, воздух чист и прохладен. И эта… эта штука, врезавшаяся в песчаный холм. Не взорвавшаяся, а как будто грубо приземлившаяся. Обломки… вы их видели на фото. Фольга, которая разглаживается после сминания. Балки с непонятными иероглифами, легкие, как бальза, но прочнее лучшей стали. Это поражало, но не пугало. Пугать начало потом.

Когда доставили «биоматериал» на базу. Четверо существ. Трое мертвых, один – в критическом состоянии, но живой. Их внешность… вы знаете. Высокие, худые, крупные головы, большие темные глаза. Анатомия – сходная с нашей в основе, но с чудовищными отклонениями. Недоразвитая пищеварительная система, отсутствие наружных органов слуха, сложная сеть нервных узлов вместо компактного мозга… Но это все биология. Наука могла бы с этим справиться. Потом было вскрытие… и начались кошмары у хирургов. Не физические, а… ментальные. Вспышки образов во время работы. Чувство паники, необъяснимого наблюдения.

А потом… живой. Его поместили в изолированную камеру с контролируемой атмосферой. Он был в коматозном состоянии, но мозговая активность… она была. Непохожая ни на что. Волны, которые наши приборы едва регистрировали, но которые явно несли информацию. И тогда была создана группа «Прометей». Лучшие нейрофизиологи, криптографы, математики. И я, как физик, понимающий, что материя и сознание у них, возможно, связаны иначе. Мы пытались все: звук, свет, электромагнитные импульсы. Безрезультатно. Пока однажды, во время сеанса сканирования на новом резонансном томографе… он не открыл глаза.

И комната… изменилась. Не физически. Атмосферно. Воздух стал густым, тяжелым. Приборы начали сходить с ума, выдавая невозможные данные. А в наших головах… появился Голос.

Это был не звук. Это было чистое значение, вливающееся прямо в сознание, минуя уши. Холодное, безэмоциональное, точное, как скальпель. И оно обращалось не ко всем. Оно выбрало меня. Позже Фэррис выдвинул теорию, что мой тип мышления, мои нейронные паттерны были… совместимы. Я стал проводником, живым декодером.

И через меня оно начало говорить. Не сразу предложениями. Сначала – концепциями. Огромными, целостными блоками знания. Картины звездных систем. Принципы перемещения в пространстве-времени, от которых кровь стыла в жилах. И постоянный, фоновый мотив: наблюдение. Долгое, терпеливое, длящееся тысячелетия наблюдение за нашей планетой. За нашей эволюцией. За нашими войнами.

А потом… потом пришло первое связное «сообщение». Я до сих пор чувствую его гравитационную тяжесть в памяти.

«Ваша вид – интересный предмет исследования. Быстрый когнитивный взрыв. Неустойчивый эмоциональный фон. Вы достигли порога.»

«Какого порога?» – мысленно кричал я, а аппаратура фиксировала всплеск моей собственной энцефалограммы.

«Порога заметности. Вы начали шуметь в тишине космоса. Атомный свет. Радиоволны. Ментальный хаос. Другие услышат. Другие придут.»

Генерал Торнтон вскочил с места в тот момент моего рассказа. «Какие «другие»? Кто они?» – выпалил он.

Я посмотрел на Стерлинга. Его лицо оставалось непроницаемым, но в его глазах что-то дрогнуло. Ожидание. Страх? Нет, не страх. Расчет.

– Я задал этот вопрос, – мой голос на пленке стал жестким. – Ответ был… не словами. Это был образ. Созданный в моем сознании с такой яркостью, что я видел его наяву. Бескрайний, ледяной океан космоса. И в нем – тени. Огромные, аморфные, лишенные формы в нашем понимании. Они не плавали в пространстве. Они растворяли его вокруг себя. Они были древнее звезд. И они спали. А наш «гость»… он был не исследователем. Он был сторожем. Санитаром. Представителем другой, тоже непостижимой, но упорядоченной цивилизации. Их миссия, как я понял, была в карантине. В наблюдении за очагами молодой, буйной, опасной жизни – как за нами. И в предотвращении… «заражения».

– Заражения? Чем? – тихо спросил доктор Фэррис.

– Нами, – ответил я. – Нашим сознанием. Нашим хаосом. Нашим страхом. Эти тени, эти Древние… они питаются определенными псионическими излучениями. Агрессия, паника, массовый страх – для них это как вспышка маяка в темноте. Наш атомный век, наши мировые войны… мы устроили салют. Гость из Розуэла наблюдал за нами, чтобы оценить угрозу. Их корабль не разбился случайно. Его сбили. Не мы. Что-то извне, почуявшее «шум» и пытавшееся устранить наблюдателя прежде, чем он предупредит свой вид. Они знали, что карантин вот-вот падет. Он сказал последнее… перед тем, как его жизненные показатели упали навсегда. Он посмотрел на меня своими огромными черными глазами, и я почувствовал в его безэмоциональном потоке нечто новое. Сожаление? Предостережение.

«Они уже здесь. Они проснулись. Они в темных местах вашего мира. И в темных местах вашего разума. Вы звали – они пришли. Вы не построите звездных кораблей. Вы построите им алтари».

Часть 4: Реакция (Зал заседаний, 16 октября 1963 г.)

На пленке раздался долгий, тягучий звук затяжки сигареты. Голос отца стал уставшим, с надломом.

«В зале повисла гробовая тишина. Генерал Торнтон был багров, полковник Смит белее бумаги. Доктор Фэррис что-то быстро записывал, его рука дрожала.

Первым нарушил молчание Стерлинг. Он медленно отодвинул от себя стакан с водой.

– Доктор Брайант, – произнес он ледяным тоном. – Вы только что изложили нам… что? Мифологию ужасов для взрослых? Вы предлагаете нам поверить, что ВВС США охраняют планету от космических вампиров, питающихся человеческим страхом?

– Я предлагаю вам поверить данным! – мой голос тогда сорвался, в нем зазвучала отчаянная убежденность. – Я предлагаю вам изучить аномальные психические явления вокруг мест падения! Статистику всплесков необъяснимой паники, видений, суицидов! Все это – побочный эффект, «радиация» от их присутствия! Мы должны изменить подход! Не гонку вооружений, а изучение природы сознания! Защиту не от бомб, а от…

Стерлинг встал. Его фигура отбрасывала длинную тень на стену.

– Что мы должны изменить, доктор, так это ваше понимание реальности. Вы провели слишком много времени с этим… материалом. Он повлиял на вас. Затуманил ваш научный ум фантазиями. Проект «СИГМА» будет расформирован. Все материалы – запечатаны на более высоком уровне. Ваши выводы… неудовлетворительны. Более того, они опасны. Они сеют панику. А паника, как вы сами сказали, может их привлекать. Не так ли?

Это было изуверски логично. Они использовали мой же аргумент, чтобы заткнуть мне рот.

– Вы будете возвращены к вашей прежней работе в MIT, – продолжил Стерлинг. – Вы подпишете новый, более жесткий акт о неразглашении. И вы забудете. Забудете о тенях, о Древних, о псионическом заражении. Вы будете изучать безопасные звезды по телескопам. И надеяться, что они… что оно… изучает вас в ответ с меньшим интересом.

Меня вывели. Никаких дискуссий, никаких вопросов. В лимузине обратно на базу Эндрюс я смотрел на проплывающие огни Вашингтона и чувствовал, как во мне что-то ломается. Не вера в свою правоту. Вера в то, что правда имеет значение. Они не хотели правды. Они хотели контролируемого нарратива. Даже если эта контролируемая ложь вела нас прямиком в пасть к чудовищу.

А ночью, уже в гостиничном номере, со мной случился первый… приступ. Не головная боль. Это было ощущение, будто чья-то ледяная, чужеродная внимательность скользнула по краю моего сознания. Будто огромное, сонное око на мгновение приоткрылось где-то в глубинах космоса и взглянуло прямо на меня. На того, кто знает. И в этом взгляде не было угрозы. Было… любопытство. Как у ученого, рассматривающего интересную клетку под микроскопом.

С того дня окно в тот другой, ужасный космос, которое открыл во мне инопланетный сторож, так и не закрылось. Оно осталось тонкой щелью, сквозняком из иной реальности. И иногда, особенно в тишине, я чувствую, как что-то по ту сторону… прислушивается.

Пленка закончилась. Щелчок был оглушительно громким в тишине квартиры.

Я сидел, не двигаясь, пытаясь осмыслить услышанное. Это был не бред. Это была исповедь умнейшего человека, которого я знал. Он не сошел с ума от контакта – он стал ясновидящим в кошмарной реальности, которую наше правительство предпочло игнорировать.

Я взглянул на папку с грифом «RESTRICTED». Теперь она выглядела не как архивный документ, а как дверь. Дверь в тот самый октябрь 1963-го, где четверо мужчин в строгой комнате решали, что делать со знанием, способным сломать мир. И где мой отец начал свой долгий путь в тихое, одинокое безумие.

За окном, в промокшей темноте, на крыше соседнего гаража что-то глухо шуршало. Я резко обернулся. Ничего. Только ветер гнал по асфальту мокрые листья, и их тени под фонарем извивались, как щупальца.

Щелчком я перевернул первую кассету и вставил вторую. На ней было написано: «Допрос. Часть I».

Глава 2 – Допрос

Часть 1: Наследие молчания (Сан-Франциско, октябрь 1991 г.)

Звук щелчка выброшенной кассеты прозвучал как выстрел в тишине моей квартиры. Я откинулся на спинку кресла, позволив волне леденящего понимания накрыть меня с головой. Мой отец не был параноиком. Он был свидетелем. И не просто свидетелем падения объекта, а участником титанической, скрытой от всего мира попытки понять непостижимое.

Его голос с пленки, молодой, наполненный подавленным ужасом и научной яростью, все еще звенел у меня в ушах. «Они уже здесь. Они в темных местах вашего мира… Вы построите им алтари.»

Я посмотрел на папку с грифом «RESTRICTED». Она лежала на столе, безмолвная и тяжелая, как надгробие. Я не мог заставить себя открыть ее сразу. Сначала – вторая кассета. «Допрос. Часть I».

Я перевернул первую кассету, вставил вторую. Шипение, а затем голос отца, казалось, стал еще более пронзительным, еще более личным. В нем было меньше официальности, больше той самой сырой, незаживающей боли, которую он пронес через всю жизнь.

«Это продолжение. Для Маркуса. Теперь я должен рассказать не о выводах, а о процессе. О том, как мы дошли до них. О самом контакте. Мы назвали его «Каин». Не из-за библейских аллюзий, хотя позже они стали казаться зловеще уместными. Это была наша интерпретация идентификационного паттерна, который он транслировал – сложной пульсации, которую наш лингвист, доктор Элис Ренфро, записала как «Kha’iin-97». «Каин» было проще. И, как оказалось, пророчески.

Часть 2: Процедура (Воспоминание отца, 1948-1949 гг., База «Прометей»)

«Представьте абсолютно белую комнату, – начал он. – Стены, пол, потолок – все покрыто мягким, звукопоглощающим материалом. В центре – прозрачная цилиндрическая камера из оргстекла и поликарбоната, подключенная к шлангам системы жизнеобеспечения, подававшей газовую смесь, которую мы с трудом смоделировали по остаточному анализу скафандра. И внутри – Он.

Каин. Существо ростом около ста двадцати сантиметров, с серо-голубой, сухой на вид кожей, крупной головой и теми самыми огромными, полностью черными глазами, которые сейчас, в моих воспоминаниях, кажутся порталами в иное пространство. Он был пристегнут к наклонной платформе, его тело усеивали датчики. После первоначального «пробуждения» и первого ментального контакта со мной, он впал в состояние, которое мы окрестили «активной комой». Жизненные показатели – минимальны, но мозговая активность… она была феноменальной. Не энцефалограмма в человеческом понимании, а сложнейшая симфония импульсов, которые наши приборы могли лишь частично зафиксировать.

Наша группа, «Прометей», работала в три смены, круглосуточно. Я был «оператором первичного контакта». Моя задача – сидеть в кресле напротив камеры, подключенный к модифицированному электроэнцефалографу, и… медитировать. Концентрироваться. Слушать тишину в собственной голове, пытаясь уловить малейший намек на тот чужеродный «голос».

Первые месяцы были мучительными. Ничего, кроме собственного шума мозга, тиканья аппаратуры и всепоглощающего чувства абсурдности происходящего. А потом… начались «утечки».

Сначала это были сны. Яркие, странные, лишенные эмоциональной окраски. Я видел пейзажи: багровое небо над равниной из черного стекла; города из света, которые были не зданиями, а сгустками чистой информации; существа, похожие на Каина, но движущиеся в толпе, их сознания слитые в единый, гармоничный разум. Эти сны не были кошмарами. Они были… отчетом.

Затем явления начались наяву. Краем глаза я ловил движение в белой комнате – тень, которой не могло быть. Слышал едва уловимый, высокочастотный гул, от которого сжимались виски. А однажды, во время сеанса, я посмотрел на Каина и увидел не его тело, а… карту. Трехмерную, светящуюся проекцию спирали галактики, с помеченной одной крошечной, тускнеющей точкой. И понял, что это – место его дома.

Официальные сеансы связи начались позже, когда доктор Фэррис и его команда разработали протокол «резонансного стимулирования». Они использовали слабые электромагнитные поля, настроенные на частоты, которые мы выделили из фоновой активности Каина. Идея была в том, чтобы «постучаться».

И он ответил.

Часть 3: Допрос. Сеанс 17 (Запись со слов отца, 1949 г.)

Голос на пленке стал монотонным, как будто отец читал секретный протокол, навсегда врезавшийся в его память.

«Сеанс 17. Дата: 14 марта 1949 года. Присутствуют: Брайант (оператор), Фэррис (наблюдатель), Ренфро (лингвист), генерал Торнтон (наблюдатель).

Протокол стимуляции «Тета-7» применен в 10:47.

В 10:51 у оператора Брайанта зафиксирован резкий всплеск активности в коре головного мозга и гиппокампе. Оператор сообщает о нарастающем «давлении» в височных долях.

В 10:53 оператор Брайант начинает устную ретрансляцию. Запись дословно.»

Отец сделал паузу, и когда заговорил снова, его тон изменился. Он стал более отстраненным, механическим, как будто цитировал. Но под этим слоем сквозил леденящий ужас.

«Я – Брайант. Контакт установлен. Паттерн ясен. Это не язык. Это прямая передача концептуальных пакетов. Я буду пытаться переводить…

Первое: «Вопрос о происхождении. Место. Время. Состояние».

Я проецирую мысленный вопрос: «Кто вы? Откуда?»

Ответ приходит не словами. Это… воспоминание, которым он делится. Звездная система. Солнце – холодный, умирающий красный карлик. Планета, серая, с геологией, больше похожей на кристаллическую решетку, чем на скалы. Нет океанов. Нет лесов. Города-ульи, уходящие вглубь планеты, а не ввысь. И везде – они. Существа, как Каин. Но… другие. Тысячи, миллионы их, соединенные в единую сеть сознания – «Хост-Разум». Мы назвали бы это коллективным разумом, но это не так. Это был один разум в миллионах тел. Без индивидуальности. Без конфликта. Без искусства. Без эмоций, кроме одной – холодной, расчетливой потребности в выживании.

И это выживание было под вопросом. Их солнце угасало. Тепло и свет покидали систему. Их технология, основанная на манипуляции фундаментальными полями, позволяла им существовать, но не могла остановить энтропию звезды. Они исследовали галактику миллионы лет, рассылая автономные зонды-наблюдатели, подобные тому, на котором летел Каин. Они искали ресурсы, пригодные миры, другие формы жизни… и решение.

Я задаю следующий мысленный вопрос: «Решение? Какое решение?»

В ответ – вспышка таких образов, что меня чуть не вырвало прямо в сеансе. Я увидел… лаборатории. Но не с пробирками. С целыми мирами в миниатюре, заключенными в силовые поля. На этих мирах кипела жизнь. Примитивная, бурлящая, эмоциональная. И я увидел, как из этих миров вытягивают что-то. Не материю. Не энергию в привычном смысле. Что-то вроде… псионического экстракта. Сырой, неоформленной жизненной силы, эмоционального потенциала. И этот экстракт вводился в их собственную цивилизацию, как инъекция адреналина в умирающее тело.

Они не были строителями. Они были садоводами. Или, если быть точным, фермерами. Они находили молодые, буйные формы жизни (как наша) и ставили над ними эксперименты, стимулируя эволюцию, подталкивая к когнитивным взрывам, к развитию сильного, хаотичного эмоционального спектра. А затем… собирали урожай. Чтобы подпитывать свою угасающую расу. Чтобы отодвинуть собственную смерть.

В зале, в 1949-м, генерал Торнтон прошептал: «Боже всемогущий. Они вампиры».

Но это было неверно. Вампир – паразит. Они были… инженерами-экологистами. Безжалостными, всевидящими, лишенными всякой морали в нашем понимании. Для них мы были не более чем ценной культурой дрожжей в чашке Петри.

Я спросил, едва удерживая связь: «Почему вы здесь? Почему 1947?»

Ответ пришел мгновенно, окрашенный первым за все время контакта оттенком… не тревоги, а срочности.

«Карантин нарушен. Незапланированная вспышка. Излучение страха/агрессии/разрушения достигло порогового значения. Привлекло Внимание Иных. Вы стали шумными. Вы стали опасными для эксперимента. Миссия: оценка уровня заражения. Определение, подлежит ли культура уничтожению для безопасности остальных садов.»

«Какие иные? Кто?» – мысленно крикнул я.

И тут Каин… впервые проявил что-то вроде самостоятельной воли. Связь на мгновение прервалась, и я увидел его глаза через стекло. Они казались еще чернее, еще глубже. И из них хлынул поток образов, которые не были частью протокола. Это была паническая, отчаянная утечка.

Часть 4: Видение Теней

Голос отца на пленке сорвался, в нем появилась настоящая, неподдельная паника, как будто он заново переживал тот момент.

«Тьма. Не просто отсутствие света. Активная, живая, поглощающая тьма. Пустота между галактиками, которая двигалась. Не имея формы, она принимала форму страха наблюдателя. Древняя. Ненавидящая сам факт существования упорядоченной материи, жизни, мысли. Она спала в глубоком космосе, питаясь редкими вспышками космического насилия – столкновениями звезд, рождением черных дыр. А потом… она учуяла новый, более острый, более вкусный запах. Психический смрад разумной расы, охваченной страхом самоуничтожения. Наш XX век. Наши мировые войны. Наш ядерный гриб над Хиросимой – это был для них не взрыв, а колокол, зовущий к обеду.