Ночной разговор. Рассказы

Костя помотал головой.

– Нет, не слышал.

– Да неважно. Главное, через это такие люди проходили, не нам чета.

После паузы, во время которой они как завороженные смотрели на прозрачную полоску в окне, Костя произнёс:

– Но сюрприз ей, наверное, был, когда она в комнату заглянула?

– Большая радость была, – пожав плечами, ответил новый приятель.

– Значит, прорвёмся. – Костя по-дружески толкнул его в плечо.

– Прорвёмся, – как-то грустно отозвался Денис.

Они вернулись в палату. Там шла раздача лекарств. Угрюмый санитар со сплющенным, как у боксера носом, недружелюбно покосился в их сторону, но промолчал. Мама Кости после свидания с сыном передала ему пакет с домашней снедью. Остальные коридорные были куда строже: если замечали нарушителя режима, то оставляли без обеда, или заставляли мыть полы в туалете. Могли сделать укол, от которого начинало ломать, как от простуды, или бросало в долгий тяжёлый сон.

После приема таблеток все улеглись.

Костя услышал, как шёпотом начали спор новые соседи по палате: Егор Кузьмич и Ростислав Сергеевич, ещё мало знакомые со здешними порядками. Оба, с их слов, были членами недавно созданных политических партий. Они делились с пациентами свежими впечатлениями о том, что творилось за стенами больницы, и спорили по любому поводу, особенно про положение дел в стране.

Первым заговорил Ростислав Сергеевич – мужчина с короткой стрижкой и сединой на висках. По внешнему виду он напоминал отставного военного:

– Как раньше было. Уверенность в завтрашнем дне. Обеспеченность необходимым минимумом товаров народного потребления. Людей награждали бесплатными путёвками в санатории и дома отдыха, детские сады и ясли. Не было сотовых телефонов, передающих мысли правительству.

Егор Кузьмич выглядел старше своего оппонента. Лицо у него было морщинистое, вроде печёного яблока, с выдвинутой вперед нижней челюстью. Денис, раздавая всем пациентам и медперсоналу прозвища, за глаза называл Кузьмича орангутангом, а его оппонента – Ростиком.

– Ага, – оживившись, сказал Кузьмич, – а товарами-то обеспечивали только необходимыми. И то по ве-л-и-кому блату. Ты что, забыл, как талоны получал на сахар и водку в ЖКО, ЖЭУ и прочих учреждениях: на жо…

Ростислав Сергеевич, не обращая на него внимания, заговорил в полный голос:

– У человека – строителя социалистического общества, всегда присутствовали на столе два-три журнала, три, четыре газеты с планами: как строить личную и общественную жизнь. Если бы не Гайдар с Горбачом, зарядившие через экстрасенсов Кашпировского и Чумака суп для народа, мы бы так не жили.

– А я не желаю слушать указания каких-то политиков, – всерьез принимая рассуждения Ростислава Сергеевича, пытался переубедить его Кузьмич. – Газеты, если ты хочешь знать, выпускались партийными руководителями… Они и начали реформы, потому что в первую очередь им захотелось больше денег. Заграницу только они видели. О народе никто никогда не думал. Советчиков, как надо жить и сейчас не меньше. У нас человек попал, как зернышко между жерновами чиновников и преступников, и эти жернова его перемалывают. К слову сказать, и сам народ за своё равнодушие достоин сожаления.

– Да ты сам оголтелый политик, – отвечал Ростислав. – За что боролся, на то и напоролся. Партию не тронь. Не знаю я, пусть лучше мыши зерно по ночам мелют. Народ его не устраивает?! Да он на своих плечах не один раз весь мир выносил из пропасти. Другой народ с таким руководителями вымер бы. Зарплату давно никому не платят! В конверте сунут кучку… Вместо того, чтобы производить потомство или выражать несогласие, все протестуют, неосознанно мастурбируя на телевизор.

– Так кто же не платит зарплату? Твои бывшие партийные руководители и комсомольские вожаки. Они теперь владельцы фабрик и заводов, газет и пароходов. Я слышал, скоро за рыбную ловлю заставят платить. Я то, как попал сюда? – Кузьмич обратился ко всем обитателям палаты: – Взял, да и написал письмо в администрацию президента. Тридцать лет стою в очереди на квартиру, и все тридцать лет – последний. Прошло месяца три, и мне приходит повестка из психиатрической больницы за подписью этого. – Егор Кузьмич шёпотом произнёс, с опаской косясь в сторону двери: – Клоуна – Вольдемара Борисовича. – Он заговорил уже громким голосом: – Я с дури и явился. Моё письмо из админисрации, – Кузьмич, умышленно пропустил букву «т», – переслали в область, оттуда в город, а потом главному врачу психбольницы. Я, правда, не квадратные метры просил, а круглые. Мол, не можете дать квадратные метры – дайте хотя бы круглые.

Ростислав Сергеевич в этот момент встал на кровати, вытянул вперед руку и, как искушенный оратор, громогласно прокричал:

– Обстановка накаляется! В стране царит бездуховность! Никто не знает ничего, не говоря – зачем! Необходимо усиление влияния государства на все сферы деятельности!

– А я бы добивался влияния каждого человека на сферы государственной деятельности, – снова возразил Егор Кузьмич.

Тут в спор вступил ещё один сосед по палате. Он лежал возле двери на месте худого человека с ввалившимися глазами, который первым встретил Костю, но однажды бесследно исчез. Каждый новый день тот начинал с бесчисленных отжиманий, за что Денис прозвал его: «Бодибилдинг».

– Вы, мужики, чешете как по писаному… – удивлённо проговорил он. – Это вам инопланетяне надиктовали? Со мной они в контакт неделю назад вступали. Они мне говорили, что коммуняки – это дерьмократы, только наоборот, а олигархи – смесь и тех и других. Короче – хрен редьки не слаще.

Ростислав Сергеевич, стоя на кровати, отреагировал:

– Ты молод и многого не знаешь. Вместо классов рабочих и крестьян теперь мелкие собственники и крупные работодатели. Деньги раньше шли на большую армию и на помощь отсталым народам, а теперь в карман начальству. Смертность превышает рождаемость. Люди только о материальной выгоде думают. К зверям стали ближе. Раньше можно было честно прожить. Сейчас даже инопланетяне взятки берут. Не каждый разберётся, куда ему надо.

Егор Кузьмич насмешливо спросил:

– А куда надо-то?

– Полежишь подольше – узнаешь! – не полез за словом в карман Сергеевич и лёг на кровать.

В палату заглянул широкоплечий медбрат со шприцем в руке. Ни слова не говоря, он подошёл к Егору Кузьмичу, поставил тому на грудь коленку и сделал укол в руку. Обвёл мутным взглядом остальных.

– Кто ещё вякнет, надену смирительную рубашку. А када завтра буду вашу палату брить, всем носы отрежу!

Все испуганно притихли…

…Мария Ильинична сумела ещё раз прорваться на приём к лечащему врачу. Ей непостижимым образом удалось самостоятельно пройти в лечебный корпус. Охрана в этот день была настроена лояльно. Помогла и справка о смерти мужа. Она со слезами на глазах предъявляла её всем подряд.

Вольдемар Борисович находился в кабинете не один. Когда она чуть приоткрыла дверь, он бросил сквозь зубы:

– Ожидайте в коридоре!

После пятнадцатиминутного ожидания она вновь заглянула в кабинет и увидела, как рука Вольдемара гладит полные бёдра женщины в белом халате. Он раскраснелся, как вареный рак, и, уткнувшись в пышную грудь, громко и страстно дышал. Вместе с женщиной они одновременно посмотрели на дверь.

– Подождите! – раздраженно рявкнул доктор. Он подскочил, как кот, отгоняемый от миски со сметаной, и перед её носом захлопнул дверь.

Через несколько минут из кабинета, поправляя на ходу прическу и улыбаясь, выплыла высокая дама. Она проронила на ходу: «Мало у вас порядка, товарищ Лапицкий». Следом выглянуло недовольное лицо с усиками.

– Входите!

Мария Ильинична положила на стол перед врачом справку и заговорила, с трудом подбирая слова:

– Здравствуйте, доктор. Поймите меня правильно. У меня умер муж… Мне нужна помощь… Отпустите, пожалуйста, сына на похороны. Я и вещи уже принесла. – В руке она держала сумку.

Вольдемар Борисович невразумительно покачал головой, почмокал губами, потом, уставившись прямо перед собой, вымолвил:

– Сочувствую и соболезную вместе с вами, но это не в моей компетенции. Я такие вопросы решать не уполномочен. Это процесс не одного дня. А выпускать на улицу человека, напавшего на врача скорой медицинской помощи, даже преступно. Вещи можете оставить в приёмном отделении. Не всю же жизнь ему здесь находится. – Он поймал её возмущённый взгляд и, опередив следующий вопрос, проговорил: – Главный врач сейчас в отпуске.

– Значит, медсестер тискать вас уполномочили? И это в вашей компетенции?! – возмущенно произнесла Мария Ильинична. – А отпустить сына, на похороны родного отца – вы не уполномочены?!

Он с улыбкой встретил её выпад.

– Это не ваше дело, чем я занимаюсь. На все есть инструкции. Насильно вашего сына никто не госпитализировал. Вы сами, по-моему, вызывали «скорую».

– Значит, не отпустите? – спросила она тихо и потерянно.

– Инструкции, – развёл руками Лапицкий.

Мария Ильинична поняла по выражению лица доктора, что ничего добиться не сможет. Денег, чтобы решить проблему, она на этот раз дать не смогла. Впереди её ждали расходы, связанные с похоронами. Она повернулась и, придавленная горем, вышла из кабинета. К сыну Мария Ильинична в этот день решила не заходить, чтобы не расстраивать ни его, ни себя. Передала через мрачного медбрата посылочку с продуктами.

Дома Мария Ильинична вволю наплакалась и взялась за похороны. Она долго стояла над мужем у разрытой могилы, чтобы потом, припав к холодным губам, проститься с ним навсегда.

После похорон дождалась приёмного дня для посещений и поехала в больницу. Они встретились с Костей все в той же жуткой полутемной комнате. Как Мария Ильинична не готовилась к встрече и не пыталась сдерживать слезы, они хлынули из её глаз, лишь только она увидела сына.

Догадавшись, что произошло что-то нехорошее, он испуганно спросил:

– Мама, что случилось?

– Горе у нас, сынок, – всхлипнула Мария Ильинична. – Отец умер.

В первый момент Костя не мог выговорить ничего другого, кроме как только растерянно спрашивать:

– Как же так? Как же так?

Она принялась рассказывать, время от времени смахивая ладонью со щёк катившиеся слезинки:

– Все началось, когда ты попал в психбольницу. Очень уж он переживал, вставал по ночам. Курить на крыльцо по пятьдесят раз выходил, всё на диване лежал, вздыхал. А потом стал выпивать. На днях, когда меня дома не было, с похмелья выпил какой-то гадости и отравился. – Из глаз Марии Ильиничны опять полились слёзы.

Костя принялся её успокаивать, но ему самому, чтобы прийти в себя, требовалось время. Не стало человека, который жил с ним бок о бок многие годы, радовался его удачам, приходил на помощь в самые трудные минуты жизни. Отчего-то всколыхнулся с глубокого дна памяти эпизод из раннего детства, как отец подкидывает его под самый потолок, а он заливается счастливым смехом. На глаза навернулись слёзы. Не стало близкого человека, словно капли росы, лёгкого порыва ветра. В нём осталась лишь память о нём – осязаемая, но невидимая. Найти и ощутить в полной мере ту прежнюю отцовскую близость стало уже невозможно, и от этого становилось грустно и тоскливо.

Он проводил мать и до вечера не мог найти себе места. Время, проведённое в психиатрической лечебнице и до этого страшного известия, сильно утомило. Его непреодолимо тянуло вырваться из сумрачных, пропавших лекарствами и хлоркой стен. Почти всю ночь он пролежал, не смыкая глаз. Чёрная пелена за окнами с решетками, в ответ на вопрос: «Есть ли справедливость на свете?» – хранила молчание.

Ночь, словно коготками теней, ещё цеплялась за оконное стекло, когда к ним в палату поступил новый больной, не понимавший ни слова по-русски. Пациент, мыча что-то нечленораздельное и тряся большой бородой, вдруг полез к нему в кровать. При свете синей дежурной лампочки над дверью, он показался Косте гостем из потустороннего мира. Ему с трудом удалось отбросить иностранца от себя. На шум прибежал медбрат и уколол обоих.

Доза досталась небольшая, и Костя проснулся рано утром. Начало дня не обещало ничего нового. Да и что могло произойти, если солнце, как и обычно, вставало над землею, чтобы дать свет и тепло человеку. Возможно, оно, большое и мудрое, рассуждало, что люди, наделенные способностью мыслить, воспользуются этим даром свыше, как надо для себя и природы. Будто из воздушных ладоней, посыпались золотистые лучи под ноги и на крыши домов. Повеселели даже корпуса сумасшедшего дома.

В коридоре слышался непривычный шум. Сновали медицинские сестры, суетились громко-язычные нянечки, размахивая тряпками на длинных швабрах и толкая своим грозным оружием зазевавшихся больных. На этот раз медперсонал наводил порядок без привлечения к трудотерапии пациентов, и те с удивленными лицами поглядывали на царившую суету. Даже работавшие коридорными вышибалами медбратья куда-то попрятались. Сиреной с тонущего корабля оглашала самые отдаленные уголки лечебного корпуса старшая медицинская сестра. Одним своим видом высокая полная женщина приводила больных в трепет. То и дело раздавался её громкий голос:

– Сегодня будет комиссия из Москвы – целый профессор, проверяющий, и с ним все наше начальство! Навести идеальный порядок!

У Ростислава Сергеевича нашли неврологический молоточек, которым Лапицкий обстукивал колени пациентов. Как удалось похитить инструмент у того из кармана, так и останется загадкой. А тот всё утро метался в его поисках: для него молоточек был: как смычок для скрипача, перо для писателя, кисть для художника. Жезл и атрибут власти. Не дороже, конечно, денег, их-то Лапицкий любил куда больше, но всё же. Молоток обнаружили под подушкой Ростислава Сергеевича во время генеральной уборки. Глядя бесхитростными, честными глазами, Ростислав признался, что готовился укокошить политического оппонента Егора Кузьмича, по кличке «орангутанг», чтобы не допустить того к выборам на пост президента сумасшедшего дома, которые, по его утверждению, должны были состояться на днях. Из-за намечавшегося прибытия высокого гостя эпизод остался без особого внимания.

Больные были водворены в палаты. Хождение по коридору категорически запрещалось. На столах появились шахматы и шашки. В палате у Кости за шахматную доску усадили поступившего ночью человека с большой чёрной бородой и Ростислава Сергеевича. Во всём чувствовалось напряженное ожидание. До обеда всё как вымерло. Перед раздачей пищи в коридоре послышалось движение. Внезапно в палату вошли люди в белых халатах. Многие из них держали молоточки в карманах. Лишь Вольдемар Борисович, наученный горьким опытом, свой инструмент крепко сжимал в руках. Врачи стали переходить от одного больного к другому. Они задержались у кровати Дениса, потом подошли к столу, за которым сидели «шахматисты».

– Ну, как вам живётся, лечится? – спросил один из них.

Ростислав Сергеевич поднялся со своего места, влез на стул и, вытянув правую руку, начал говорить:

– Уровень медицинского обслуживания не соответствует современным требованиям. Имеет место низкая квалификация медицинского персонала, отсутствует полный спектр необходимых лекарственных средств… – Он откашлялся и заговорил громче: – Требуется немедленная разработка и принятие комплексного национального проекта в области здравоохранения. «Пока же вы, друзья, как не садитесь, всё в музыканты не годитесь», – огласив мораль из басни Крылова, он сел на место.

– Ведь дело говорит товарищ… э… как вас? – спросил у него, судя по поведению свиты, внимавшей каждому его слову, тот самый профессор из Москвы.

Ростислав Сергеевич представился:

– Владимир Ильич.

Он устремил взгляд куда-то вдаль, поверх голов членов комиссии и тихо, но торжественно добавил:

– Ленин.

– Хорошо, товарищ Ленин, – без тени улыбки произнёс профессор. – Мы учтём ваши предложения.

Он склонился над больным и правой рукой приоткрыл тому веки. То же самое он проделал с его соперником за шахматной доской. Затем он повернул лицо с очками в толстой роговой оправе к Вольдемару Борисовичу.

– Почему, позвольте спросить, у больного тёмные круги под глазами?

В разговор вмешалась старшая медицинская сестра.

– Тёмные круги под глазами могут быть признаком геморроя.

Профессор наклонился к Лапицкому и сказал так, что Костя смог расслышать только последние слова: «Ванночки с ромашкой». В голове возникла мысль, что самому Вольдемару не помешала бы трёхведерная клизма.

Очередь дошла до Кости. Он перевёл дух и тоже обратился с речью к человеку, приезд которого наделал в психбольнице столько шуму. В отличие от Ростислава Сергеевича, не касаясь политики, он рассказал, как голоданием боролся со своей болезнью. Профессор смотрел на него сквозь очки внимательными, слегка увеличенными глазами серого цвета, чем-то отдаленно напоминавшими глаза отца.

– Ну-ка, покажите коленку, – попросил он.

Костя оголил ногу и показал место, где когда-то была болячка.

– Довольно интересный случай, – покачав головой, сказал проверяющий. – Я ведь, знаете ли, молодой человек, сам одно время увлекался голоданием. Да и сейчас иногда прибегаю к очищению организма.

Профессор повернулся к его лечащему врачу.

– Вольдемар Борисович, я думаю, этого больного и Дениса Васильева из этой палаты необходимо сегодня же выписать. Я вижу, они, бедолаги, тут натерпелись.

– А меня? – подал голос Егор Кузьмич.

Профессор оглянулся к нему.

– Этого больного, пожалуй, тоже.

Лапицкий в недоумении пожал плечами.

– А диагноз, Николай Николаевич?

– Да какой же диагноз? Здоров, естественно.

– Но…

– Всё, что необходимо в истории болезни, я сам вам подпишу, – прервал возражения Вольдемара гость из Москвы.

Он протянул руку Константину.

– Желаю успехов. Собирайтесь домой. Но самолечением больше не злоупотребляйте.

Радость волной неуправляемой стихии прокатилась от сердца Кости до самых кончиков пальцев…

Он прощался с соседями по палате, получал вещи, не помня себя, не вчитываясь в текст, подписывал какие-то бумаги. Денег на дорогу пришлось занять у мрачного медбрата, и скоро он уже ехал в маршрутном автобусе, с удивлением глядя по сторонам. Отмечая про себя, сколько появилось разноцветной рекламы и новых магазинов. За год его отсутствия многое изменилось. Ему вспомнились рассуждения обитателей палаты, и он улыбнулся про себя: «Нет, какие бы трудности не встречались, а жить всё-таки стоит».

Окна дома показались ему глазами родного и близкого человека. Высокая липа, растущая у крыльца, как верная подруга, прошелестела на ветру.

Во взгляде мамы светились радость и счастье.

Первую ночь после пребывания в психиатрической больнице он лежал на мягкой постели, спокойный и счастливый, вдыхая знакомые запахи, пробуждавшие воспоминания. Он словно вернулся на много лет назад. Пока не уснул крепким безмятежным сном, точно таким же, как в далёком и незабываемом для любого человека детстве.

Ночной разговор

Состав медленно приближался к станции. Он так плавно подкатывался, что создавалось впечатление о его готовности к нападению. В тоже время он казался большим и добрым существом, лишний раз боявшимся потревожить пассажиров. Колеса постукивали всё реже и реже. Уже можно было рассмотреть колёсные пары с буксами и толстые пружины под днищами. От длинного поезда веяло дорожным специфическим ароматом, запахом нефтепродуктов и разгоряченного металла. Группы людей на пространстве белой заснеженной площади задвигались, забродили вдоль путей и одновременно потянулись навстречу веренице ярких окошек.

– Где четвертый вагон остановится? – спросила навьюченная сумками женщина у скромно одетой молодой девушки.

– Не знаю, – пожав плечами, ответила Галя.

– А у тебя какой? – бесцеремонно спросила женщина.

– У меня седьмой.

– У-у-у, – недовольно промычала женщина и, покачиваясь из стороны в сторону под тяжестью своей ноши, заспешила за головой поезда.

Галя ещё раз взглянула на билет. Седьмой вагон остановился напротив. Распахнулась тяжёлая зелёная дверца. Из неё с тряпкой в руках выглянула проводница, которая принялась старательно протирать поручни. Закончив, она легко спустилась вниз и встала возле ступенек. Галя подождала, пока пассажиры выйдут, и протянула проездной документ женщине.

– В третье купе проходите, – сказала та.

Галя вскарабкалась по ступенькам, миновав прохладный, неуютный тамбур, прошла по узкому коридорчику, утопая в мягкой ковровой дорожке. Она потянула серебристую ручку, и дверца мягко откатилась. Перед ней в купе у окна сидели двое мужчин примерно одного возраста: худощавый, лет под пятьдесят, с ввалившимися щеками и военный в форме морского офицера с погонами капитана первого ранга.

Они одновременно повернулись в её сторону.

– Вы к нам? – спросил один из них.

– Да, – ответила Галя. – Здравствуйте. А какое место у вас свободно?

– Здравствуйте, – в один голос ответили попутчики.

– Вам, как представителю прекрасной половины человечества, мы предоставляем право выбора, – сказал худощавый.

– В таком случае я выбираю нижнее, – улыбнулась девушка.

– Пожалуйста, – соласился худощавый и посмотрел на военного. – Вы не возражаете?

Офицер пожал плечами.

– Мне на верхней полке даже привычнее. Вещей много у вас? – спросил он, приподнимая нижнюю полку.

– Да нет, всё с собой, – улыбнулась Галя.

Она поставила сумку в ящик, военный услужливо опустил крышку.

Галя сняла пальто и, поправив перед зеркалом волосы, села.

– Далеко вам? – спросил худощавый.

– До Ростова.

– Значит, ехать вместе до конца. Мне и Леониду Ивановичу тоже до Ростова, – сказал он. – Меня зовут Георгий Петрович, можно просто Георгий.

– Галя, – представилась она.

– Леонид, – назвал своё имя военный.

– Очень приятно, – сказала девушка.

Дверца в купе резко распахнулась, и на пороге появилась полная женщина в форменной одежде проводницы.

– Бельё брать будем? – обратилась она к девушке.

– Да, конечно.

– Тогда деньги давайте!

– А сколько? – доставая кошелёк, будто провинившаяся школьница, поинтересовалась Галя. – Я уже давно не ездила в поезде.

– Сорок пять рублей!

Проводница сунула деньги в карман серо-зеленого пиджака и спросила уже более миролюбиво:

– Чай приносить?

– Обязательно, как же без чая, – подал голос Георгий Петрович.

– Вместе с бельем и чай принесу. Только раньше восьми не ждите! – по-хозяйски грубовато бросила проводница и захлопнула за собой дверцу.

– Наш Российский сервис, – констатировал Георгий Петрович.

Леонид в ответ улыбнулся, а Галя, видимо, соглашаясь, тяжело вздохнула. Но Георгий Петрович не унимался:

– Я вот сколько ни езжу – не перестаю возмущаться. Всё никак не привыкну, что ничего у нас не меняется.

– Чтобы изменения были заметными – у нас обязательно нужна революция, – с улыбкой ответил Леонид Иванович. – С другой стороны, может, у неё в семье нелады какие.

– Не знаю, что вам на это и сказать, – усмехнулся Георгий Петрович. – Нелады-то, нелады… А мы-то тут причем?

– Жизнь сама накажет тех, кто плохо поступает! – неожиданно громко сказала Галя.

– Вы так думаете? – Георгий повернулся к ней. – Что-то не видно, чтобы она кого-то наказывала.

– А вы присмотритесь, – уже тише возразила девушка.

Поезд качнулся и медленно тронулся. Галя взглядом провожала уплывавшие за окном привокзальные строения.

– Девушка, отчасти, права, – услышала она, будто откуда-то издалека, голос Георгия Петровича, – то плохое, что ты сделал кому-то, рано или поздно вернётся к тебе же. Я называю это законом равновесия: зло и добро на чашах весов. Они уравновешивают друг друга. Не могу только понять, почему на одного человека иногда наваливается столько беды, что хватило бы на десятерых?

– Но это вы так считаете, что одному досталось больше, чем другим. Ваши мысли очень близки к вере древних славян в борьбу между миром духовным и миром явленным, добром и злом, правдой и ложью. В вечном противоборстве этих сил, где никто не может одержать верх. В результате и сохраняется то самое равновесие, о котором вы говорили, и формируется Правило. Зло играет и положительную роль, заставляя человека становиться сильнее. С одним-то добром жить, согласитесь, скучновато. Но когда на одного, как вы говорите, наваливается слишком много беды – тоже плохо. Кто-то не выдерживает, – ответил ему военный.

– Да-да. Ломается человек, – подтвердил Георгий Петрович.

– Вот мы и подошли к тому, о чём вы спросили в начале: почему кому-то бед достается больше, чем другому? По-моему мнению, несчастья мы переносим по-разному: кто-то большую беду переносит легче, чем кто-то маленькую. Вот и действует всё тот же закон равновесия, но уже с индивидуальной поправкой. Каждому достается по силе духа. Существует же такое понятие, как болевой порог. Так что каждый несёт свой крест. Но бывают, как и в любом деле, исключения из правил.