Пожиратель реальности

Сайлас и Калеб были на середине ствола, когда первый Шёпот оказался над водой. Его капюшон слетел, открыв лицо – бледное, лишённое бровей и ресниц, с глазами, похожими на две дыры, ведущие в пустоту. Он протянул руку к ним.

Калеб, шагавший перед Сайласом, вдруг замер. Его глаза остекленели. Он видел не Шёпота, а… себя. Себя в серой робе. Себя, служащего Инквизиции. Себя, который не шутит, не смеётся, а лишь глушит и разрушает. Это был не гипноз. Это была вирусная мысль, вброшенная прямо в сознание – отчаяние, покорность, холодная логика предательства своего же рода.

– Нет… – простонал Калеб, его ноги подкосились. – Я не…

Сайлас, находившийся сзади, увидел, как спина товарища напряглась, как тот замер. Он не видел видений, но чувствовал ледяной щупалец чужого сознания, тянущееся к Калебу. Без раздумий он вскинул левую руку и толкнул вперёд свою тишину, не как щит, а как клин.

Невидимая волна ударила в ментальную атаку Шёпота. Произошло что-то вроде короткого замыкания. Шёпот в воздухе вздрогнул, из его носа брызнула алая кровь, алая и яркая на его бледном лице. Он потерял концентрацию и рухнул в чёрную воду с тихим всплеском.

Но второй Шёпот был уже рядом. Его рука сжалась в кулак, нацеленный на Горация. Тот пытался поднять меч для удара, но его мышцы снова свела судорога. Меч выпал из ослабевших пальцев.

И в этот момент Элария, уже стоявшая на том берегу, сделала нечто неожиданное. Она не была воином. Она не была «Отмеченной». Она была учёным. Она достала из сумки небольшой металлический шар, нажала на нём кнопку и швырнула его в пространство между Горацием и Шёпотом.

Шар не взорвался. Он с громким щелчком развернулся в воздухе, выпустив сноп ярких, мерцающих с разноцветными огнями искр. Это была не магия. Это была химическая смесь, пиротехника Академии. Но в её свете, в её хаотичном мерцании, на мгновение проступили силовые линии дара Шёпота – тонкие, невидимые нити, которыми он дергал за нервы Горация. И этого мгновения хватило.

Гораций, сквозь боль, увидел источник. Его воля, закалённая годами дисциплины и данной клятвы, сжалась в единый стальной пункт. Он не стал бороться с параличом. Он упал. Резко, всем весом в доспехах, в сторону. Нити контроля дернулись, порвались. Шёпот, не ожидавший такого, отшатнулся, потеряв равновесие.

Сайлас и Калеб, наконец, достигли того берега. Сайлас развернулся, чтобы помочь Горацию, но тот уже катился по склону к ним, хватаясь за корни и камни. Он докатился до берега, вскочил на ноги, подхватил свой меч.

– Мост! – крикнула Элария.

Сайлас понял. Он приложил руку с клеймом к их концу дерева-моста. Он не гасил. Он взрывал тишиной. Не физически, а магически. Древесина, пропитанная остаточными энергиями «Пятна» и стрессами боя, среагировала. Раздался сухой хруст, и дерево треснуло посередине, обрушившись в чёрную воду, унося с собой пытающегося выбраться первого Шёпота.

Капитан Фенрис стоял на своём берегу, его лицо было искажено бешенством. Между ними теперь бурлила река, а второй Шёпот, придя в себя, медленно поднимался на ноги.

– Это не конец, еретики! – проревел Фенрис. – Мы найдём вас! Мы сотрём ваши имена и вашу скверну с лица земли!

– Обещаю, мы вышлем вам открытку с Руин Молчания! – крикнул в ответ Калеб, всё ещё держась за плечо Сайласа, но уже возвращаясь к себе. – Вид, говорят, убийственный!

Они не стали ждать ответа. Гораций, хромая, повёл их вглубь спасительного леса, под сень хвойных крон, где их уже не было видно. Бегство продолжилось.

На берегу Чёрного брода капитан Фенрис смотрел на унесённое течением тело своего Шёпота. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

– Отправить весть, – тихо сказал он оставшемуся арбалетчику. – Усилить патрули на всех дорогах к Стеклянным степям. И передать в цитадель: цель – чрезвычайно опасна. В группе есть Пустошь высшей категории и аниматор невиданной силы. Требуется… разрешение на применение «Молчания». Полного.

Арбалетчик побледнел, но кивнул. «Полное Молчание» – это была карательная операция, когда сжигали не только еретиков, но и всё поселение, давшее им укрытие, и землю под ним посыпали солью.

Фенрис повернулся и посмотрел на тёмный лес, куда скрылись беглецы. Его глаза горели холодным огнём.

– Вы не уйдёте, – прошептал он. – Вы лишь отсрочили неизбежное.

Глава 4

Лес за Чёрным бродом был обычным: сосны, папоротник, пение невидимых птиц. После Гнилого леса эта нормальность казалась неестественной, почти подозрительной. Они шли молча несколько часов, пока Гораций не нашёл относительно сухое место под скальным навесом. Солнце клонилось к закату, окрашивая стволы в кровавые тона.

– Здесь переночуем, – объявил Гораций, опуская свою поклажу. – Я возьму первый дозор.

Калеб рухнул на землю, прислонившись спиной к камню. Он не шутил. Не пел. Он просто сидел, уставившись в пространство перед собой, и время от времени вздрагивал. Элария, разложив свою аптечку, подошла к нему.

– Ты испытал прямое ментальное воздействие Шёпота. Опиши симптомы: головная боль, тошнота, навязчивые мысли, чувство отчуждения от собственного дара?

Калеб медленно поднял на неё глаза.

– Чувство, будто тебе в мозг сунули грязный, холодный палец и поковырялись там, мадемуазель Элария. И этот палец… он шептал. О том, как всё бессмысленно. Как легче сдаться. Как мои шутки – это детский лепет на краю пропасти.

Его голос был плоским, без обычной театральности.

– Он показал мне… себя. Каким я мог бы стать. Если бы сломался. Серым, тихим, полезным инструментом. И в этом была… ужасающая логика.

Сайлас, сидевший по другую сторону от костра (который ещё не разожгли из соображений безопасности), прислушивался. Его собственная рука ныла под мазью, но это была знакомая, почти успокаивающая боль. Атака Шёпота на него была иной – грубым давлением, которое он отбил. Но то, что испытал Калеб… это было вторжение в самое ядро.

– Ты не сломался, – тихо сказал Сайлас.

Калеб фыркнул, но в звуке не было веселья.

– О, ещё как сломался. Просто мои осколки острые и летят в лицо тем, кто пытается их собрать. – Он вытер лицо. – Он нашёл во мне… стыд. Знаешь, за что? За то, что я использую свой дар для фокусов и побега из тюрьмы. В то время как такие, как он, «несут тяжкий крест служения». И в этом есть своя… гнусная правда.

– Их «служение» – это убийство, – жёстко сказал Гораций, вернувшись с короткой разведки. – Они взяли свою боль и направили её на других, чтобы не чувствовать себя уродцами. Это не сила. Это трусость.

– Но это эффективно, – возразила Элария, готовя что-то в ступке. – Они систематизировали подавление «Отмеченных». Шёпот, который атаковал Калеба, – эмпат-инвертор. Он находит сомнения, страхи, внутренние конфликты и усиливает их, пока воля не сломается. Тот, что работал против Горация, – кинестетический депрессант. Блокирует нервные импульсы. Это не грубая сила. Это хирургия. Инквизиция создала скальпель из наших же костей.

– Прекрасная метафора, – пробормотал Калеб. – Я чувствую себя великолепно прооперированным.

Элария протянула ему чашку с дымящимся, горько пахнущим отваром.

– Пей. Это блокирует остаточные эмпатические связи. Не позволит ему отследить нас по своему «впечатлению». И… успокаивает.

Калеб выпил отвар, поморщился и наконец посмотрел на Сайласа.

– А ты? Как ты это сделал? Ты просто… толкнул. И его нос пошёл кровью. Как будто ты врезал кулаком по его мозгу.

Сайлас пожал плечами, глядя на своё клеймо.

– Я не думал. Я просто… не позволил. Моя тишина – это не только для магии. Она для всего, что чуждо. Его мысль была чуждой. Я её оттолкнул. Как тело отталкивает занозу.

– Заноза, – Калеб усмехнулся, и в усмешке появился первый проблеск настоящего, хоть и уставшего, юмора. – Значит, я – нежная девичья плоть, а ты – грубая мозолистая лапища. Понятно. Лестно.

Натянутость слегка спала. Гораций развёл крошечный, бездымный огонь (используя какой-то химический состав Эларии), и они поели скудный паёк. Ночь опустилась, густая и звёздная. Гораций занял позицию у входа под навесом. Элария, завернувшись в плащ, уснула почти мгновенно, её дыхание стало ровным и тихим.

Сайлас не мог спать. Боль в руке и воспоминания о мерцающем крае Пожирателя не давали покоя. Он видел, что Калеб тоже ворочается.

– Спасибо, – тихо сказал Калеб в темноту, не глядя на него.

– За что?

– За то, что не дал мне стать… серым. За то, что был грубой мозолистой лапищей. И за плащ. Жаль, что он уплыл. Он был хорошим… щитом.

Сайлас кивнул, хотя Калеб этого не видел.

– Ты сделал то же самое в лесу. С плащом. Ты нашёл в нём… память обо мне.

– Да уж, – Калеб вздохнул. – Это было отвратительно. Чувствовать твоё… отсутствие. Как холодный сквозняк в душе. Но эффективно. Мы становимся неплохой командой, а? Дыра в реальности и клоун.

– Не клоун, – неожиданно для себя сказал Сайлас. – Иллюзионист. Ты меняешь правила игры. Заставляешь их видеть то, чего нет. Или видеть то, что есть, в другом свете.

В темноте Сайлас услышал, как Калеб снова усмехнулся, на этот раз мягче.

– Спасибо, камнеподобный друг. Может, когда-нибудь ты научишься шутить. Я даже готов быть твой первой жертвой.

На следующее утро они двинулись дальше. Лес кончился внезапно, как будто его подрезали ножом. Перед ними открылась Стеклянная степь.

Это было море. Море не из воды, а из острого, хрупкого блеска. Трава здесь росла не пучками, а отдельными, идеально прямыми стеблями высотой по колено. Каждый стебель был подобен вытянутой призме из зеленоватого стекла, с гранёными боками, отражавшими солнце миллионами слепящих бликов. Они колыхались от ветра с тихим, мелодичным звоном, похожим на звук хрустальных колокольчиков. Красиво. И смертельно опасно.

– Края острее бритвы, – предупредила Элария, надевая поверх сапог толстые кожаные гетры, которые достала из своего неиссякаемого мешка. – Один неверный шаг – и порез до кости. И они ядовиты. Сок вызывает галлюцинации и паралич.