Тайна Белого сектора

– Вот и умница, – сказала она с теплотой в голосе. – Кальмия, дочка, пойми, я желаю тебе только лучшего. Великий наблюдает за нами, и ОН должен видеть, что ты преданна только ЕМУ и Ферме. Ты должна быть сильной и приносить пользу.

– Да, мама, – тихо сказала она, стараясь сдержать слёзы.

Обняв мать, Кальмия уткнулась носом в её плечо, успокаивая внутреннюю буру. Она почувствовала, как обжигающее тепло разливается по её телу. Кальмия знала, что должна слушаться мать, но её сердце разрывалось от боли. Она не могла потерять друга из-за материнской внутренних страхов, которые больше походили на глупую прихоть.

– Хорошо, иди в свою комнату, – женщина отстранила дочь от себя и слегка подтолкнула её вперёд. – Подумай над своим поведением. А пока думай, напиши сочинение о важности Фермы в твоей жизни. Это поможет тебе вернуть разум на место и не забивать больше свою голову глупостями.

Девушка кивнула и пошла к себе, опустив голову. Её шаги были тяжёлыми, а слёзы продолжали катиться по её щекам. Она знала, что должна выполнить задание матери, но её сердце было разбито.

Почему она так со мной? Я же только поделилась переживаниями о Джейсоне… Великий ОН, прошу, пусть мама не отнимает у меня его. Я не хочу так. Я не смогу без друга!

Кальми рухнула на кровать, словно её ноги больше не могли держать её. Крепко сжав в руках подушку и прислоняя её ко рту, она пыталась заглушить свои всхлипы, но слёзы всё равно пробивались наружу, оставляя влажные дорожки на лице. Одиночество навалилось на девушку тяжёлой мантией, окутывая с головы до ног. Страх, холодный и липкий, сковывал изнутри, проникая в каждую клеточку тела. Непонимание окутывало юный разум, как густой туман, не позволяя ясно мыслить. Эмоции захлестывали её, как бурные волны большой воды Великого мира, топили в бескрайних боли и отчаянии, оставляя без сил и надежды на понимание от матери.

В груди внезапно возникло чувство, похожее на острое лезвие ножа, вонзающееся прямо в сердце. Боль была невыносимо острой, будто пронзала её саму насквозь, заполняя каждую клеточку тела, каждый уголок души. Казалось, тысячи крошечных шипов разрывают Кальмию изнутри, причиняя страдания, от которых невозможно избавиться. Она чувствовала, как её сердце сжимается в тугой узел, как свежий вентилируемый воздух, попадающий в комнату с улицы сквозь открытое окно, становится тяжёлым и невыносимым.

Слезы продолжали катиться по её щекам, оставляя за собой мокрые, обжигающие следы. Девушка всеми силами старалась остановить их, прийти в себя, но не могла унять эту боль от обиды, которая разрывала её изнутри. В голове водоворотом крутились мысли, не давая сосредоточиться ни на одной из них. После неудачного разговора с матерью, в собственном доме, Кальмия чувствовала себя потерянной, одинокой и беспомощной.

Я стараюсь, я правда стараюсь! Почему она этого не видит?! Я должна перестать с ним общаться накануне распределения… Почему так больно?

Дверь в комнату девушки со скрипучим протяжным звуком распахнулась, словно возвещая о приближении чего-то неизбежного. На пороге возникла Мисс Аллания – высокая, стройная женщина с гордой осанкой. Её тёмные волосы были собраны в изысканную причёску, а строгий взгляд, казалось, мог пронзить даже самую плотную ткань.

Мисс Аллания вошла медленно, словно давая дочери возможность подготовиться к неизбежному. Её шаги были уверенными и размеренными, а на лице застыло холодное выражение, которое всегда вызывало у Кальмии чувство тревоги. Женщина остановилась у входа, скрестив руки на груди, её фигура напоминала прямой ствол дерева, за которыми она сама некогда ухаживала. Взгляд Аллании был устремлён прямо на дочь, и в этом взгляде Кальмия увидела нечто, что заставило её сердце сжаться.

Девушка, лежавшая на кровати, попыталась подняться, но её движения были вялыми и медленными, словно она была под властью невидимой силы. Подушка, которую она обнимала, казалось, стала её единственным союзником в этот момент. Кальмия посмотрела на мать, чувствуя, как внутри неё нарастает страх. Она знала, что этот визит не принесёт ничего хорошего.

Лицо женщины оставалось непроницаемым, она выжидающе молчала, строго глядя на дочь. В комнате повисла тяжёлая тишина, которая, казалось, давила на плечи девушки. Кальмия пыталась найти слова оправданий, но её голос дрожал, а мысли путались. В такие моменты Кальмия всегда чувствовала себя маленькой и беспомощной перед лицом своей матери.

– Я не вижу, чтобы ты занималась делом, – наконец произнесла Мисс Аллания ледяным тоном. Её голос, как холодный ветер, проник в самую глубину души Кальмия. Девушка почувствовала, как её уверенность тает, а на глазах выступили слёзы.

– Я… я… – попыталась она что-то ответить, но слова застряли в горле. Истерика, которая давно копилась внутри, готова была вырваться наружу.

– Раз так, – равнодушно продолжила мать, – холодный душ приведёт тебя в чувства.

С этими словами она подошла к дочери и резким движением схватила её за руку. Кальми не успела даже вскрикнуть, как её потянули к выходу из комнаты. Её ноги, словно ватные, не слушались её, и она почувствовала, как её сердце колотится в груди.

– Отпусти меня! – крикнула она, но её голос был едва слышен за холодным гневом матери.

Мисс Аллания не обратила внимания на её слова. Она тащила дочь по коридору, не останавливаясь ни на секунду. Кальми пыталась сопротивляться, но её силы были ничтожны перед стальной волей матери. Наконец они оказались в ванной комнате, и Мисс Аллания грубо подтолкнула её к душевой кабинке.

Только не опять! Я не хочу! Пожалуйста! Великий ОН, спаси меня!

Кальмия стояла перед матерью, пытаясь найти слова, которые могли бы донести её чувства. Но Мисс Аллания не желала слушать. Её лицо было непроницаемым, а голос – холодным и безжалостным.

– Ты всегда всё портишь, – говорила мать, – ты не можешь даже вести себя как нормальная девочка.

Кальмия пыталась возразить, но слова застревали в горле. Она хотела объяснить, что её поведение – это не просто капризы, а крик о помощи. Она хотела рассказать, как ей больно и одиноко, как ей хочется понимания и любви. Но вместо этого она лишь всхлипывала, чувствуя, как новые шипы вонзаются в её сердце.

Мать схватила её за плечи и встряхнула с такой силой, что у Кальмии потемнело в глазах. Её предплечья горели от синяков, оставленных жёсткими пальцами. Но она не могла сопротивляться. Она была слишком слаба, слишком напугана.

– Ты должна научиться контролировать себя, – продолжала Мисс Аллания, – ты должна стать сильной, как я.

Кальмия чувствовала, как её сердце разрывается на части. Она не хотела быть сильной. Она не хотела быть такой, как её мать. Она хотела быть собой, хотела, чтобы её любили такой, какая она есть.

Девушка кашляла, её голос был хриплым и прерывистым, словно она только что вырвалась из глубокого сна. Вода, попадая в нос, вызывала новые приступы кашля, и девушка не могла остановиться. Её руки, судорожно цеплявшиеся за мокрые стены, дрожали от холода и напряжения. Она пыталась говорить, но слова застревали в горле, не находя выхода.

– Мама, хватит! Мне холодно! – крикнула она, её голос дрожал, как и всё её тело.

Но Мисс Аллания не обратила внимания на слова дочери. Она продолжала удерживать Кальмию за шею, не давая ей подняться. Её глаза, холодные и безразличные, смотрели на дочь с выражением, которое Кальмия не могла понять. В этом взгляде не было ни любви, ни сочувствия – только контроль и желание подчинить.

– Пока ты не придёшь в себя, я не могу тебя отпустить, – сказала она ровным, почти механическим голосом. – Я должна заботиться о твоём рассудке.

Кальмия почувствовала, как её сердце сжалось от боли. Она знала, что спорить бесполезно. Её мать была непреклонна, и любые попытки вырваться только усугубили бы ситуацию. С трудом, превозмогая боль и страх, девушка попыталась успокоиться.

– Я всё поняла, – прошептала она, её голос был едва слышен, но в нём звучала покорность. Истерика действительно отступила, но на её место пришёл знакомый страх и боль в груди, которая не отпускала её уже давно.

Мисс Аллания, заметив, что дочь начала приходить в себя, выключила душ и отпустила её. Кальмия, едва удержавшись на ногах, медленно опустилась на пол, её тело дрожало. Она чувствовала, как холодный воздух проникает под мокрую одежду, вызывая мурашки по коже. Её глаза были красными от слёз, горло болело, а в груди всё ещё ощущалась тяжесть.

– Теперь ты будешь хорошей дочерью? – спросила мисс Аллания, её голос был холодным, но в нём слышалась лёгкая угроза.

Кальмия кивнула, её губы едва дрогнули в натянутой улыбке. Она знала, что это не конец. Её мать всегда находила способ напомнить ей о своём контроле.

– Да, мам, – прошептала она, её голос был слабым, но в нём звучала надежда на то, что этот раз всё будет иначе.

Мисс Аллания приподняла голову дочери за подбородок и, слегка улыбнувшись, поцеловала её в лоб. Этот жест был полон фальши, но Кальмия знала, что за этой маской скрывается что-то гораздо более страшное.

– Переоденься, – сказала она, отпуская дочь. – Не могу на тебя смотреть. Ты должна быть безупречна, помнишь, милая?

Кальмия слегка кивнула и натянуто улыбнулась. Мисс Аллания, довольная, вышла из ванной, оставив за собой тяжёлый запах воды и холодного безразличия. Её шаги эхом раздавались по коридору, а в воздухе витало ощущение жестокости, которое Кальмия уже давно научилась игнорировать.

Разве она не должна любить всех жителей Фермы? Великий ОН, я ведь тоже её часть… Неужели правила – пустой звук? Разве можно так относиться к людям? Ведь если можно так ненавидеть кого-то, то можно и… Нет, она меня не ненавидит. Мама заботится о моём благополучии. Она хочет, чтобы я могла сама выбирать свою судьбу, чтобы ничто не отвлекало меня от важного. Но почему так? Я же хорошая дочь… Великий, помоги нам справиться с этим.

Завернутая в пушистое полотенце, девушка медленно проследовала в свою уютную комнату. Влажные волосы, выбившиеся из-под полотенца, обрамляли её покрасневшее лицо, а губы были плотно сжаты из-за пережитого стресса. Она переоделась в домашнюю одежду, села за свой рабочий стол у окна и посмотрела на улицу. Взгляд её упал на парк, через который матери вели своих малышей домой из Детского сектора.

Маленькие дети, с румяными щеками и счастливыми лицами, бегали друг за другом, смеялись и делились игрушками. Они выглядели такими беззаботными и любимыми своими семьями. Девушка невольно улыбнулась, наблюдая за этой идиллией. В такие моменты она чувствовала себя особенно одинокой, словно её собственная жизнь была далека от этой беззаботной радости.

Её мысли вернулись в прошлое, к одному из самых ярких и тёплых воспоминаний. Это был день, когда мама Джейсона, с которым они дружили, забрала их из Детского сектора. Дом её друга всегда был наполнен семейным уютом и душевным теплом. На столе стояли ароматные кексы, а в воздухе витал запах свежей выпечки. Мама Джейсона, с её мелодичным голосом и искрящимися глазами, пела песенки, которые сама придумывала.

Кальмия тогда была очарована этими песнями. Она слушала с открытым ртом, а потом, когда мама Джейсона закончила петь, она подошла к ней и, немного смущаясь, попросила спеть ещё раз. Мама Джейсона согласилась, и её голос снова наполнил комнату. Одна из песен особенно запала в душу Кальмии. Она запомнила её слова и мелодию и, вернувшись домой, спела её своей маме.

Услышав песню, Мисс Аллания остановилась и посмотрела на неё с удивлением. Лицо женщины сначала озарилось тёплой улыбкой, но затем стало пугающе серьёзным. В её глазах мелькнуло осуждение, и она сказала что-то резкое, что Кальмия не сразу поняла, но отчётливо ощутила сильную боль где-то глубоко в груди. Мама продолжала говорить, её голос становился всё более строгим и холодным.

Вмиг улыбка от приятных воспоминаний исчезла с лица девушки. Дальше было всё то же самое: строгий взгляд, осуждение, крики, слёзы и тот же ледяной душ.

Она заботится… Она просто так заботится…

Кальмия взяла чистый листок бумаги и аккуратно положила его на стол. Её пальцы уверенно обхватили карандаш, словно оружие, готовое к действию. Она знала, что это будет не просто очередное задание, а способ защитить себя.

Девушка начала писать, и её мысли, как ручейки, сливались в единый поток. Слова ложились на бумагу легко и свободно, словно она всегда знала, что нужно писать, чтобы мама смягчилась и осталась довольна. Это было её оружие, её щит. Каждый раз, когда мать была в ярости из-за её поступков, Кальмия доставала чистый лист и карандаш. В её голове всегда было чёткое понимание: она пишет не ради забавы, а ради себя и спокойствия своей матери.

Надеюсь, теперь мама простит меня и простит Великий ОН за… Но за что меня прощать на этот раз? За мысли? За вольности? За переживания? Ведь Джей такой же житель Фермы, как и остальные. Храни его Великий ОН…

Мисс Аллания стояла у окна, глядя на улицу. За стеклом мелькали силуэты прохожих, но её мысли были далеко. Она обернулась к дочери, которая сидела на краю кровати, сжимая в руках листок бумаги.

– Кальмия, – мягко произнесла она, подходя ближе. – Ты написала то, о чём я тебя просила?

Девушка подняла голову и протянула матери сочинение. Её глаза блестели от слёз, но она старалась не показывать слабости.

– Да, мама. Прости, я вела себя ужасно. Мне не стоило беспокоиться о Джейсоне больше, чем об остальных. Ты была права.

Мисс Аллания присела рядом, её руки нежно коснулись дочери.

– Я рада, что ты поняла свою ошибку, милая. А что касается твоего друга… – женщина раздраженно поморщилась, а тело её вздрогнуло. – Я надеюсь, что ты действительно всё поняла. Ты должна думать о себе, обо мне в конце концов. Мы же не хотим, чтобы случилось непоправимое?

Кальмия кивнула, её губы дрожали.

– Не хотим. Но я хочу с тобой поговорить… Не ругаться, а просто спросить. Можно?

Мисс Аллания вздохнула, её взгляд стал мягче.

– Думаю, сегодня ты искупила грехи перед Великим. Спрашивай, но помни, что ОН всё слышит. – Она подняла руку, указывая вверх, будто приглашая дочь взглянуть на купол.

Глава 5

– Почему ты так не любишь Белых? Для чего мне нужно стремиться к высокому индексу, если ты всё равно не позволишь туда попасть? – Девушка напряглась, словно готовилась к материнскому порицанию, но та лишь устало вздохнула.

– Ты огорчаешь меня, дочь. Белый сектор – это элита, куда не попасть таким девочкам, как ты, – она по-прежнему строго, но с какой-то наигранной ласковостью сказала последние слова.

– Мам, я хочу хотя бы попытаться. Разве это плохо? К тому же, нас учат, что мы все равны и… – Женщина хлопнула ладонью по столу, прервав дочь, и резко встала.

– Кальмия, этот разговор окончен. Белый сектор уничтожает таких глупых и наивных детей, как ты! Думаешь, что одна такая «особенная»? – последнее слово Мисс Аллания сказала с нескрываемой издёвкой. – Мой брат тоже стремился туда, попал в руки этих чудовищ и его больше нет! – Строгая, почти жестокая женщина не смогла сдержать слёз. Это были настоящие, глубокие чувства, которые она никогда ранее не демонстрировала, тем более в присутствии дочери.

– Брат…? – Кальмия опешила. Она даже не подозревала, что у её матери когда-то был брат.

– Я не хочу об этом говорить. Ты сделала мне очень больно, дочка. Великий ОН тебе судья… – женщина спешно удалилась из комнаты и заперлась у себя.

Брат… у моей матери был брат. О Великий ОН! Что же я натворила… Нужно извиниться.

Кальмия стояла в коридоре, прислонившись к стене, и слушала. Из-за плотно закрытых дверей доносились приглушённые, но отчётливые звуки – тихие всхлипы и невнятные слова. Она нахмурилась, не понимая, что происходит. Мама никогда не плакала так сильно, и Кальмия не могла припомнить, чтобы слышала её голос настолько расстроенным. Сердце девочки сжималось от тревоги.

Она осторожно подошла ближе, её босые ноги тихо скользили по холодному полу. Каждый шаг давался с трудом, словно она шла по острым камням. Сердце колотилось в груди, будто предупреждая о чём-то важном. Остановившись перед дверью, Кальмия на мгновение замерла, собираясь с мыслями. Что-то подсказывало ей, что ситуация серьёзная и требует немедленного внимания.

Кальмия тихо постучала, надеясь, что мама услышит, откроет дверь, примет искренние извинения дочери и всё станет как прежде. Но ответом была лишь тишина, которая казалась ещё более тревожной. Девочка почувствовала, как внутри неё нарастает страх. Она не знала, что делать, но понимала, что должна что-то предпринять. Кальмия прислушалась, пытаясь уловить хоть какой-то звук из комнаты, но там уже было тихо.

– Мам, давай поговорим? – девушка виновато смотрела в пол, прислушиваясь к звукам из комнаты Мисс Аллании. Но ответа снова не последовало.

Я должна что-то сделать для неё… Но что? Может написать ещё одно сочинение? Нет, нужно что-то другое…

Внезапно, как вспышка света в тёмной комнате, Кальмию осенила мысль: приготовить рагу, любимое блюдо её мамы. Она поспешила на кухню, словно ветер, сметая всё на своём пути. Её руки быстро и уверенно двигались, доставая нужные ингредиенты. Нарезая овощи, она чувствовала, как её сердце бьётся в такт с ножом. Каждый ингредиент, каждый кусочек – всё это было наполнено любовью и заботой.

Кальмия знала, что мама всегда ценила её старания дарить радость окружающим. Она помнила, как в детстве, когда её руки дрожали от волнения, мама с улыбкой говорила, что главное – это желание. И вот теперь, повзрослев, Кальмия хотела подарить маме частичку своей любви, заключённую в этом блюде, чтобы заслужить прощение.

Однако, несмотря на все усилия, её руки не всегда были быстры и точны. Она обжигала пальцы, когда доставала горячую кастрюлю, и часто роняла металлические тарелки, шум которых неприятно бил по ушам, но это не останавливало девушку. Она продолжала, словно одержимая, пока не услышала, как дверь на кухню тихо открылась.

Обернувшись, Кальмия увидела свою маму, сидящую за столом. Её лицо было задумчивым, а взгляд устремлён куда-то вдаль. Казалось, она даже не заметила, как её дочь усердно хлопотала, стараясь приготовить что-то вкусное. Кальмия поставила перед матерью тарелку с едой и села рядом, ожидая, когда та обратит на неё внимание.

– Мам… я приготовила твоё любимое рагу. Поешь, пожалуйста… – Девушка нежно обняла Мисс Алланию за плечо, стараясь вернуть ей душевное равновесие.

– Не хочу, – она аккуратно отодвинула тарелку, даже не посмотрев на неё.

– Прости меня, пожалуйста, – Кальми виновато потупила взгляд, не зная как ещё подступиться к матери.

– Уж в этом твоей вины нет, – Мисс Аллания печально ухмыльнулась и наконец обратила внимание на дочь. – У меня и правда был брат. Джонатан. Умный, красивый, любимчик нашей матери, – впервые женщина рассказывала что-то о своём детстве.

Такие откровенные разговоры практически никогда не случались в их семье, поэтому Кальмия внимательно слушала мать. Казалось, она даже задержала дыхание, чтобы, не дай Великий Он, не нарушить это зыбкое перемирие.

– Мы не ладили в детстве… – Мисс Аллания сделала небольшую паузу, было заметно, что ей тяжело даётся этот разговор. – Естественно, мама уделяла всё внимание ему, и как бы я ни старалась, он всегда был центром её мира. Даже Великий Он отходил на второй план! Джон мечтал попасть в Красный сектор. Защищать нас с мамой от нарушителей, – она печально улыбнулась.

Кальмия молчала, боясь перебить. Она понимала, что каждое слово обжигает душу женщины, как пламя Всемирной гибели, уничтожающее всё живое. Девочка, затаив дыхание, внимательно слушала маму, её тонкие пальцы мягко скользили по спине, словно стараясь передать всю свою заботу и тепло.

– В день распределения пришли они, – её губы задрожали, а на и без того красных глазах снова выступили горячие слёзы, – Сказали, что Джон особенный. Что были бы рады видеть его в Белом секторе. Он был так счастлив, – женщина перешла на шёпот, голос срывался, но она продолжила. – Я так радовалась за него… А потом мы…

Женщина больше не могла сдержать крик боли, который столько лет старательно скрывала за прочной стеной своего собственного купола. Её тело сотрясали судорожные рыдания, а душа, казалось, разрывалась на части. Кальмия, чувствуя, как мать дрожит в её объятиях, крепче прижала женщину к себе. Она не знала, что сказать, но её молчаливое присутствие было лучшей поддержкой, на которую мать могла рассчитывать.

Уткнувшись лицом в плечо дочери, она продолжала что-то шептать, но её слова тонули в потоке слёз. Кальмия не пыталась разобрать их, она просто слушала, ощущая, как её сердце наполняется состраданием и жалостью. Мать, всегда такая сильная и властная, теперь казалась ей хрупкой и беззащитной маленькой девочкой, потерявшей брата.

Мисс Аллания, столько лет защищавшая дочь от всех невзгод, на самом деле оказалась просто заложницей своих страхов и воспоминаний. Она искренне оберегала Кальмию от той участи, которая была уготована её брату, но теперь понимала, что её любовь и забота не смогли защитить даже Джонатана, что уж говорить о дочери.

В тот момент Кальмия всё осознала. Злость и непонимание, которые терзали её недавно, вдруг исчезли, оставив место только для сострадания. Она почувствовала, как её сердце наполняется искренней теплотой и нежностью к деспотичной матери. Даже недавняя ссора вдруг показалась девушке лишь актом материнской заботы и истинного переживания за единственного ребёнка.

– На его похороны собралась вся Ферма. Ты была тогда совсем маленькой и не помнишь этого, но мы стояли в первом ряду, пока его прахом посыпали землю. На том месте теперь растёт яблоня… – женщина отстранилась и утёрла слёзы салфеткой, которая лежала на столе.

– Мам… Я не знала. Прости меня… – Кальми продолжала поглаживать мать по спине, в надежде, что это хоть как-то уменьшит её страдания. – Тебе сказали, как он погиб?

– Я не знаю, что было на самом деле, но, как мне сказали, он тестировал новое лекарство и напутал что-то с дозировкой. Его попытались спасти, но организм сгорел изнутри за три дня. Они не успели… – женщина в отчаянии закрыла лицо руками, слёз больше не было. Казалось, что накопившаяся скорбь иссушила ту Большую воду боли, которая сегодня была выстрадана.

Ещё долго они разговаривали на уютной кухне, освещённой мягким светом лампы. Аллания, её голос звучал тепло и мягко, рассказывала дочери о том, как Джонатан, её брат, приносил ей сладости, которые было трудно достать в Зелёном секторе. Эти сладости были настоящим сокровищем для маленькой Кальми, ведь они были символом заботы и любви, которые дядя вкладывал в каждый свой визит. Он пел ей смешные и нелепые песенки, которые казались ей самыми весёлыми на свете, хотя иногда его мелодии звучали невпопад.

Аллания вспоминала, как маленькая Кальми радостно хлопала в ладошки, когда видела своего дядю. Её лицо светилось счастьем, а большие глаза искрились от восторга. Джонатан и сам не раз упоминал о том, что искренне дорожил моментами, проведёнными со своей дорогой семьёй. Он тайком брал с собой племянницу в Белый сектор, где она могла увидеть особенный маленький мир, о котором могла знала лишь по рассказам. Хотя сама девушка всего этого совершенно не помнила.

Когда на улицу опустилась глубокая ночь, Кальмия вернулась в свою комнату, её сердце было наполнено каким-то до сих пор неведомым ей опустошением и глухой болью. Всё, что она так желала, всё, чем восхищалась, всё, что казалось ей таким близким и реальным, вдруг обратилось в пыль. Трепет перед Белым сектором, стремление к чему-то большему и лучшему – всё это исчезло, оставив лишь страх и пустоту. Пустота, которую ничто не могло заполнить.

Кальмия легла на кровать, пытаясь обдумать произошедшее. Ещё утром всё казалось таким простым и понятным. Интересное занятие, прогулки с Джейсоном, работа на участке, милые и немного глупые разговоры с Милли, вкусный ужин – всё это было частью её жизни, частью её бесконечного счастья. Но вдруг всё изменилось, словно кто-то перевернул огромный безопасный купол, и в её идеальный мир проник ядовитый воздух, разрушающий всё на своём пути.

Что же делать? Специально занижать индекс? А вдруг за мной придут? Нет… Я буду так же стараться, как и прежде. У меня ведь всегда будет выбор. То, что произошло с дядей Джонатаном, может произойти с кем угодно и в каком угодно секторе. Можно отравиться, можно упасть с дерева, это же случайность, ЕГО план, судьба. Можно как угодно называть. Могу ли я пойти к Белым после того, что мне сказала мама? Не уничтожит ли это её? Она ведь и вправду боится…