Венеция, плывущая на гондоле. Путеводные очерки

Прежде чем ступить на нижние ступени водной лестницы, ваш взгляд останавливается на Старике с непокрытой головой. Он держит длинный посох, усеянный старыми монетами, с крюком на одном конце. Одной рукой он поддерживает вашу гондолу, другой протягивает шляпу. Это старый гондольер, слишком старый, чтобы грести. Он знает вас, беднягу, и знает таких, как вы. Скольким таким энтузиастам он помог сойти! И он знает Джорджо2, помнит, как тот, подобно ему, когда-то мастерски орудовал веслом. Вы бросаете пенни в его морщинистую ладонь, ловите его благодарные слова и присоединяетесь к толпе. Аркады под Библиотекой полны людей, курящих и потягивающих кофе. Как восхитителен аромат и острый запах табака! В тени Дворца дожей группы бездельничают и разговаривают – чуть плотнее там, где установлен мольберт какого-нибудь художника или где хорошенький, изящный ребенок кормит голубей.

Ещё мгновение, и вы оказываетесь на площади Сан-Марко – величественной Площади Дожей, с тысячами квадратных футов белоснежной мостовой, пылающей на солнце, обрамленной с трёх сторон мраморными дворцами, с величественной Колокольней, возвышающейся над всем миром; а истинным украшением площади, её прославлением, бесценным и неповторимым сокровищем из мрамора, порфира, верде антико и бронзы, предметом отчаяния современных архитекторов и восторгом художников всех времен, является святейшая церковь Сан-Марко.

В этом огромном четырехугольнике кружатся голуби, голуби Дандоло, взмывая в мягкие облака, с отблесками света на горле. Они сыплются дождем на позолоченные кресты и округлые купола, цепляются за замысловатую резьбу, над и под позолоченными головами святых из камня и бронзы, проносятся по раскаленной площади серыми и черными вихрями, оседают, словно рой мух, чтобы тут же вспорхнуть, собраться в стаю и снова закружиться. Эти птицы – любимцы государства, начиная с осады Кандии, когда главный гонец великого адмирала Дандоло, предок одного из этих белогрудых голубей, принес добрую весть в Венецию в день, когда над адмиралом взвился победный флаг, и Великий Совет, заседавший в торжественной обстановке, впервые узнал вести из мягкого оперения его крыльев.

С одной стороны, перед церковью, возвышаются три огромных флагштока, те самые, что вы видели у пристани. Они вделаны в бронзу, искусно вылеплены и украшены, и несут знамена Крита, Кипра и Мореи – королевств, завоеванных государством. Все три стоят в ряд, отдавая честь силе, что их покорила, и навечно склоняя свои цвета перед славой ее прошлого.

Здесь же, на этой благородной площади, прямо под вашими ногами, происходили торжества, исторические празднества, заговоры! Здесь веками совршался священный обряд Тела Христова, озаренный фонарями и факелами. Здесь одиннадцать веков назад слепой старик Дандоло принимал вождей французских крестоносцев. Здесь пышную свадьбу Франческо Фоскари отметили турниром, свидетелями которого стали тридцать тысяч человек, а само торжество длилось на протяжении десяти дней. Здесь были подавлены заговоры Тьеполо и Фальеро – венецианцев против венецианцев, единственный раз за тысячу лет. И здесь Италия пережила свое величайшее унижение: оккупацию французами под предводительством новоиспеченного воителя, который развернул свои пушки у дверей Святой Церкви, сбросил с пьедесталов четырех бронзовых коней над священным входом – коней Константина, выкованных Лисиппом Греком, – и ограбил величественную Церковь, забрав серебряные светильники, похитил с древней колонны крылатого льва, а затем, после кампании, беспрецедентной по своему блеску и не имеющей равных по унижению и позору, нанесенному народу, который десять веков не знал иной власти, кроме венецианской, с горькой и жестокой иронией водрузил в центре этой самой благородной площади «Древо Свободы», у которого 4 июня 1797 года были сожжены регалии древней Республики.

И все же, несмотря на все превратности судьбы, сегодняшняя Венеция – это все еще Венеция ее славного прошлого, Венеция Дандоло, Фоскари и Фальеро. Актеры давно умерли, но декорации те же; то же солнце, тот же воздух, то же небо над всем. Прекрасный купол церкви Салюте по-прежнему доминирует над Гранд-каналом. Большая площадь все так же совершенна во всех своих пропорциях и во всем, что составляло ее красоту и великолепие. Кампанила по-прежнему возвышается, сверкая в утреннем свете. Высоко над всем по-прежнему мелькают и кружат венецианские голуби – голуби Дандоло – то черные, как пепел, то золотые как хлопья в желтом свете. Двери священной церкви по-прежнему открыты; люди входят и выходят. Под мраморными аркадами, где солдаты французской армии складывали оружие, сегодня сидят сотни свободных венецианцев со своими женами и возлюбленными, поедая мороженое и потягивая кофе; большой Королевский оркестр наполняет воздух своей музыкой.

Когда вы спросите, какой волшебник совершил это превращение, пусть престарелый проводник ответит так, как однажды ответил мне, когда, переходя площадь и сняв шляпу, он указал на камень и сказал на своем мягком итальянском:

«Здесь, синьор, – именно здесь, где великий Наполеон сжег наш флаг, – благородная Республика наших отцов, под нашим добрым Королем и его царственной супругой, родилась заново».

Но вы не можете остаться. Вы вернетесь и изучите площадь завтра; не сейчас. Воздух опьяняет вас. Солнечный свет проникает в вашу кровь; ваши щеки горят; вы смотрите в окно на Гранд-канал – расплавленное серебро в мерцании утра. Внизу, возле Общественного сада, за Сан-Джорджо, словно скопление бабочек, парит флот рыбацких лодок Кьоджи, замерших в канале без ветра. У Ривы, рядом с рестораном «Даниэли», стоит пароход из Триеста, только что прибывший, окруженный роем гондол и баркасов у трапов; желтый дым из его трубы лениво плывет. Дальше, на золотом шаре Доганы, бронзовая Богиня Ветра, легкая как воздух, парит, ее лицо пылает, а вращающийся парус изогнут под попутным ветром.

Вы решаете больше не останавливаться; лишь плыть по течению, развалившись на подушках, наблюдать за кружащимися чайками и медленным шелестом весел многочисленных лодок. Вы распахнете – настежь – огромные врата своей души. Вы не просто будете наслаждаться, вы будете впитывать, впитывать, наполнять себя до краев.

Вы часами дрейфуете. Завтра будет предостаточно времени для церквей, дворцов и кафе. Сегодня вам хочется лишь соленого воздуха в лицо, плеска и журчания воды на носу лодки и тихой песенки, которую Джорджо напевает себе под нос, наклоняясь к веслу.

Вскоре вы ныряете в прохладный канал, скользите вдоль старой стены, покрытой пятнами и выщербленной от воды, и останавливаетесь у низкой ступеньки. Джорджо выпрыгивает, наматывает веревку на железное кольцо и исчезает за аркой, обрамляющей сад, утопающий в цветущих лианах.

Наступил полдень. Пора на обед!

За время своих странствий вам предлагали самые разнообразные завтраки – на белоснежных яхтах, с идеально чистыми палубами, блестящей медью и навесом над головой. Посреди дикой природы, лежа на ветках бальзамина, когда запах бекона и трескучей форели наполнял воздух, а синий дымок вился среди высоких сосен. В садах Солнечной Испании, которые, как вы помните, находятся в Гранаде, у великой стены Альгамбры, – и сейчас вы видите стол, уставленный фруктами и цветами, и слышите гитару цыганки. На берегу прекрасного залива Матансас, где идальго, наблюдавший, как вы рисуете, примчался на своем «воланте» и увез вас к своим апельсинам и омлету. В «Сен-Клу», на берегу Сены, с бесшумным официантом в том же поношенном костюме и галстуке, что и накануне вечером. Но филе и дыня! Да, вы бы пошли туда снова. Словом, я утверждаю, что вы повидали всякие завтраки на свежем воздухе за свою жизнь, но никогда – в гондоле.

Через несколько минут Джорджо раздвигает виноградные лозы. Он несёт корзину, накрытую белой тканью. Он ставит её у ваших ног на дно лодки. Вы замечаете крышку сифона и кувшин с вином – не спешите, подождите, пока он подаст его. Но не здесь, куда мог бы заглянуть кто угодно; а чуть дальше, где олеандры свисают со стены, их цветы купаются в воде, и где прохладный воздух веет между нависающими дворцами.

Позже Джорджо задергивает все занавески, кроме той, что рядом с олеандрами, отходит назад и берет доску, которую ставит на маленькие боковые сиденья перед вашими подушками для отдыха. На этой доске он расстилает скатерть, а затем ставит сифон с газированной водой и кьянти, большой стакан с колотым льдом и маленькие твердые венецианские рулетики. (Кстати, знаете ли вы, что во всем мире существует только один вид настоящих роллов?) Затем идут: сыр горгонзола – живая, бодрая горгонзола, вся в зеленых крапинках, завернутая в листья; дыня в грубой кожуре; немного инжира и персиков. И наконец, на самом дне корзины – тарелка макарон, приправленных перцем. Мяса вам не полагается. При всём желании, вы бы его всё-равно не получили. Как-нибудь, прогуливаясь по каналу или вверх по Джудекке, вы можете отведать свежеприготовленной рыбы на проплывающем мимо суденышке, обслуживающем лодочников, – что-то вроде плавучей кухни для тех, кто слишком беден, чтобы иметь собственный очаг, – но мяса вам не видать никогда.

Джорджо подает вам угощения так же изящно, как это сделала бы женщина: разворачивает сыр, разрезает рулетики, делит дыню на полумесяцы, аккуратно вынимая каждое семечко ножом; и наконец, кофе из маленького медного кофейника и тонкие сахарные лепешки в толстых, небьющихся, приземистых маленьких чашечках.

В этой трапезе нет смены блюд. Вы закуриваете сигарету с первым же глотком и курите не переставая: вот такой он – ваш первый завтрак.

Ну а после вы распластываетесь на спине, дым вьется сквозь полузадернутые занавески. Вскоре ваш гондольер собирает остатки – половину дыни и прочее, – всегда хватает на двоих, – перемещается на корму, и вы слышите звон стекла и шипение сифона. Позже вы замечаете проплывающие обглоданные дольки и пустой лист. Джорджо тоже был голоден.

Но сад! – на него ещё есть время. Вы быстро обнаружите, что он не похож ни на один из известных вам садов. Здесь нет цветочных клумб и гравийных дорожек, нет кирпичных фонтанов с полуобнаженным чугунным мальчиком, борющимся с раскрашенным зеленым дельфином, из открытой пасти которого бьёт вода. Вода, конечно, здесь есть, но она находится в глубоком колодце с большим мраморным обрамлением – окружённым изысканной резьбой и потемневшим от плесени; есть и низкие виноградные шпалеры, и заросли вьющихся роз, наполовину скрывающие обветренного Купидона со сломанной рукой. А еще здесь есть старомодные солнечные часы, и сладко пахнущая шкатулка причудливой формы – уютная беседка, так густо покрытая листьями и переплетенными ветвями, что сразу вспоминается ваша Дульсинея. И есть мраморные скамейки и каменные ступени, а в дальнем конце – старые ржавые ворота, через которые Джорджо принёс обед.

Всё это так ново для вас, отдаёт такой прохладой и так успокаивающе! Впервые вы начинаете осознавать, что дышите воздухом Города Тишины. Ни гула суетливого ткацкого станка, ни топота лошадей, ни грохота колёс, ни толчков, ни сотрясений; только голоса, доносящиеся над водой, и плеск ряби, когда вы проплываете мимо. Но день клонится к закату – снова в лучах солнца.

Джорджо крепко спит; его рука прикрывает лицо, его огромная широкая грудь обнажена до самого неба.

«Да, синьор!»

Он мгновенно просыпается, протирает глаза от сна и, подпрыгивая, ловит весло.

Вы скользите туда-сюда, под мраморными мостами, заполненными людьми; вдоль набережных, усеянных лодками; мимо кафе, церквей и дворцов, и так далее до широкой водной глади перед Общественным садом.

Но вы не высаживаетесь на берег; это будет в другой день. Вы желаете плыть обратно по каналу, любуясь великолепием заходящего солнца. Внезапно, когда вы поворачиваетесь, солнце скрывается за горизонтом: это огромный военный корабль «Стромболи», стоящий на якоре у садовой стены; грандиозный, прочный, как крепость, с изящными линиями, как яхта, с изысканными деталями перил, мачты, рей и орудийных установок, – свет слепит, отражаясь от их полированной латуни.

Через мгновение вы оказываетесь под его кормой и дальше, огибаете старую верфь с необычной аркой, – ту самую, что выгравировал Уистлер, – уклоняетесь от маленьких пароходиков, пыхтящих с непомерной гордостью, задрав носы к гондолам; минуете длинную набережную Ривы, где торпедные катера стоят на привязи в ряд, как резвые кони, готовые к скачке; мимо лодок с фруктами, спускающих паруса, чтобы сократить путь к рынку рядом с Риальто; мимо длинной, низкой, уродливой бани, стоящей на якоре у Доганы; и мимо чудесной, несравненной, незабываемой и любимой, самой благословенной – Санта-Мария-делла-Салюте.

О, этот закат, прямо в лицо царственному солнцу, сопровождаемый всей пышностью и славой уходящего дня! Что можно сказать об этом буйном, ликующем, властном боге Запада, облаченном в пурпур и чистое золото; о боге, усыпающем свой путь лепестками роз, брошенными на лазурные нивы; покоящемся на ложе из фиалок; пропитанном, утопающем, опьянённом цветом; каждый шпиль, башня и купол пылают; весь мир встаёт на цыпочки, посылая свои поцелуи на ночь!

Джорджио тоже в восторге. Его шляпа снята, лежит на узкой палубе; его галстук ослаблен, его белая рубашка, когда он поворачивает к Джудекке, сверкает, как горящее золото.

Почему-то невозможно спокойно смотреть на всю эту красоту и величие. Вы вскакиваете на ноги. Нужно обязательно осмотреться по сторонам, – и ваш взгляд жадно устремляется вдаль – к лагуне за огромной мельницей и садами.

Внезапно вас окутывает нежный фиолетовый свет; очертания дворцов приобретают пурпурный оттенок; вода тускнеет до мягкого серого цвета, прерываемого длинными, волнистыми синими волнами; корпуса рыбацких лодок становятся чернильно-черными, их вялые паруса темнеют в падающих тенях. Только маленький купол на высоком своде Реденторе все еще горит розовым и золотым. Затем гаснет и он и исчезает. День окончен!

Вдоль Ривы

Вечерние часы всегда самые лучшие. Утром ослепительная белизна мостовой сияет ярким светом, усеянным движущимися цветными точками. Эти точки держат в руках пёстрые зонтики и веера или прикрывают глаза фартуками, прячась на ходу в полутени от перил моста или от навесов кафе. Кое-где, дальше по Риве, видны более крупные точки – это продавцы фруктов, присевшие под огромными зонтами, или группы гондольеров под импровизированными навесами из парусины и лодочных весел. Время от времени один из этих «водных извозчиков» выскакивает из своего укрытия, как старый паук, перехватывает яркую муху, спешащую мимо, и уносит ее в свою гондолу. Если она ускользает, он лениво ползет обратно и снова сливается с более крупной точкой. В полуденном зное исчезают даже они; продавцы фруктов ищут тенистые улочки, гондольеры – прохладные укрытия своих лодок. Теперь, когда Бог Солнца решил спрятать свое лицо за деревьями Королевского сада, это ослепительное белое сияние смягчается до прохладного серого. Только башня Сан-Джорджо на другой стороне Гранд-канала охвачена пламенем, да и то лишь наполовину. Люди, которые весь день просидели за закрытыми жалюзи и дверями, тоже оживают. Навесы кафе откинуты, окна балконов открыты. Официанты выносят маленькие столики, расставляя стулья рядами, как в концертном зале. Лодочники, дремавшие под прохладными мостами, свернувшись калачиком на палубах своих лодок, потягиваются, просыпаясь, и протирают глаза. Церкви распахивают свои огромные двери – даже красные занавеси Кьеза-делла-Пьета откинуты в сторону, так что можно увидеть болезненно-желтое свечение свечей на алтарях и почувствовать запах ладана, проходя мимо. Вскоре людское течение от площади начинает стекать к Общественному саду, который находится в конце этой Большой набережной Венеции. Приходят священники и студенты; моряки в увольнении на полдня; грузчики с соляных складов; рыбаки; разносчики с безделушками и сладостями; толпы из отелей; и стройные, изящные венецианки, вышедшие на свою послеобеденную прогулку по двое и по трое, с высокими гребнями и яркими платками, надетыми так, как испанская донна носила бы свою мантилью – обворожительные создания в прохладных муслиновых платьях и широких шелковых поясах, с беспокойными веерами-бабочками и такими же беспокойными, лукавыми глазами, которые сверкают и манят, пока длится прогулка.

А теперь понаблюдайте за этими офицерами. Посмотрите, как они посмеиваются при встрече. Какие секреты скрываются под усами и веерами! Через полчаса вы найдете всех четверых у Флориана, так же счастливых от вишневого сока с водой, как если бы это был самый сухой аперитив из всех напитков категории «Экстра». Позже, далеко за Сан-Джорджо, четыре сигареты могли бы осветить их счастливые лица, а тихий плеск весла гондольера сопровождал бы мягкие звуки гитары.

Да, Риву нужно знать днем. Я знаю каждый ее дневной час, хотя больше всего люблю прохладу ее теней. И я знаю каждое кафе, церковь и дворец по всей ее длине, от Мола до Сада. И мосты я тоже знаю; лучше всего тот, что под Арсеналом, Венета Марина, и тот, что вы пересекаете перед маленькой церковью, которая стоит в стороне, словно сопровождая вас, со странной Пьяццеттой за ней, с флагштоком и мраморной балюстрадой. И я знаю ту старую винную лавку, где стулья и столы придвинуты вплотную к самому мосту, а ее навесы наполовину нависают над крайней ступенькой.

Мой гондольер, Эсперо – да благословит Бог его солнечное лицо! – знает хозяйку этой лавки и знаком с ней много лет; это великолепная, величественная женщина с глазами, которые вспыхивают и тлеют под копной спутанных черных волос. Он впервые представил меня этой великой герцогине Ривы много лет назад, когда я захотел тарелку макарон, подрумяненных на мелкой тарелке. Всякий раз, когда я теперь захожу туда, спасаясь от жары, за стаканом колотого льда и апельсинового сока, она вспоминает об этом и с гордостью указывает на старое глиняное блюдо. Оно почти прогорело от моих многочисленных поджариваний.

Но мост – моя отрада; арка под ним такая прохладная, и я так часто проскальзывал под ней на обед и получасовую сиесту. В таких случаях старое блюдо с подгоревшим дном приносят в мою гондолу шипящим от жара, с кофе и булочками, а иногда и с кусочком жареной рыбы в качестве дополнительного угощения.

Этот мост всегда был своего рода клубом под открытым небом для всего района – каждый, кто находит здесь время для отдыха, является его пожизненным членом. Целый день его завсегдатаи толпятся на нем, бездумно глядя на лагуну; поодиночке, группами, целыми стаями, когда рыбацкие лодки заходят со стороны Кьоджи, или прибывает новый пассажирский пароход компании «P&O». Его мраморные поручни отполированы до гладкости руками, ногами и синими спецовками двух столетий.

Неподалеку от этого моста живет мой очень дорогой друг, с которым вам стоит познакомиться, прежде чем я сделаю еще один шаг вдоль Ривы. Он состоит в моей свите. У меня много поклонников такого же рода, как он, которые разбросаны по всей Венеции. Поскольку в этой главе я направляюсь в Общественный сад и не могу пройти мимо этого его любимого места, где он по обыкновению приветствует меня радостными возгласами и смехом, я не посмел бы, даже если бы захотел, не пригласить его сейчас, прекрасно зная, что он объявится без предупреждения, то есть когда Его Превосходительству будет это угодно. Речь идёт о самом жизнерадостном, беззаботном молодом человеке, который обитает в этой местности, и где бы он ни находился в данный момент, там и постель его, и стол. Проблема с ночлегом его никогда не беспокоит; подойдет кусок парусины в тени перил, или соломенная циновка за углом стены, или даже та тень, которую я могу выделить из-под своего белого зонта – над твердыми мраморными плитами вместо перьев. Блюдо на столе – это мелочь для него, по-прежнему мелочь, хотя и более серьезная. Это может быть кусок поленты, пара инжирин, или просто глоток из медного ведерка какой-нибудь проходящей девушки. Количество, качество и время подачи для него не имеют значения. До наступления ночи что-нибудь да найдется поесть, и это всегда случается. Одно из удовольствий жителей этого района – разделить с ним скромную трапезу.

Этот бродяга, этот оборванец, этот бездельник – весь в лохмотьях, босой и загорелый, мог бы вызвать трепет в сердцах целого зала хорошеньких девушек, если бы он вышел на сцену таким, какой он есть, и своим великолепным баритоном запел одну из своих любимых песенок. Сейчас он лежит под моим зонтом, его широкая грудь почти черная от загара, кудри блестят на лбу, аккуратно подстриженные усы обрамляют полуоткрытый рот, обнажая ряд зубов, белых как молоко, его шляпа-лепорелло отброшена в сторону, широкий красный пояс опоясывает талию, а сильные мышцы бедер натягивают его комбинезон. И те же самые девушки, возможно, игриво отдернули бы свои юбки, проходя мимо – так причудливо играет природа и среда.

Мой друг, этот царственный нищий, Луиджи, никогда по воспоминаниям простых смертных, будь то мужчина или женщина, не был замечен за работой. Он живет где-то на извилистом канале с престарелой матерью, которая его обожает – как, впрочем, и любая другая женщина, которую он знает, молодая или старая, – и чья иголка скрепляет лохмотья, лишь подчеркивающие великолепные линии его фигуры. И все же нельзя назвать его обузой для общества. Напротив, у Луиджи есть особые обязанности, которыми он никогда не пренебрегает. Каждое утро на рассвете он выходит на мост, наблюдая за лодками с Кьоджи, которые пробиваются мимо Садов, пытаясь достичь красного буя в канале за Сан-Джорджо, и расхваливает их мореходные качества восхищенной группе зевак. В полдень он усаживается посреди группы жен и девушек, прямо на мостовой, прислонившись спиной к дверному проему какого-нибудь двора. Жены штопают и латают, девушки нанизывают бусы, дети играют на мраморных плитах, а Луиджи дирижирует всеми разговорами и руководит всем весельем, – и вся компания слушает. Он флиртует, подшучивает, поет и плетет романтические истории, пока любопытное солнце не заглянет во внутренний дворик; затем он встает и снова выходит на мост, а после спускается по Риве – с грацией Аполлона и видом породистого скакуна.

Когда я думаю обо всех раздражительных людях на свете, обо всех, кто слаб телом и духом, обо всех страдающих несварением, обо всех с плохой печенью и с еще более дурными сердцами; обо всех подлых и низменных и о тех, кто притворяется филантропами, изливая, казалось бы, из каждой поры своей души солнце и счастье; обо всех угнетенных и бедных; и о тех, кто получает половину жалования и при этом не работает, и о тех, кто получает полное жалование и едва сводит концы с концами, – а затем смотрю на это великолепное воплощение костей, мышц и жил; на этого греческого бога среди бродяг, бескорыстного, добродушного, солнечного сердцем, ни в чем не нуждающегося, но имеющего всё, никому не завидующего, счастливого, как жаворонок, поющего всю свою жизнь без умолку; готового подхватить упавшую вещь, присмотреть за ребенком, отнести ведро воды любой старушке, хоть из фонтана на близлежащей площади Кампо, хоть на самую высокую крышу, – когда я говорю об этом образце добродушия, ведущем существование, подобное жизни Адама до грехопадения, я всерьез размышляю о том, не стоит ли мне пожизненно обеспечивать его пенсией в одну лиру в день, – что для него баснословная сумма! – просто чтобы быть уверенным, что ничто в будущем никогда не испортит его настроения и не лишит меня восторга от осознания возможности всегда находить на этой земле одно-единственное по-настоящему счастливое существо.

Но, как я уже сказал, я направляюсь в Общественный сад. Все вокруг тоже устремляются туда. Подойдите к мраморной балюстраде этой треугольной Пьяццетты и посмотрите, не направлены ли все носы гондол в ту сторону. Я иду пешком, покинув Риву, и прогуливаясь по Виа Гарибальди – самой широкой улице Венеции. Здесь нет дворцов, только двойной ряд магазинов, верхние витрины и балконы которых увешаны развевающимся бельем на просушку, а двери завалены грудами фруктов и товаров. Чуть дальше высится мраморный мост, а за ним – изогнутые деревья самого большого и оживленного зеленого массива во всей Венеции – Джардини Пуббличи – площадью в несколько акров, огороженного высокой стеной, увенчанной мраморной балюстрадой длиной более мили и густо засаженной платанами и цветущими кустарниками. В этом месте с набережной открывается лучший вид на великолепие венецианского заката.