Óдин в цветном мире

И наконец, он смотрит на Лизу.

– Лиза. Ты – моя вера. И наша память. Ты не дашь нам свернуть на путь такой же жестокости, как у них. Ты напомнишь, что мы боремся за жизнь, а не за смерть. Ты – наш якорь.

Лиза медленно поднимается. Её глаза блестят в свете коптилок.

– Он прав, – её голос тихий, но режет тишину. – Всё, что он сказал – правда. Дмитрий, система… это машина по перемалыванию душ. И мы либо станем песчинкой в её шестерёнках, либо… наждаком, который её остановит. Я выбираю наждак. С ним. Со всеми вами.

Она подходит и встаёт рядом с Витей, их плечи почти соприкасаются. Это больше, чем любовь. Это – союзник, товарищ, опора.

В подвале воцаряется тишина, но теперь это тишина не безысходности, а сосредоточенной, яростной решимости. План безумен. Шансы ничтожны. Но в этом сыром подвале, среди теней и запаха дешёвого чая, рождается нечто настоящее. Не просто банда мстителей. Зародыш сопротивления. С Витей – фанатичным сердцем, Лизой – стальным разумом, и этой странной, ранимой, жестокой и преданной семьёй вокруг.

Филя, закончив свой круг, возвращается и садится у ног Вити, глядя на всех довольными, влажными глазами. Он достаёт из кармана смятую конфету, разламывает её на крохотные кусочки и молча раздаёт каждому. Ритуал. Акт немой солидарности.

Война объявлена. Не громом, а шёпотом. И этот шёпот теперь будет звучать в стенах подвала, на грязных стенах кварталов и, однажды, возможно, донесётся до самых белоснежных шпилей власти.

Кабинет Родиона. Суровая комната, лишённая украшений. Всё расставлено по линеечке, каждая книга на полке – солдат в строю. Воздух прохладен и неподвижен, как перед бурей. Родион сидит за столом, его спина прямая, а пальцы медленно и методично постукивают по столешнице. Альвий стоит напротив, его руки заложены за спину, а взгляд прикован к строгому лицу друга.

Тишину нарушает Родион. Его голос, как удар топора по льду.

– Объясни. Объясни мне, как ты, самый осторожный из нас, мог совершить такую безрассудную глупость.

Альвий вздыхает, но не отводит глаз.

– Это не глупость, Родион. Это необходимость. Мальчик умирал. Не физически – душой. В том приюте на Пятой улице… ты же знаешь, кто там хозяйничает. Дмитрий. Он бы его сломал за неделю. Или выбросил, как брак.

– Он оранжевый, Альвий! – Родион ударяет кулаком по столу, и звук гулко раскатывается по кабинету. – Самый проблемный, самый нестабильный оттенок в палитре! Они – словно незатушенные угли: тлеют изнутри и поджигают всё вокруг. Их страх, их нервозность… Он сейчас в нашем доме, как живая бомба замедленного действия. У него на лбу написано: «Проблема».

– Он не бомба, – мягко, но настойчиво парирует Альвий. – Он напуганный ребёнок, который никогда не знал ни капли безопасности. Да, он оранжевый. Да, он нервный. Но разве это его вина? Разве это причина оставить его гнить в том аду?

Родион встаёт и начинает медленно расхаживать по кабинету, его шаги отмеряют ритм его гнева.

– Ты думаешь о нём. А подумал ли ты о нас? О Лене? О Жене? – Он останавливается, впиваясь взглядом в Альвия. – У Лены и так каждый день – борьба с её собственными демонами. Ей нужна стабильность, жёсткие рамки, а не ходячее воплощение тревоги по соседству. А Женя… Женя увидит в нём ещё одного претендента на крохи внимания, ещё один источник своей ненужности. Ты вносишь хаос в хрупкую экосистему, которую мы годами выстраивали!

– Я вношу в неё человечность! – в голосе Альвия впервые звучит страсть, но тут же он сдерживается, опуская тон. – Мы не казарма, Родион. Мы – дом. Дом – это то место, куда можно прийти с болью. Да, он оранжевый. Его аура – сплошное «солнечное сплетение», вечный мандраж. Но разве мы с тобой не ради этого всё начали? Чтобы дать шанс тем, у кого его не было? Чтобы быть чем-то большим, чем просто винтиками в системе?

Родион тяжело опускается в кресло. Гнев сменяется холодной, усталой аналитикой.

– Мы даём шанс тем, кто может его использовать. Кто может вписаться в правила и принести пользу. Лена сильна. Она может стать защитником. Женя… с Женей сложнее, но он не нарушает порядок. А этот… Один. Что он может? Паниковать? Залипать в углу? Привлекать внимание, потому что за ним, как за прокажённым оранжевым, уже могли начать слежку из того приюта? Ты привёл под нашу крышу не просто ребёнка, ты привёл потенциальный след.

Альвий молчит, понимая, что Родион по-своему прав. Его тревожность, всегда приглушённая, теперь звучит полным аккордом.

– Я проверил. Я был осторожен. За нами не следили. А что до его пользы… Он старается. Он учится. Он хочет быть частью чего-то. Разве не этого мы все хотим?

– Хотеть – мало, – отрезает Родион. – Нужно уметь. И нужно не быть угрозой для других. Испытательный срок. Неделя, как я сказал. Но условия жёстче. Он не просто соблюдает правила. Он их вдыхает. Он учится контролировать свою… оранжевость. Лена может научить его базовой самозащите – не чтобы драться, а чтобы не быть тряпкой. Женя… пусть Женя просто видит, что его не собираются заменять. Если за эту неделю он спровоцирует хотя бы один серьёзный конфликт, навлечёт на нас хотя бы тень подозрения – он уходит. И на этот раз не будет никаких «но», Альвий. Его не будет. Ты понял меня?

В его голосе – не просто приказ, а ультиматум. Голос не командира, а отчаявшегося отца семейства, готового на жестокость ради спасения своих.

Альвий смотрит на него, видя под маской авторитарности тот же страх, что гложет и его самого – страх потери. Он кивает, медленно и тяжело.

– Понял. Спасибо.

– Я делаю это не для него, – резко говорит Родион, отворачиваясь к окну, в чёрное стекло которого отражается его собственное напряжённое лицо. – И не для тебя. Я делаю это для Лены и Жени. Чтобы твоё… твоё сострадание не сожрало то немногое, что у нас есть.

Диалог иссяк. Договорённость, выстраданная и хрупкая, повисла в воздухе. Альвий понимает, что выиграл лишь отсрочку, купленную ценой ещё большего напряжения. Родион осознаёт, что пошёл против собственных принципов, поддавшись на доводы друга, и теперь этот оранжевый мальчик – его личная ахиллесова пята, слабость, которую нужно либо искоренить, либо превратить в силу.

Они расходятся без дальнейших слов. В кабинете остаётся лишь тяжёлое молчание, нарушаемое тиканьем часов и гулким эхом невысказанной правды: Альвий солгал. Он солгал не только приюту, но и лучшему другу. И теперь этот ложный фундамент – вера в то, что Один просто «проблемный оранжевый оттенок» – должен выдержать вес надвигающейся бури, пока Альвий в одиночку пытается понять, что же на самом деле он привёл в их дом.

Вечер опустился на дом Альвия и Родиона густыми, тёплыми сумерками. В гостиной пахло сушёными травами и старой бумагой. Один сидел на краешке дивана, скрючившись, будто пытаясь стать меньше. Он смотрел в пустоту, но его взгляд был острым, сканирующим – гипербдительность на фоне усталости. Каждый скрип половицы за окном заставлял его вздрагивать.

Из кухни вышел Альвий. Он нёс два глиняных кружки, от которых поднимался лёгкий пар. В его движениях не было ни суеты, ни излишней мягкости, только спокойная, методичная забота. Он поставил одну кружку перед Одином.

– Мятный, с мёдом. Не обожгись.

Один кивнул, не глядя, и обхватил кружку ладонями, будто пытаясь впитать тепло через кожу. Молчание было некомфортным, но Альвий не спешил его заполнять. Он сел в своё кресло напротив и просто пил чай, давая мальчику время привыкнуть к его присутствию.

– Ты сегодня хорошо справился с уборкой, – наконец сказал Альвий. Его голос был тихим, ровным, без оценок. – Углы в кладовой вымыты безупречно. Это сложно.

Один взглянул на него исподлобья, ища подвох, насмешку. Но увидел лишь обычное, немного усталое лицо.

– Я старался, – пробормотал он.

– Вижу, – Альвий отпил чаю. – Перфекционизм – хороший слуга, но плохой хозяин. Не дай ему съесть себя изнутри.

Это было сказано так, будто Альвий говорил о погоде, но слова попали точно в цель. Один сжал кружку крепче.

– А как… как вы справляетесь? – вырвалось у него неожиданно. – Со всем этим. С правилами. С… с ощущением, что ты всегда делаешь что-то не так.

Альвий замер на секунду. Вопрос был не про уборку.

– По-разному, – честно ответил он. – Иногда – день за днём, как кирпичик за кирпичиком. Иногда… просто пережидаешь бурю, спрятавшись в самом тихом углу своей души. А иногда… – он сделал паузу, – нужно найти то, за что можно зацепиться. Маленькую, но прочную вещь. Которая напоминает тебе, что ты не один, даже когда страшно.

Он медленно потянулся к цепочке на своей шее и снял её. На тонком серебряном звене висел небольшой амулет. Он был простым: не камень, не кристалл, а просто отполированный до матового блеска кусочек серебра в форме сомкнутого крыла.

– Держи.

Один растерянно принял холодный металл. Амулет был лёгким, но ощущался неожиданно весомым в ладони.

– Это… что это?

– Защита, – просто сказал Альвий. – Не магическая. Не от пуль или заклятий. А от… зла, которое люди носят внутри. От чужой ненависти, от желания сломать. Он как напоминание. Что есть кто-то, кто верит, что ты достоин защиты. Даже если ты сам в этом не уверен.

Один смотрел на амулет, и его горло сдавило. Синдром самозванца зашептал: «Ты не заслуживаешь этого. Он не знает, кто ты на самом деле». Но Альвий, будто услышав, продолжил:

– Его не нужно заслуживать, Один. Защита – это как воздух. Она либо есть, либо её нет. Я даю её тебе. Потому что вижу в тебе не цвет, не происхождение. Я вижу мальчика, который боится, но не сломлен. Который ищет свой путь в тёмном лесу. И иногда в тёмном лесу нужно просто знать, что у тебя в кармане лежит кусочек света. Пусть даже отражённого.

Один сжал амулет в кулаке. Холод серебра постепенно сменялся теплом его кожи. Он не находил слов.

Альвий пододвинулся ближе, но не нарушая личного пространства.

– Можно? – он тихо указал на голову Одина.

Тот, после секундного замешательства, кивнул.

Альвий поднял руку и очень мягко, почти невесомо положил её на голову Одина. Его пальцы слегка коснулись волос, а затем начали медленно, ритмично гладить, как когда-то, наверное, гладили его самого или как он мечтал гладить своих несостоявшихся детей. Это было не панибратство, не сюсюканье. Это был жест глубокого, безмолвного утешения, передаваемый через прикосновение. Жест, говорящий: «Ты в безопасности здесь и сейчас. Ты не один».

Один замер. Затем его плечи, бывшие напряжёнными, как тетива, дрогнули и медленно поползли вниз. Он не заплакал. Но его дыхание, до этого поверхностное и частое, выровнялось, стало глубже. Он бессознательно наклонил голову чуть ближе к этой ладони, этому островку спокойствия в бушующем море его страхов.

– Я не знаю, кто я, – прошептал он в тишину, сжимая в другой руке амулет.

– И я тоже не всегда знаю, – так же тихо ответил Альвий, не прекращая гладить его по голове. – Но мы можем выяснять это вместе. Не спеша. Один шаг за раз. И для начала – просто выпить этот чай, пока он не остыл. И знать, что сегодня ночью ты под защитой. И этой, – он кивнул на амулет в кулаке Одина, – и моей.

Они так и просидели несколько минут в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием лампы и их дыханием. Серебряный амулет, холодный символ в тёплой ладони. И тёплая рука на голове, как якорь, удерживающий от того, чтобы смыло в открытое море страха.

Это не было мгновенным исцелением. Это было началом сближения. Не через громкие слова или клятвы, а через кружку чая, кусочек серебра и тихое, терпеливое прикосновение, которое говорило громче любых обещаний: «Ты важен. Ты не один. Я здесь». И для Одина, который всю жизнь жаждал именно этого – не величия, а простого человеческого участия, – это стало первой по-настоящему твёрдой точкой в новом, пугающем мире.

Позднее Один сидел на крыльце заднего входа, глядя на заросли чахлых кустов. Из-за угла доносились резкие, отрывистые звуки – удары по чему-то плотному и глухому.

Это была Лена. Она била по старому, набитому песком мешку, висевшему на толстой ветке дерева. Её удары были не техничными, а яростными, каждый – выдох накопленной злобы. Пот стекал по её вискам, а в глазах горел знакомый Одину огонь – тот самый, что он пытался изображать, но у неё он был подлинным.

Один наблюдал, заворожённый. Он не видел в этом тренировку. Он видел ритуал. Способ не сойти с ума.

Внезапно Лена остановилась, тяжело дыша, и повернула голову. Её взгляд, острый как лезвие, засек его.

– Что уставился? – её голос был хриплым от напряжения.

– Ничего, – буркнул Один, отводя глаза.

– Скучно? Нет своих игрушек? – она с издёвкой провела тыльной стороной перчатки по подбородку.

– Просто… – он запнулся, не зная, что сказать. Его адаптивность подсказывала сбежать, но любопытство оказалось сильнее. – Просто интересно. Зачем так сильно?

Лена фыркнула, срывая с рук потёртые перчатки.

– Чтобы сильнее быть. Очевидно же. А то потом не сможешь даже мешок пробить, не то что…

Она не договорила, но Один понял. Не то что защитить себя.

– Тебя… тоже били? – тихо спросил он, сразу пожалев о словах.

Лена замолчала. Её лицо, обычно выражавшее только злость или презрение, на миг стало каменным. Она подошла к водопроводному крану у стены, сунула голову под струю ледяной воды и резко встряхнула головой.

– Всех били, дурачок. Просто одни сдаются, а другие… – она вытерла лицо рукавом, глядя куда-то мимо него, – а другие решают, что больше – никогда.

Один молчал. Его собственный страх казался сейчас таким мелким, таким… неопытным рядом с этой грубой, выжженной яростью.

– Я не знаю, как это, – признался он наконец. – Быть таким сильным.

– Да ты и не сильный, – отрезала Лена, но без прежней злобы. Скорее, как констатацию факта. – Ты дрожишь, как осиновый лист. Но… – она прищурилась, – ты не ноешь. И не лебезишь. Это уже что-то.

Она плюхнулась на ступеньку в метре от него, вытянув ноги. Тишина повисла снова, но теперь она была не такой враждебной.

– Альвий говорит, ты из приюта на Пятой, – сказала она, глядя перед собой. – Там сейчас идёт облава, знаешь? Ищут кого-то. Небось, ещё одного такого же «счастливчика», как ты. – В её голосе прозвучала не злорадство, а горькая ирония.

Один почувствовал, как кровь отливает от лица. Облава. Ищут.

– Ты… думаешь, они сюда придут?

Лена пожала плечами.

– Может. Может, нет. Родион дверь на все замки закрыл. Альвий выглядит, как будто проглотил ёжика. – Она повернула голову к нему. – Если придут, твоя трепетная оранжевая жопка нам не поможет. Только выдаст.

Это была правда. Голая, неприкрытая, но правда. Один сглотнул.

– А что делать?

– Что делать? – Лена усмехнулась, и в этой усмешке впервые промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. – Учиться не дышать громко, для начала. А потом… может, если перестанешь бояться собственной тени, научу, как правильно сжимать кулак. Чтобы бить, а не махать, как девочка.

Это было не предложение дружбы. Это было предложение сделки. Ты перестаёшь быть обузой, я делюсь своими единственными инструментами выживания.

Один посмотрел на её руки – сбитые костяшки, тонкие шрамы.

– Больно было? Учиться?

– Больно было жить, – коротко бросила она. – А это просто часть процесса.

Они сидели так ещё несколько минут, наблюдая, как последние лучи солнца цепляются за крыши. Один впервые за все дни не чувствовал от Лены угрозы. Чувствовал что-то другое – признание другого солдата на том же поле боя, пусть и совсем зелёного.

– Спасибо, – тихо сказал он, не зная даже, за что.

– Не за что, – буркнула Лена, поднимаясь. – Просто не обосрись, если что. Мне потом отмывать. – И, сделав пару шагов, обернулась. – И да… не трогай мои вещи на полке. Особенно коробку. В ней… не твоё.

Он кивнул. Это был её способ обозначить границу, но уже не как чужаку, а как… соседу по окопу.

Когда она ушла, Один остался сидеть в сгущающихся сумерках. Страх никуда не делся. Но к нему добавилась странная, твёрдая крупица чего-то нового. Уважения. И понимания, что сила бывает разной. Есть сила Родиона – от порядка и контроля. Сила Альвия – от терпения и прощения. И есть сила Лены – грубая, выкованная в боли, но честная. И она, возможно, была самой нужной в этом мире. А её сдержанное предложение научить его сжимать кулак стало первым лучом в кромешной тьме его беспомощности. Он разжал ладонь и посмотрел на отпечатки ногтей на коже. Да, нужно учиться. Не чтобы казаться крутым. А чтобы выстоять. Как она.

Грязный, тускло освещённый переулок на окраине человеческого города. Воздух пропитан запахом гниющих отходов, бензина и чего-то чужеродного и кислого. Снег под ногами – серый, утоптанный в липкую кашу. Клементий шёл, съёжившись, его тревожность выжжена до состояния острого, животного гипербдительности. Он ничего не понимал – ни вывесок, ни обрывков разговоров, доносившихся из распахнутых окон. Он был слепым, глухим и беспомощным в этом бетонном лабиринте.

Именно поэтому он не сразу осознал, что его окружили. Они вышли из-за угла – трое. Молодые, с пустыми, агрессивными глазами. Одежда мешковатая, лица небритые. Они что-то говорили, их слова были грубыми и хлёсткими, как плётка. Клементий замер, его железная решимость на мгновение парализована полным непониманием угрозы. Он не боялся драки. Он боялся неизвестности.

Один из них, самый крупный, толкнул его плечом. Клементий отшатнулся, спотыкаясь о ящик. Раздался грубый смех. Второй тыкнул пальцем в его потрёпанный рюкзак, явно требуя отдать. Клементий инстинктивно прижал его к себе. Щит внутри него трещал, и на поверхность начал выползать монстр.

Но прежде чем он успел отреагировать, третий гопник ударил его. Несильно, пощёчиной, больше для унижения. Голова Клементия дёрнулась в сторону, по губе разлилось тепло крови. И этот знакомый, примитивный язык боли взорвал плотину. Ярость, холодная и слепая, хлынула наружу. Он рванулся вперёд с рыком, забыв о магии, о тактике, о всём на свете, кроме желания разорвать.

И тут из темноты, из-за мусорного контейнера, выскочили две фигуры.

Первым был Яков. Его лицо, обычно неуверенное, было искажено гримасой отчаянной решимости. Он не кричал. Он просто встал между Клементием и самым крупным гопником, и в его руке, дрожащей, но твёрдой, блеснул длинный, грязный обломок арматуры. Его глаза, полые от страха, горели чем-то новым – готовностью к подвигу. Он что-то выкрикнул на грубом языке людей, и его голос сорвался на визг, но в нём была такая первобытная, неистовая угроза, что гопник отпрянул.

Второй была Рита. Она не полезла в драку. Она сделала нечто более эффективное. С диким, пронзительным воплем, больше похожим на сирену, она бросилась к ближайшей стене и начала с невероятной силой бить по металлическому ставню, висящему на петлях. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот заполнил переулок. Она кричала что-то на том же языке, но её слова тонули в этом хаосе: «Полиция! Все сюда! Помогите!»

Эффект был мгновенным. Гопники, готовые потягаться с одним странным типом и двумя подростками, запаниковали перед этим адским шумом, привлекающим внимание всего района. Они переглянулись, выругались и, оттолкнув Якова (тот лишь пошатнулся, но устоял, сжимая арматуру), бросились наутек, растворяясь в темноте соседнего прохода.

Шум прекратился так же внезапно, как и начался. В наступившей тишине слышалось только тяжёлое, прерывистое дыхание.

Клементий стоял, опираясь на стену, вытирая кровь с губ. Его взгляд метнулся с Якова на Риту. Невероятное облегчение и дикая радость на миг затмили всё. Они живы. Они здесь. Он нашёл их.

– Риточка… Яков… – хрипло выдохнул он, делая шаг вперёд.

Но Рита отскочила назад, как испуганная лань. Её лицо, секунду назад искажённое страхом, яростью, было бледным, глаза огромными от страха – но не перед гопниками, а перед ним.

– Папа… нет. Не подходи.

Яков опустил арматуру, но не бросил её. Он тяжело дышал, его плечи тряслись от адреналина. Он смотрел на Клементия с немым извинением и болью.

– Вы ранены? – прошептал Клементий, его голос сломан. – Вы… как вы…

– Мы в порядке! – перебила его Рита, её голос дрожал. – Мы… мы должны идти. Сейчас.

Она схватила Якова за руку, потянув его за собой. Но на мгновение задержалась, обернувшись. Её глаза встретились с отцовскими, и в них стояли слёзы.

– Пап… прости. Пожалуйста. Прости нас. Но… не ищи. Не ищи нас больше. Пожалуйста. Нам… нам нужно самим. Мы… мы справимся. Обещаю.

Это не было отречением. Это была мольба. Мольба дать им их собственный, страшный, но их путь.

– Рита, постой! – Клементий попытался шагнуть к ним, но его нога подкосилась – от усталости, от удара, от эмоционального шока.

Яков в последний момент вырвался от Риты, подбежал и сунул Клементию в руку что-то маленькое и тёплое – свёрнутую в комочек, грязную, но целую перчатку Риты. Его жест говорил: «Она жива. Она здесь. Прощай».

Потом они обернулись и побежали. Быстро, не оглядываясь, растворившись в лабиринте переулков так же стремительно, как и появились.

Клементий остался один. В тишине, нарушаемой лишь далёким гулом машин. В его руке была перчатка дочери. На губе – кровь. В груди – ледяная пустота, смешанная с жгучим облегчением. Они живы. Они сильны. Они защитили его. И они просили его уйти.

Он медленно, как старик, опустился на корточки, прижимая перчатку к лицу. Он не плакал. Он просто дышал, пытаясь собрать воедино осколки своего мира, который только что снова разбился, но уже по-новому. Он нашёл их, чтобы потерять снова. Но теперь он знал. Они были здесь. Они боролись. И его отцовское сердце разрывалось между яростью, чтобы силой забрать их обратно, и страшным, новым пониманием: иногда самая трудная форма защиты – это отпустить. Но он не уйдёт. Он не может. Он будет рядом. Тенью в этом чужом, страшном мире. Их тайный щит, даже если они об этом не просят.

***

Тихое утро в их доме было нарушено непривычным оживлением. Альвий, с сияющими глазами, объявил за завтраком:

– Мы с Родионом договорились. Сегодня у нас особенный день. Мы покажем тебе наш мир, Один.

Один оторвался от тарелки, глаза расширились от неожиданности и робкой надежды. Родион, кивнув в подтверждение, добавил сухо, но без обычной строгости:

– Ты должен понимать, в каком месте живешь. Это необходимо для твоей же безопасности.

Их транспорт, невзрачный и ничем не примечательный, вырвался из привычных кварталов и помчался по гладким белым дорогам. Мир за окном оказался поразительным и пугающим. Все было белым. Дома, дороги, деревья в парках, скамейки, фонари – все, кроме самих людей. Цвет жил лишь в них.

– Это наш порядок, – объяснял Альвий, глядя в окно. – Цвет определяет многое: где ты живешь, кем можешь работать, с кем общаться. Основа всего – чистота оттенка.

Он рассказывал истории, голос его то теплел, то становился печальным. Истории о гениях-изобретателях Желтого сектора, о философах и художниках Голубого, о суровых дисциплинированных военных Красного. И всегда, как темный рефрен, возвращался к главному табу:

– Никогда, слышишь, никогда нельзя смешивать цвета, сынок. Не просто краски на палитре. Два разных оттенка, вступивших в… близкий контакт. Это величайшее преступление. Нарушение самой основы мироздания. За это… – он замолчал, и Один понял, что дальше следует «смерть», даже не произнесенное вслух слово повисло в воздухе ледяной угрозой.

Они гуляли в Парке Единства – грандиозном развлекательном комплексе, где аттракционы сверкали белым металлом и пластиком на фоне белой же земли и белых деревьев. Лишь пестрые, как живые букеты, толпы оттенков наполняли его жизнью. Альвий купил ему воздушный шар (белый, естественно) и сладкую вату (тоже белую, на вкус – просто сладкую). Он поправлял ему воротник, гладил по голове, и Один, не привыкший к такой открытой ласке, смущенно отводил глаза, но внутри у него что-то теплело и щемило одновременно.

Потом была речка в Красном секторе. Вода в ней была кристально прозрачной, но, отражая белое дно и берега, казалась призрачной. Оттенки красного – от нежно-розового до глубокого бордового – резвились на пляже. Альвий терпеливо учил Одина плавать, держа его за руку, и все время говорил, говорил – о звездах, о книгах, о музыке, – пытаясь заполнить каждую секунду, чтобы у мальчика не осталось ни мгновения на тяжелые мысли о доме, о чужом мире, о страхе.

Вода в речке Красного сектора была прохладной и на удивление прозрачной, обнажая белое, идеально чистое дно. Один стоял по грудь, сжимаясь от непривычного ощущения, его плечи были напряжены. Альвий, уже по колено в воде рядом, улыбался своей мягкой, ободряющей улыбкой.

«Главное – не бояться воды. Она держит, нужно просто ей довериться, – его голос звучал спокойно, перекрывая смутный гул чужих голосов на берегу. – Давай, ляг на спину. Я тебя поддержу.»