Óдин в цветном мире

Юлия Истомина

Óдин в цветном мире

***

Утро началось с обмана. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь занавеску, падал прямо на лицо Одина. Он проснулся от знакомого запаха – оладьев и маминых духов. В доме пахло уютом и безопасностью.

«Сынок, подъём!» – голос Арины прозвучал из кухни, как обычно, громко, жизнерадостно. Но когда Один спустился вниз, он сразу почувствовал фальшь. Его мама, неуёмная и искренняя Арина, сегодня двигалась как-то слишком суетливо. Улыбка на её лице была натянутой, а в глазах, которые обычно смеялись, таилась тревога, тщательно замаскированная.

«Ма, всё нормально?» – спросил Один, отодвигая тарелку. «Да что может быть? Всё прекрасно! – она слишком быстро махнула рукой, отвернулась к плите. – Ешь, а то в школу опоздаешь, боец мой».

Он почувствовал холодок под ложечкой. Она его так называла, когда волновалась. Он попытался выведать ещё, но Арина отмахнулась, прикрывшись шумом воды и грохотом посуды. Её решительность сегодня была направлена не на дела, а на то, чтобы скрыть что-то от него. Это его задело. Если мама, его скала, дрожит – значит, в мире что-то не так.

На пороге школы привычная тяжесть осела на его плечи. Он расправил спину, втянул живот, позволил лицу принять привычное, слегка надменное выражение – притворную жёсткость. Его страх и стыд спрятались глубоко внутрь. Он стал «Одином» – тем парнем, с которым лучше не связываться.

На перемене он стоял с парой таких же «крутых» у столовой. Кто-то сунул ему сигарету. Один взял её, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Закурил, затянулся – горький, едкий дым обжёг горло, вызвав спазм. Он сдержал кашель, лишь слегка поморщившись, изобразив перфекционизм в этом грязном ритуале. Внутри же его било в колокола: ты не такой, ты боишься, они сейчас увидят, что ты слабый. Когда к их группе подошёл старшеклассник с недружелюбным видом, Один почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Конфликт? Драка? Он не готов. Его трусливость закричала внутри, но на лице осталась лишь холодная маска безразличия. К счастью, всё обошлось словами. Он выдохнул, когда тот отошёл, чувствуя не облегчение, а стыд от своего страха.

Дома дверь захлопнулась, отгородив его от мира. Он сбросил куртку, и с его плеч будто свалилась невидимая, свинцовая мантия. Маска альфа-самца растаяла, оставив после себя усталого, растерянного подростка. Он просто сидел на кровати, глядя в стену, давая своей адаптивности переключиться с режима «угроза» на режим «отдых». Вечером он собрал старый этюдник – холст, краски. Хотел запечатлеть надвигающуюся, тяжёлую серость туч. В этом был свой перфекционизм – поймать оттенок тоски.

«Один, ты куда? Глянь на небо! Сейчас ливанёт!» – Арина встала в дверном проёме, её лицо снова было искажено беспокойством. Но на этот раз оно казалось преувеличенным. «Да ладно, мам, – он усмехнулся, не глядя на неё. – Я под деревом постою, если что. Не маленький». «Сынок, не ходи, правда, – в её голосе прорвалась настоящая, не притворная мольба. – Что-то мне сегодня нехорошо на сердце. Побудь дома». Но Один уже натягивал кроссовки. Её тревога, вместо того чтобы остановить, лишь подстегнула его. Ему нужно было своё пространство. Доказать себе, что он не боится никакой погоды. Страх показаться слабым, даже перед матерью, оказался сильнее. «Всё будет окей!» – бросил он на прощание и выскользнул за дверь.

В лесу было тихо и зловеще. Воздух застыл. Он успел сделать пару мазков, когда первые тяжёлые капли упали на холст, размывая краску. Затем хлынул ливень. Хлёсткий, холодный, слепой. Один бросился под разлапистую ель, но она была плохим укрытием. Он промок до нитки, дрожал, прижимая к себе испорченную картину. Всё было серо, мрачно и безнадёжно.

И тогда, когда дождь стал стихать, сквозь разорвавшиеся тучи пробилось солнце. Напротив, в просвете, засияла радуга. Необычайно яркая, плотная, будто сделанная не из света, а из цветного стекла. Она упиралась одним концом в лесную поляну, всего в сотне метров от него.

Ошеломлённый красотой, Один вышел из-под дерева. Вода струилась с него, но онне чувствовал холода. Это было чудо. И в нём, измученном необходимостью быть сильным, проснулось дитя – то самое, что любило маму и краски. Ему захотелось прикоснуться к чуду. Просто побаловаться.

Он подошёл к цветной арке и, смеясь сквозь дрожь, шагнул в её край, в полосу красного света. Мир перевернулся. Земли под ногами не стало. Его подхватила не сила, а отсутствие гравитации. Он взмыл вверх, но не падал, а плыл в бурлящем, переливающемся всеми цветами потоке. Краски обтекали его, звенели в ушах, бились в висках. Это не было похоже на радугу. Это был туннель, живой и стремительный. Он крикнул от неожиданности, но звук утонул в хоре цвета. И выбросило. С шумом, похожим на хлопок огромной влажной простыни, он упал во что-то мягкое, холодное и вязкое.

Один поднялся, с трудом вытягивая ноги из трясины. Он был по-прежнему мокрым, но дождь здесь не шёл. Он огляделся, и дыхание перехватило.

Всё было голубым.

Небо – оно было такого же цвета, как и в мире людей. Но трава под ногами, стволы странных, пузатых деревьев, даже воздух – всё купалось в оттенках лазури, кобальта, бирюзы. Свет исходил отовсюду и ниоткуда, мягкий, без теней. Пахло не хвоей и сыростью, а чем-то сладковатым, пряным и чуть металлическим.

Он выбрался на твёрдый (голубой) берег болотца, его кроссовки хлюпали. Холст и краски исчезли, осталась только насквозь промокшая одежда и дикий, всепоглощающий шок.

«Где я?..» – прошептал он. Его голос прозвучал глухо, будто поглощённый этой синей ватой. Маска «крутого парня», школьные страхи, мамина тревога – всё это осталось в другом мире, за той радугой. Здесь был только он – испуганный, потерянный мальчик, стоящий посреди неведомого, невероятно красивого и бесконечно чуждого голубого мира. Он не знал, куда идти. Не знал, что делать. Знало только одно: обратной дороги, похоже, не было.

Выбравшись из болота, Один увидел вдалеке, на пригорке, очертания города. Не такого, как у него дома – с бетонными коробками и яркими вывесками. Эти здания казались выточенными из цельных кусков голубоватого камня или слепленными из глины, с плавными, обтекаемыми формами, больше похожими на гигантские грибы или ульи. Всё – от крыш до мостовой на подступах – продолжало гамму голубого мира: лазурь, цвет морской волны, бледный, как небо на рассвете, серо-синий.

Он побрёл в ту сторону, его чёрные джинсы и тёмно-серый худи, промокшие и грязные, кричаще контрастировали с окружающей цветовой симфонией. Он был живым кляксом, пятном иной реальности. Краски в его потрёпанной коробке слегка позвякивали с каждым шагом, единственный знакомый звук в этой тишине.

Чем ближе он подходил, тем больше появлялось людей. Местные жители. Их кожа была того же оттенка, что и мир вокруг – от небесно-голубого до глубокого тёмно-голубого, будто они были вылеплены из самого воздуха и тонированы в единой палитре. Они носили простые, свободные одеяния из тканей, которые казались сотканными из тумана и пепла – все вариации серого, белого и серебристого. Никакого чёрного. Никакого яркого цвета. Их движения были плавными, тихими, а разговоры – мелодичным, но неразборчивым журчанием. Они походили на тени, отлитые в синеву.

Один, его сердце колотясь где-то в горле, подошёл к небольшой группе у каменного колодца. Они замолчали, уставившись на него. Их глаза, более светлые или тёмные пятна на голубых лицах, выражали не любопытство, а настороженность, граничащую с отвращением.

– Э-э… извините, – проговорил Один, и его собственный голос показался ему грубым и чужим. – Я потерялся. Где я?

Женщина с лицом цвета весенней лужи вздрогнула и отшатнулась, как от внезапного дуновения сквозняка. Мужчина рядом с ней что-то быстро и тревожно проговорил на их певучем языке. Фразы звучали как «чужой оттенок», «нарушение гармонии», «тревога».

– Я не понимаю! – повысил голос Один, отчаяние придавая ему резкости. Он сделал шаг вперёд, инстинктивно желая объясниться, жестикулируя. – Мне нужна помощь!

Но его движение, его чёрная одежда, его отчаянные жесты были восприняты как угроза. Раздался испуганный вскрик. Кто-то из подростков бросился прочь. Остальные расступились, образуя вокруг него пустое пространство. В их голубых глазах теперь читался явный страх. Он был для них не просто странным – он был осквернением, грубым вторжением в их монохромный уклад.

Паника начала подниматься в груди Одина. Он обернулся, чувствуя, как на него смотрят из каждого окна, из каждой двери. И тут он увидел, как к площади быстрым, ритмичным шагом движется трое. Их одеяния были чуть строже, а в руках они держали не оружие, а длинные, гладкие посохи из тёмно-синего камня. Нечто вроде полиции или стражи.

Лицо одного из них, мужчины с кожей цвета стали, исказилось суровым неодобрением. Он выкрикнул что-то властным тоном, явно обращаясь к Одину.

Мальчику не нужно было знать язык. Интонация, поза, стремительное приближение – всё кричало об опасности. Инстинкт выживания, заглушив все остальные чувства, рванул его с места.

Один развернулся и побежал. Окрик донёсся сзади на непонятном языке, от которого кровь стыла в жилах. За ним раздался чёткий стук подошв по каменной мостовой.

Один бежал, задыхаясь. В глазах мелькали однообразные синие стены, серебристые двери, испуганные голубые лица. Он был загнанным зверем в чужой, прекрасной и безжалостной клетке. Он не знал, куда бежать. Он не знал, как спрятаться. Он был единственным пятном контраста в этом мире, и это делало его мишенью. Его первоначальный шок сменился леденящим, чистым ужасом. Он просто хотел исчезнуть, раствориться, но его чёрная одежда и отчаянное, цветное (в их глазах) существование кричали о его присутствии на каждом шагу.

Один бежал сломя голову, сворачивая в абсолютно незнакомые переулки и улицы в голубых тонах. Настойчивые преследователи на момент потеряли из вида мальчика, так как он спрятался в пространстве между двумя двухэтажными домами и, еле сдерживая тяжëлое дыхание, там притаился, как мышка. Они продолжили искать ребëнка, но уже последовали в неверном направлении, дав сделать передышку Одину. Горло сжал колючий ком, а перед глазами поплыли предательские круги. Слёзы, горячие и солёные, потекли сами, смешиваясь с потом на лице. Он закусил кулак, чтобы не выдать себя рёвом, но тихие всхлипы вырывались наружу, предательски дребезжа в тишине переулка.

На звук всхливов к нему подкрался незнакомец в сером простеньком костюме. Мужчина осторожно встал у выхода из проëма и жестами пытался видимо успокоить мальчика, но Один лишь шарахнулся и занял оборонительную позицию. Неизвестный делал шаги всë ближе и ближе к парню, как вдруг выключился свет. Буквально.

Всë просто погасло перед глазами мальчика, и видимо не только перед его глазами, потому что что он услышал крики жителей с улицы и шум. В кромешной тьме, где единственной реальностью был холод камня за спиной и собственная дрожь, он ощутил прикосновение. Чьи-то пальцы (видимо этого незнакомца)– тёплые, осторожные – легонько коснулись его костяшек, замерли, а потом мягко обхватили его руку. Это было не хватка, а немой вопрос: «Можно?» .Ответом стал резкий, но не болезненный рывок. Мужчина выдохнул что-то на странном, певучем языке – в его голосе слышались и тревога, и решимость ,и потянул мальчика за собой.

В это время шаги преследователей в темноте послышались чётче и ближе. Один растерялся , не успел сообразить как уже его с силой потянули на себя и мальчику пришлось побежать, спотыкаясь, следом в неизвестность, чтобы не упасть. Вместо света мир наполнился иными звуками: его собственное прерывистое дыхание, далёкие растерянные крики со улицы :«Где выключатель?», настойчивый шелест шагов в темноте – уже совсем близко – и… взволнованное, сбивчивое дыхание незнакомца ,доносящееся откуда-то спереди. «Почему он помогает? Ему что, тоже тут не рады?» – подумал парень, всхлипнув.

Один кричал:" Отпусти! Куда ты меня тащишь?..Хватит! ", но не получил ответа или ослабления хватки. Всë закончилось тем, что незнакомец отпустил его и толкнул вперëд, отчего мальчик чуть не упал и замахал руками в поиске равновесия. И тут свет ударил в глаза, заставив моргнуть.

Когда плывущие пятна рассеялись, Один увидел перед собой мужчину в мятом сером пиджаке. Не громилу и не героя – худого голубого человека с усталым, тревожным лицом, которое сейчас изучало его с такой пристальностью, будто пыталось прочитать насквозь. Незнакомец запер дверь ,Приложил указательный палец к своим губам в немом, но понятном жесте «тише», показал на пол у двери, словно говоря «жди здесь», и удалился в глубь дома.

Тот вечер начинался как любой другой. Всë было освещено в тëплых оранжевых оттенках,а на улице было безветренно и стояла спокойная летняя погода. Оранжевый Клементий как обычно подстригал кусты в саду у заказчика, вырезая причудливые узоры на растениях. Он напевал себе мелодию недавно вышедшей песни о танцах, пританцовывая ей в такт.

Мужчина очень любил свою профессию, своë положение в обществе и свою семью-двух дочерей -Риту и Леру. Их обеих можно описать как непосед, но балующихся по-разному. Недавно у них в семье произошëл серьезный конфликт: Рита пошла на прогулку с сыном человека, что вывело из себя отца и заставило накричать на дочь, параллельно ставя ей новые условия наказания:"Месяц без прогулок! А если ещё раз увижу тебя с ним…с этим оранжевым Яковом…"-, он не стал заканчивать, но было итак понятно , что ничем хорошим это не закончится.

И вот, последний листик готов, Клементий закончил работу на сегодня и готов идти домой к своим любимым детям. Он сложил приборы в свой чемодан для инструментов, попрощался с клиентом и направился в сторону автобусной остановки. Однако будучи оранжевым оттенком, он хорошо чувствовал взволнованное настроение окружающих в транспорте и заподозрил неладное. Он уже представлял, как достанет из сумки два мешка конфет— по одному для каждой дочери, чтобы сгладить ссору, – и вставит ключ в замок.

Мужчина в ускоренном темпе добежал до своего дома, провернул ключ и увидел их. Мешки выскользнули из пальцев и упали на паркет рядом с его начищенными ботинками, помяв парочку конфет. Команда Патрика расположилась у него в гостиной: фиолетовый Фелдон игрался с раковиной и струëй воды, изменяя еë напор, синий тони пил только что заваренный на всех чай, зелёный Маршл играл в пинг-понг, развалившись на кресле, сам жёлтый Патрик сложил руки за спиной и серьëзно наблюдал за чем-то в окне, а оранжевая Лера- тоже важный член их команды-вытирала свежие слëзы, которые текли поверх засохших. "Что на этот раз? -, спросил уставший и недовольный Клементий. " Лера, зайка, что случилось, кто тебя обидел? И где Рита? ",– обратился он уже ко всей команде . "Она уже должна была вернуться со школы" . Вместо ответа Патрик перевëл свой задумчивый и нахмуренный взгляд на отца семейства и протянул ему свëрток потрëпанной бумаги, выпачканной в чьи-то слëзы(видимо Леры).

Сердце Клементия упало куда-то в ледяную бездну. Он взял листок дрожащими руками, развернул. Знакомый, размашистый, немного детский почерк оранжевой Риты. Он начал читать вслух, голос вначале был просто недоуменным:

«Пап… если ты это читаешь, то я уже далеко. Прости, что так. Я не могла больше терпеть. Я ухожу… нет, мы уходим. Я и Яков. Мы идём в мир людей. Там, наверное, тоже страшно, но здесь… здесь стало невыносимо. Не ищи нас. Пожалуйста. Мы постараемся быть осторожными. Я люблю тебя, пап. И Леру тоже. Прости за всё. Твоя Рита».

Слова повисли в гробовой тишине гостиной. Клементий уставился на бумагу, его мозг отказывался принимать смысл написанного.

– Это… шутка, – прошептал он. – Где она? Риточка, хватит играть! Выходи! – Его голос сорвался на крик. Он метнулся к лестнице, будто надеясь найти её прячущейся в комнате, но его ноги буквально подкосились. Он схватился за косяк двери, чтобы не упасть. Отрицание сменилось волной паники, острой и всепоглощающей. – Мир людей… КАК?! Как они туда попали?! Их убьют! Их съедят! Там же…

– Мы кое-что выяснили, – тихо, но чётко произнёс Патрик, прерывая его нарастающую истерику. – Через Дмитрия. Он знает нестабильные пути. Они, скорее всего, воспользовались им. Если это так, то у нас есть зацепка.

Имя «Дмитрий» прозвучало как вызов. Клементий выпрямился. Его тревожность и неуверенность испарились, сгорев в пламени мгновенной, железной решимости. Его глаза, обычно добрые и усталые, стали пустыми и острыми, как лезвия.

– Оранжевый Дмитрий, – повторил он плоским тоном. Он больше не видел команду Патрика. Не видел плачущую Леру. Он видел только цель. Щит в его душе дал трещину, и наружу полез монстр, одержимый одной мыслью: «ВЕРНУТЬ ДОЧЬ».

Он не сказал больше ни слова. Развернулся и выбежал из дома, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.

Дмитрий жил в полузаброшенном квартале. Клементий ворвался к нему, не стучась. Тот сидел среди хлама и странных артефактов, и его циничная ухмылка мгновенно сползла с лица, когда он увидел выражение отца.

– Где они? – голос Клементия был тихим, но в нём звенела сталь. – Как они ушли? Говори. Или я разнесу твою конуру и тебя вместе с ней.

Он не блефовал. Его жестокость, всегда скрываемая под маской неуклюжего отца, была теперь на поверхности. Он схватил Дмитрия за грязный воротник и приподнял, прижав к стене.

Дмитрий, паникуя, захрипел:

– Ладно, ладно! Портал! Они могли уйти через стихийный разрыв, но… есть способ точнее! Чёрный Леонид! Если произнести особую молитву, взывая к нему, к его силе над границами… он иногда… смилостивляется. Открывает проход. Но это опасно! Ты не знаешь, куда попадёшь!

Клементий отшвырнул его. Информации было достаточно. Он вернулся домой, где его встретили встревоженные взгляды команды Патрика и заплаканная Лера.

– Я иду один, – отрезал он, собирая в рюкзак тёплые вещи, воду, нож, верёвку – всё, что могло пригодиться в чужом мире. – Вы не идёте. Там опасно. Это моя дочь. Мой путь.

Патрик хотел что-то сказать, возразить, но увидел что-то в глазах Клементия, что заставило его замолчать. Это был взгляд человека, уже находящегося по ту сторону страха.

Клементий вышел на пустырь за домом. Он зажмурился, сжал в руке амулет Риты, который нашёл в её комнате, и прошептал, а затем выкрикнул слова, которые выпытал у Дмитрия – молитву Леониду, хранителю границ, повелителю дверей.

Воздух перед ним задрожал, пошёл мороком. Свет померк, и разверзлась щель – не яркий портал, а чёрный, бездонный, холодный проём, от которого веяло сыростью, бензином и чем-то незнакомым и горьким.

Не колеблясь ни секунды, Клементий шагнул в него.

И мир перевернулся. Не в красках, а в ощущениях. Яркий, пёстрый, но мрачный в своей серой гамме мир людей обрушился на него. Грохот машин, рев моторов, резкие, неприятные запахи, крики на диком, гортанном языке, который резал слух. Он стоял в грязном переулке, прижавшись спиной к стене, покрытой непонятными знаками. Его оранжевая чувствительность билась в истерике от перегрузки. Он растерялся. Полностью. Он ничего не понимал. Куда идти? Где искать?

Страх и паника снова попытались подняться, чтобы парализовать его. Но он судорожно сглотнул, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Нет. Не сейчас. Он вытащил из кармана скомканное письмо Риты, посмотрел на её строчки: «Мы постараемся быть осторожными». Его дочь была где-то здесь, в этом кошмаре.

Он поднял голову, с силой выдохнул и, почти наугад, выбрал направление – туда, где улица казалась чуть менее людной. Он должен был искать. Он будет искать. Пока не найдёт. Щит был сломан. Но монстр, вышедший на охоту, не знал слова «сдаться».

Дверь захлопнулась за Клементием, оставив в гостиной гробовую тишину, нарушаемую лишь прерывистым всхлипыванием Леры. Затем она резко встала, смахнула слёзы тыльной стороной ладони, и её взгляд, ещё секунду назад полный детской беспомощности, загорелся стальным, расчётливым огнём. Её высокомерие вернулось, но теперь оно было направлено на конкретную цель.

– Вы всё слышали, – её голос звучал хрипло, но уже без дрожи. Она обвела взглядом команду: Тони, дотошно складывавшего инструменты, Фелдона, замершего у раковины, и Маршла, переставшего бросать мячик. – Он один не справится. Там – другой мир. Он сойдёт с ума от перегрузки или его убьют, даже не начав искать. А она… – голос её на миг дрогнул, но она взяла себя в руки. – Риту, я имею в виду. Она импульсивна. Они оба – дети в этом бардаке. Вы должны помочь.

Фелдон первым заёрзал, его желание принадлежности сталкивалось с животным страхом перед неизвестным.

– Лера, это не по плану… Мы не готовы. Неизвестные угрозы, другой физический…

– Угрозы? – перебила его Лера, её голос стал острым, язвительным. – Здесь, в нашем мире, тебя чуть не пришибли на прошлой миссии, потому что ты запутался в собственных ногах. Там, по крайней мере, тебя будут бояться. Ты будешь не тенью, а призраком. Ты идеален для разведки.

Её взгляд переметнулся на Тони.

– А ты, профессор. Представляешь, какие уникальные биологические образцы можно там собрать? Совершенно иная биохимия. Целый мир новых данных. Отец даже близко не сможет провести нужные анализы. Только ты.

Тони медленно поднял голову. В его отрешённых глазах мелькнула искра профессионального любопытства. Он молча кивнул.

– Маршл, – Лера подошла к нему и положила руку на его могучий, напряжённый бицепс. – Мой папа… он сейчас один. Как ты, когда остался один с сестрой. Он пытается быть щитом, но он может сломаться. Ему нужна твоя сила. Настоящая сила. Чтобы прикрыть спину. Чтобы никто не посмел тронуть его или Риту.

Прямолинейность и преданность Маршла были её самым сильным козырем. Он хмуро булькнул что-то неразборчивое, но его кулак сжался вокруг мяча для пинг-понга так, что тот лопнул с тихим хлопком. Согласие.

Все взгляды автоматически обратились к Патрику. Тот всё ещё стоял у окна, наблюдая за тем местом, где растворился портал. Его лицо было непроницаемой маской аналитичности.

– Эмоциональный шантаж эффективен, Лера, – сухо констатировал он, не оборачиваясь. – Но решение всё равно остаётся за мной. И оно требует расчёта ресурсов и рисков. Мне нужно доложить отцу. Изменение нашей оперативной деятельности не должно остаться без его ведома. Ждите здесь.

Сказав это, он плавно развернулся и вышел, оставив команду в напряжённом ожидании.

Зал Хозяина коллекции напоминал не лабораторию, а изуверский храм или оперный театр, посвящённый смерти. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке. Но главным были не архитектурные изыски, а коллекция. Сотни, если не тысячи пробирок, аккуратно размещённых в светящихся нишах по спирали, поднимающейся к самому потолку. В них переливалась, мерцала, пульсировала кровь всех семи цветов радуги. Алые реки Красного, солнечно-жёлтые капли, ядовито-зелёные, глубокие синие, фиолетовые, как ночные фиалки. И, конечно, оранжевые – аккуратно подписанные, в том числе и с маркировкой «Клементий». Это был не архив, а живопись, материалом для которой служила сама жизнь.

Мужчина стоял в центре зала, рассматривая новую пробирку с изумрудным содержимым. Он был одет безупречно, но в его лишённой эмпатии позе, в холодном блеске глаз читалась нечеловеческая отстранённость художника, оценивающего тюбик с краской.

Патрик вошёл, его шаги эхом отражались от каменного пола.

– Отец. Требуется санкция на внеплановую операцию в смежном измерении, – начал он без предисловий, излагая суть: исчезновение Риты, уход Клементия, необходимость поиска.

Хозяин медленно повернулся. Его взгляд скользнул по сыну, не выражая ни беспокойства, ни удивления.

– Мир людей… – он растянул слова, и в его голосе прозвучала творческая, почти сладострастная нота. – Интересно. Совершенно сырая, необработанная палитра. Примитивная, но… энергетически насыщенная. В их крови, должно быть, нет и намёка на структурную гармонию. Один сплошной хаос. Прелестно.

Он подошёл к одному из столов и небрежно провёл пальцем по пыли на пустой, чистой пробирке.

– Санкция даётся. Более того, добавляется целевой параметр миссии. – Он посмотрел прямо на Патрика, и в его глазах вспыхнул тот самый одержимый блеск коллекционера. – Привези мне образцы. Человеческой крови. Разных типов, возрастов, состояний. Стресс, боль, экстаз – если сможешь дифференцировать. Мне интересен этот… первобытный сок. В качестве бонуса к твоим основным задачам, разумеется.

Патрик почувствовал, как привычный холодок ответственности смешивается с ледяной тяжестью нового приказа. Это была не просто помощь. Это превращало спасательную миссию в охоту. Но возразить отцу было невозможно. В этом заключался его вечный конфликт.

– Понял. Образцы будут доставлены, – отчеканил он, подавив внутреннюю дрожь рассчётливой дисциплиной.