10 ужасных свиданий

Владимир Мизантропов

10 ужасных свиданий

Когда рукопись «10 ужасных свиданий» попала к нам, мы ожидали легких ироничных зарисовок. Но с первых страниц стало ясно – под слоем цинизма скрывается настоящая исповедь поколения.

Десять глав – десять исповедей. Это мощный, многослойный и горький текст. Он гораздо больше, чем сборник «ужасных свиданий» – это детальный портрет поколенческой травмы, попытка диагностики собственной души через призму провальных отношений и блестящая литературная игра с формами искренности.

А финальный полифонический эпилог, где героини обретают голос, – это не просто структурный ход, но и глубоко этическое высказывание о природе памяти и правды.

Язык автора – это отдельная удача. В нем нет лишних слов, зато есть точность, которая ранит и исцеляет одновременно.

Мы верим, что эта книга найдет своего читателя. Не того, кто ищет развлечения, а того, кто ищет разговора по душам. Спасибо, что доверили нам свою историю. Мы считаем ее очень нужной, попадающей точно в нерв нашего времени.

С уважением,команда Агентства литературного редактирования Лены Лариной* * *

Дорогая представительница моей коллекции ошибок, если в этих историях ты узнаешь себя – поздравляю: вчерашний коктейль был лишним. Прежде чем звонить адвокату, погугли «художественный вымысел». Эти истории – как твои клятвы в вечной любви: эксцентричны, эмоциональны и не имеют отношения к реальности. Это fiction, детка.

P.S. Нет, в той главе не про тебя. Все персонажи вымышлены, все совпадения случайны.

P.P.S. Ах, да, прости – я преступно умолчал об идеальной коже, философских взглядах и хобби героини. Благодарю, что заметила: видимо, фокус рассказчика в тот вечер был смещен на что-то иное. Или на кого-то.

С любовью и безграничным уважением к прекрасной половине человечества, Владимир Мизантропов

Посвящается гласу рассудка, который кричал «Беги!», пока я заказывал второй лонг-айленд.

Пролог

Девяностые. Я выглядывал во двор из окна своей маленькой комнаты в надежде увидеть Женю. Веселую милую девочку с разбитой коленкой. Мы жили в соседних подъездах. Увидев ее, я тут же выбегал на улицу. Мы дружили – катались на великах, бегали, строили шалаши из картонных коробок, делились взятой без спроса жвачкой «Love is…» Однажды, когда стемнело и нас позвали домой, мы задержались у подъезда.

Пахло сиренью и ромашками. Тополиный пух кружился в воздухе. Скрип качелей все еще доносился с детской площадки. Разноголосый гомон из открытых окон: сериалы, футбольные матчи, чьи-то ссоры и смех – все это сливалось в один жизненный шум. Женя посмотрела на меня своими огромными глазами и вдруг быстро-быстро, пока никто не видел, чмокнула в щеку. Ее губы были мягкие и чуть липкие от сока. Потом она просто развернулась и убежала домой. Я прижал ладонь к щеке и с дурацкой улыбкой смотрел вслед убегающей девочке.

Через неделю их семья переехала. От кого-то я узнал – в другой микрорайон. Для меня это была другая планета, но я садился на свой велосипед «Школьник» и отправлялся на поиски Жени. Я заезжал во все дворы, какие только попадались на пути. Притормаживал у каждой детской площадки, вглядывался в каждого ребенка на качелях. Я не знал адреса, просто ездил и верил, что обязательно увижу ее. Иногда казалось, что я слышу ее смех за углом – и сердце останавливалось. Но это всегда была не она. Я искал ее все лето, пока не понял, что есть потери, которые не вернуть, даже если очень быстро крутить педали.

Сейчас можно было бы ее найти за пять минут – по одному лишь запросу в соцсетях. А маленький я, на велосипеде колесящий по чужим дворам, надеялся: девочка Женя обязательно отыщется и снова чмокнет меня в щеку.

Этот мальчик верил в чудеса. Но стал частью поколения, которое верит в транзакции, лайки и тренды. Поколения, которое помнит и любит мир без интернета, но уже не может без него пообедать. Мы те, кто мог сойти с ума от тоски по девушке, потому что нельзя было обменяться стикерами с сердечком в два часа ночи. И мы же те, кто забыли цену настоящим эмоциям, собственноручно их обесценив.

И даже сама эта мысль стала настолько банальной, что кажется годной разве что для очередного шортса, который мы лайкнем, но не досмотрим до конца.

Мы – поколение – биологический анахронизм. Цифровые тела с аналоговой душой. Нас разрывает: одной ногой в вечных ценностях, другой – в бессмысленном хаосе, что завораживал с экранов яркой, чужой и манящей жизнью, в которой мы так и не смогли найти свою опору.

Мы учились на развалинах одного мира и бежали в подворотни другого, рождавшегося прямо на наших глазах. И эти подворотни нас не воспитывали, а давали понять на практике: не «люби ближнего», а «не верь никому», не «будь смелым», а «умей увернуться», не «мечтай», а «смотри, куда идешь». В школах бедные учителя еще рассказывали о трудах Тургенева, но уже без надежды достучаться до детей, которые каждую перемену выбегают покурить за углом. Знающих вальс Евгения Дога, но слушающих «Сектор газа» и «Многоточие». И детство пахло не пирогами, а дымом дешевых сигарет и пылью с рынка, где родители торговали тем, что бабушка хранила для потомков.

Мы засыпали не под подкасты, а под ссоры за стеной и крики со двора, доносившиеся сквозь старые деревянные рамы окон. Видели, как рушатся системы, семьи, карьеры, и сделали единственный вывод: нельзя быть наивными. Нельзя вкладываться в то, что может сгореть, обесцениться или просто пройти, как любовь. Наш цинизм – не поза, а единственный известный способ не сойти с ума.

Теперь мы в три клика находим квартиру, работу, отношения. Но не строим – мы арендуем. Жизнь с пометкой «временно». А цинизм служит прикрытием дыры в душе. Работаем, чтобы купить себе побольше анестезии. Красивой, брендовой, вкусной. Чтобы забить пустоту, ту самую, доставшуюся в наследство от поколения, которое так и не нашло слов объяснить нам, что происходит. Да они и сами не знали.

И вот мы здесь. В стерильных отремонтированных квартирах-студиях, с идеально отлаженными механизмами по добыче ресурсов и симуляции жизни. У нас есть все. И нет ничего. Мы – первое поколение, которое может купить себе то, чего было лишено в детстве, и обнаружить, что ни одна из этих вещей не делает нас счастливее.

Мы – поколение-призрак. Мы существуем в режиме перманентного апгрейда, потому что боимся остаться наедине со своим старым, аналоговым, неисправным «я». Тем самым ребенком из девяностых, все еще ждущим взрослого, который наконец войдет в комнату и объяснит, как жить. И этот ребенок не хочет знать, что взрослых никогда не было. Они такие же испуганные дети, пытающиеся сделать вид, будто знают, что делают.

И у них мы научились делать вид. Делать вид, что нам не одиноко, что наша работа – это «призвание». Делать вид, что нам весело на праздниках, где мы с одинаковыми пустыми улыбками поднимаем бокалы за чужой успех, который нас абсолютно не волнует. Мы мастерски изображаем, что у нас все под контролем. Что «прокачиваем скиллы», «инвестируем в себя» и «расширяем горизонты». На деле же – лихорадочно коллекционируем курсы, абонементы в спортзал и айфоны последней модели, заглушая панику ребенка, слышавшего ночью ссору родителей за стеной. Мы стали виртуозами по созданию видимости осмысленной жизни, за которой скрывается один и тот же вопросительный знак, растущий, как метастаз.

И этот спектакль – наша единственная защита. Потому что если остановиться, если выключить музыку, убрать телефон и закрыть все вкладки на компьютере, останется только собственное отражение в черном экране монитора. И улыбка, которую уже не отличить от гримасы боли.

1. Даша и легенда № 17

Пока в стране гремели новые хиты про деньги, политики и демагоги рвали глотки в эфире, а футболисты отбивались от волны всенародной ненависти после провального чемпионата, я листал Тиндер. Это был мой способ оставаться на связи с миром. Или наоборот – окончательно от него отключиться. Я уже и сам не понимал.

Загрузив свои лучшие фотографии – где-то улыбался, где-то на пафосе – ждал, когда кто-нибудь выберет понравившуюся упаковку. Так я нашел Дашу. Как у многих «мастеров соблазнения», у меня была готовая комбинация из двух-трех сообщений. Суть сводилась к следующему: «Привет, я недавно расстался с девушкой, ничего серьезного не ищу…» Расстался я, конечно, давно, но такая позиция казалась мне честной, отсекающей нецелевую аудиторию. И никаких потом претензий в духе «ты забыл про наш месяц», потому что этих «месяцев», как и моей способности помнить даты, не существовало.

С Дашей схема сработала на удивление четко. Она оказалась не из робких, и ее ответ прилетел почти мгновенно: «С чего ты взял, что мне нужны эти твои серьезные отношения?» Уже через пару минут мы обсуждали размер моего члена. Ее позиция была бескомпромиссной: «Если у тебя маленький, давай не будем тратить время». Раз уж ее приоритеты расставлены по такому примитивному принципу, я решил не усложнять. Скромно развеял сомнения девушки и, пока искал линейку, договорился с ней о встрече, чтобы посмотреть друг на друга вживую.

Темнело. Мы медленно кружили по небольшому скверу где-то в Замоскворечье. От стен старых домов еще исходило накопленное за день тепло. В кронах декоративных лип зажигались первые фонари. Романтичная картинка… на которую нам было абсолютно плевать – мы решали сугубо бытовой вопрос поиска квартиры для логического продолжения вечера.

В то время я жил с родителями уже полгода и своего угла для подобных встреч у меня не было. Но Даша дала понять: «Ты, как мужчина, должен взять на себя ответственность и решить эту проблему». И я решил: уговорил ее поехать к ней.

На самом деле настаивать долго не пришлось. Достаточно было лишь слегка направить ее мысли в нужное русло. Убедительным тоном сказать, что это самый безопасный для нее вариант. Она на своей территории, в комфорте и привычной контролируемой обстановке. Даша согласилась, но обозначила несколько строгих условий.

Она жила в центре Москвы, снимала комнату в квартире с малознакомыми соседками. Поскольку заехала недавно, приводить кого-то на ночь стеснялась. «Если увидят, подумают, что я шлюха, которая таскает мужиков», – примерно так она это объясняла. Для Даши было крайне важно, чтобы меня никто не увидел. Мне предстояло стать тенью: бесшумной, как безрукий барабанщик, и незаметной, как яйца старика в сказке о золотой рыбке.

Мы прокрались в темную прихожую почти ночью. В просторной «трешке» с минимальным ремонтом на ощупь сняли обувь и добрались до комнаты. Там мы пили пиво и болтали о чем-то – нельзя просто так взять и заняться сексом. Но мы пили не для расслабления, а чтобы хоть на пару часов притвориться уверенными. Хотя бы сыграть в близость.

Пока Даша отвечала на чье-то сообщение в Телеграме, мой взгляд упал на полку над ее столом. Среди баночек с косметикой, пачек со стиками IQOS и пустых банок из-под энергетиков стоял детский кубок по художественной гимнастике. Верхушка была отколота и почти незаметно приклеена обратно. Он выглядел как артефакт из другого мира, затерявшийся в этом хаосе взрослой, нарочито грубой жизни.

– Красивый? – она заметила направление моего взгляда. – Мама в чемодан засунула, когда я уезжала. Сказала: напоминать будет.

– О победах?

– О них самых, ага, – она спрятала эмоции за улыбкой, откладывая телефон в сторону. – А еще о том, что, если усердно трудиться, то можно побеждать на соревнованиях, представлять область, очаровывать судей, выступая в блестящем купальнике под «Реквием по мечте»… и все равно оказаться здесь. Пей давай, чего уставился.

Даша отхлебнула прямо из горла, ее взгляд на секунду задержался на кубке. В нем не было ностальгии – только холодное, привычное отчуждение. Казалось, она ненавидит этот предмет, но не может выбросить. Это был не трофей, а памятник ее прошлому, в котором она жила своей мечтой. Мы сменили тему.

Через какое-то время я захотел в туалет. Спросил у Даши полотенце, чтобы заодно принять душ. Она отнекивалась: мол, вдруг кто-нибудь выйдет и увидит меня. Но я, уже изрядно пьяный, настоял.

Холодная вода не протрезвила. Я вытерся, намотал полотенце на бедра, тихо вышел из ванной в темный коридор и застыл. Память о том, какая дверь нужна, смыло ледяным душем. Но мне повезло: за одной из них послышался тихий шум. «Точно Даша, все остальные наверняка уже спят», – решил я и направился на этот звук.

Приоткрыл дверь и шагнул внутрь темной комнаты. «О, серьезно? – пронеслось в голове. – Выключила свет для атмосферы и подготовила эротический сюрприз?» Во мраке лишь экран ноутбука давал яркий свет, мешающий рассмотреть пространство вокруг. Через пару секунд картина прояснилась, как раз в тот момент, когда я уже вошел и закрыл дверь. «Кажется, эротического сюрприза не будет – будет просто сюрприз», – под учащающееся сердцебиение включилась голова. Девушка меня не ждала, не знала, и звали ее не Даша. Лежа под одеялом, она смотрела на меня в возмущенном недоумении и с немым вопросом: «Ты кто?» Вопрос резонный…

Себя я потерял на финальной бутылке пива или еще на свайпе вправо и поэтому начал прикидывать варианты спасательной операции. Включить омежку и молча смыться, быстро перебирая ногами. Включить юмориста и спросить, как пройти в библиотеку. Включить альфача и поинтересоваться, не хочет ли она стать третьей. Или включить подонка и проспойлерить финал «Игры престолов». Но я не сделал ничего. Просто поднял руку в глупом приветствии и брякнул: «Привет».

Выглядело это невероятно тупо. Ладно бы в парке или в метро. Но тут в комнату, где она уже в кровати, вламывается незнакомый мужик в одном полотенце, и что он ей говорит… «Привет?» Она не пошевелила и пальцем, только уставилась на меня выпученными глазами. А я – на нее. Искра? Буря? Безумие? Неловкость. Ступор. Слабоумие. Следующее, что видела девушка, как тот самый незнакомый полуголый мужик неловко помялся и потянулся к ручке. Дверь не открывалась. Схватился за нее двумя руками, и полотенце упало. Идиот. Нервно подняв его и с трудом сообразив, что ручку нужно крутить в другую сторону, я вывалился наружу. И отбил себе фейспалм до отпечатка на лице.

Следующая дверь была правильной. Я вошел к Даше, улыбаясь как дебил. На что получил справедливое замечание: «Ты дебил?» Она пристально смотрела на меня, мы молчали еще несколько секунд, а потом она все поняла и отбила себе фейспалм такой силы, что чуть не отлетели наклеенные ресницы. В тот момент мы понимали друг друга без слов, снимая мишуру образов: я – идиот, она – дура.

И мы стали пить. Пить и трахаться. Но, как показывает практика, это сочетание работает только в кино: там герои страстно падают на кровать, а в жизни вы просто падаете. Тут стоит вернуться к разговору о размерах. Скажу так: если бы я был фильмом, то «Легендой номер 17». Но утром Даша совершенно некстати упомянула своего бывшего, который был бы «Номером 23».

Друг позвонил, пока я возвращался домой по вылизанным, идеально красивым улицам, будто их готовили к показу президенту со всей его свитой.

– Слушай, нас этот… Не помню, как его зовут, короче, тот странненький друг Лехи на какую-то выставку тащит, говорит, окультуриться нам надо. Ты за?

– Какая вам, маргиналам, выставка, берите билеты «Спартак – ЦСКА» на вираж и не выебывайтесь, – ответил я, оглядываясь на проходящую мимо стильную девушку.

– Понял. Короче, напишу ему «плюс один». Как там у тебя? Встретился с той, у которой фотки прикольные?

По тону было слышно, будто друг надеялся, что у меня с ней не получилось.

– Ага, и заодно с ее подружкой. Не понравился ни первой, ни второй, – пожал я плечами, хотя по лицу у меня бродила улыбка.

– Я в тебе не сомневался, но ты рассказывай.

– Да нечего рассказывать. Попробовал – не подошло – дальше.

– А подробности? Что ты как обувь примерил сходил.

– Ну, нормальная девушка со своими тараканами.

– И все? Ты вообще деревянный?

– Славик, не пизди. Я говорю, как вижу, мне больше нечего добавить.

– А что радостный такой тогда, если вы не подошли друг другу?

Мне показалось, он хотел, чтобы я грустил от этого факта.

– Да как-то все честнее сегодня, чем вчера, свободнее.

– Что честнее? Ничего не понял. Короче, мы на встрече пить будем, жена сказала, что больше не хочет слушать нытье этого бобыля про одиночество, как все просто, комфортно, но бессмысленно.

– Какого бобыля? У тебя жена что при Николае II родилась? В общем, я не виноват. Ну не везет мне с девушками…

Связь прервалась на входе в метро.

2. Анна и жертва

Встреча с друзьями началась спокойно. Мы пошли в бар, потому что это был единственный известный нам ритуал, который оправдывал совместное присутствие. Алкоголь оставался не целью, а социальным клеем. После, к моему сожалению, нас понесло на выставку картин какой-то представительницы высшего света. Там собрались якобы сливки общества: разодетые напыщенные старперы с не менее разодетыми душными и надменными женами. Не хватало только раздать всем по моноклю и предложить каре ягненка.

Единственный из нас, кто не чувствовал себя плебеем среди господ, был мой приятель Константин. Он же – единственный, кто внятно потом прокомментировал работы с выставки: «Когда чувства вымирают, искусство превращается в крик. И чем тише становится душа, тем громче должны быть картины». Не знаю, его это фраза или нет, но мне запомнилась, звучит интересно.

Шазам услышал «Вальс цветов» Чайковского. Мое утонченное эстетическое чувство было атаковано одной из картин, на которой доминировал весьма абстрактный, но не оставляющий сомнений мужской половой орган внушительных размеров. И то ли взгляд у меня был мечтательный, то ли завистливый, но он привлек аристократичной наружности девушку. Она поравнялась со мной и, глядя на полотно, произнесла:

– Хотела бы я посмотреть на человека, с которого это писали.

– Я бы тоже с удовольствием позировал для кого-нибудь, – с самоуверенной ухмылкой сказал я.

– Да что вы, не все подходят для этой роли, – с самоуверенной ухмылкой сказала она.

– Да какой там талант нужен? Съел пару таблеток, чтобы не потерять формы, и жди, пока художник закончит.

– А я думаю, не все так просто, нужен очень даже большой… талант, – она смерила меня взглядом гинеколога, диагностирующего хламидиоз.

Я начал накидывать в голове варианты: включить альфача и наврать, что у меня такой же огромный член, как и на картине; включить труса, фыркнуть, закатывая глаза, и уйти; или включить правдоруба и признаться в несостоятельности тягаться с картиной. Я включил затупка и не выдавил ни слова. Девушка-аристократ с грудью первого размера удовлетворенно усмехнулась, развернулась и ушла. А я почувствовал жгучее желание сделать обрезание тому члену на стене.

Я вернулся к друзьям. Они стояли рядом с изображением безраздельно властвующей над партнером женщины. Самый пьяный из них был до слез расстроен – его только что бросили по телефону. Второй в топе опьянения решил его подбодрить заученным воодушевляющим монологом Сталлоне. И так проникновенно, что бафф боевого духа подействовал и на меня. Во мне проснулись чувство несправедливости, жажда мести и праведный гнев!

И я решил отомстить за своего приятеля всем женщинам разом, выбрав мишенью надменную богатенькую любительницу больших членов, посмевшую задеть мое мужское достоинство. Подняв подбородок и выпятив грудь колесом, я двинулся в атаку, ведомый реваншистскими настроениями.

Спустя несколько недель, убегая от избившей меня агрессивной мужеподобной женщины, я, пьяный, блюющий и голый, буду жалеть об этом. Но речь Сталлоне в исполнении Славика воодушевила бы на подвиги даже бомжей с Ярославского вокзала.

Какое-то время я незаметно наблюдал за ней, проводя разведку. И когда цель приблизилась к картине с огромной шикарной грудью, я понял – это мой шанс на контрнаступление!

– О, какая потрясающая работа, – почти уверенно заявил я, глядя на полотно. Да, на нашей войне приматов проигрывал и был унижен тот, кто не имел выдающихся половых признаков. И в таком контрасте с шедевром моя соперница выглядела беззащитной. Она медленно повернула голову. На лице ее читалась безысходность и понимание: после ее атаки у большого члена я зол и готов к контрнаступлению. Ее положение было похоже на последние дни Гитлера в бункере, последние минуты капитана «Титаника» и, наконец, последние секунды Джоффри перед смертью.

Я продолжал:

– Какие линии, какие мазки! А какова натурщица! – сделал паузу, чтобы это не выглядело грубой местью, и дал ей шанс ответить. Но она молчала. Был слышен лишь скрежет зубов, превращенных гневом в тиски, да хруст пальцев, сжимающихся в кулаки. – Нет, нет, определенно, нужен просто огромный талант, чтобы так позировать! Прямо талант, помноженный на два.

В глубине души я надеялся, что после моих слов мы рассмеемся и признаем, что это просто игра, и на самом деле нам совсем не обидны попытки унизить друг друга. Конечно, я ошибался, посмеялась только она.

– Ты охуел? – вежливо осведомилась она.

– В смысле? Э-э-э… – опешив, я что-то промямлил.

– Ты что о себе возомнил? – ее голос становился громче с каждым словом. – Решил, что можешь вот так просто подойти и оскорблять меня? – она перешла на крик: – Кто вообще пустил сюда это быдло?! Олег, что ты смотришь, выведи его отсюда!

Под осуждающие взгляды псевдокультурных псевдоаристократов, надменные гримасы бомонда и хихиканье друзей-дебилов охранник выдворил меня с этого светского и крайне омерзительного мероприятия. Я не вырубил Олега прямо там только из уважения к его возрасту и еще потому, что он был вдвое больше меня.

Через пять минут вслед за мной выкинули все смеющееся быдло – и друзья присоединились ко мне. Они объяснили, что сучка без чувства юмора – автор и организатор этой, в самом прямом смысле, хуевой выставки.

В баре напротив играл шикарнейший «Hold On I’m Coming», и мы решили продолжить веселье. В этом деле я преуспевал, был просто великолепен и уже через час переходил на стадию «тебе нужен секс во что бы то ни стало!»

Трубку взяла моя давняя знакомая – Зоя, или, как я ее называл за IQ комнатной температуры, «МезоЗоя». Зато у нее были другие сильные стороны – она умела глубоко и с самоотдачей погружаться в дело с головой.

– Привет! – ответил мне приятный женский голос.

– Привет, ты как, чем занимаешься?

– Я с подружкой в баре каком-то. А тебе что опять потрахаться захотелось?

Если на провокационный вопрос сложно найти ответ, правильнее всего его проигнорировать. Так собеседник поймет, что ты дружелюбно настроен и не хочешь его задеть.

– Не все понял, тут так шумно. Я тоже в баре сижу и тоже с другом. Остальные разошлись. Его девушка бросила, пытаюсь взбодрить страдальца, но, по ходу, делаю только хуже. Может, у нас троих что-нибудь получится?

– В смысле, а я тут при чем? – Как и большинство, она не хотела казаться легкодоступной, хотя все поняла: я звоню не для разговоров о трендах в бьюти-индустрии.

– Ну, встретились бы вчетвером. Я давно хотел позвонить. И, думаю, неспроста, что ты с подругой, а я с другом в баре без компании противоположного пола…

– Ночью.

– Да, ночью. Ну что? Мы угощаем.

– А вы где сидите?

«Да, блять!» – отбивалось от стен черепа теннисным мячиком.

– Да мы тут, недалеко от Тверской. А вы где? – спросил я, поддерживая друга, падающего с барного стула.

– Да ладно, мы тоже у Тверской! Будет прикольно, если мы еще и в одном месте.

Я начал незаметно озираться. В темном, набитом людьми баре было непросто кого-то найти. Мы двинулись вглубь, к диванчикам с кальянами, подошли к последнему столику в углу. Лицом ко мне сидела Зоя, я узнал ее по афро. Ее подружку разглядеть не успел…

Вряд ли можно переоценить важность первого впечатления. Я это знал. Уже поправил волосы, натянул самую сногсшибательную улыбку из всех своих улыбок, выпрямил спину и попытался излучать уверенность. Но мой невменяемый приятель, бормоча что-то про «блять» и «всех баб», споткнулся, схватился за меня, и мы с грохотом и матом повалились прямо под столик моей знакомой и ее подружки.

Мне было так тепло и уютно лежать под этим столом, укрываясь безнадежно обмякшим телом друга. Шли минуты, часы и дни. Внешний мир оказался слишком громким, чтобы услышать себя. А в моем была гармония. Побулькивал кальян у меня перед лицом. Сквозь дым я видел, как две пары стройных ног в чулках то расходились, то смыкались вновь, гипнотизируя, как маятник. Витал легкий запах пролитого красного полусладкого. Музыка басила где-то снаружи. Не в моем мире. В моем были умиротворение и покой. Пока я не осознал, что пару секунд назад ударился головой об столешницу.