Эфирный маятник в Серебряном форте

Эфирный маятник в Серебряном форте

Глава 1. Ссылка на край небес

Шагоход «Борей-IV» с трудом переставлял суставчатые латунные ноги, царапая когтями обледенелый базальт. Пар из сопел вырывался с таким свистом, словно машина, подобно своему седоку, тяжело вздыхала, проклиная судьбу.

Граф Валериан Зорин откинул запотевший визор шлема и вдохнул разреженный воздух. Здесь, на перевале Пяти Ветров, пахло озоном, мокрым камнем и одиночеством. Внизу, в сиреневой дымке, расплывалась Империя – далекая, суетливая, забытая. А вверху, над зубцами скал, медленно сходились в зените два светила: багровое Старое Солнце и яростно-белое Новое.

– Ну же, жестянка, – лениво прикрикнул Зорин, дернув рычаг подачи эфира. – Не умирай раньше времени. Нам еще нужно представиться коменданту.

Впереди, вырастая из скалы словно нарост из серебра и гранита, висел Серебряный форт. Он не был похож на военное укрепление. Скорее, это напоминало забытый богами астрономический прибор, брошенный великаном в горах. Башни, опутанные паутиной медных кабелей, шпили-громоотводы, ловящие статические разряды облаков, и ни единой живой души на стенах.

Зорин ожидал увидеть часовых, услышать барабанную дробь или хотя бы лай полковых псов. Но форт встретил его тишиной, какая бывает только в склепах или в приемных очень важных министров перед обедом.

Ворота были распахнуты. Одна створка, огромная, обшитая листами гальванизированной стали, жалобно скрипела на ветру. Зорин направил шагоход во внутренний двор. Копыта машины гулко цокнули по брусчатке. Двор был пуст, если не считать кучи пустых ящиков из-под «Казенного Эфира №5» и старого, облезлого павлина, который сидел на дуле крепостного орудия и меланхолично клевал бронзовую мушку.

– Эй! – крикнул Зорин, и голос его отразился от стен многократным эхом. – Есть тут кто-нибудь живой? Или всех унесла холера?

Дверь караулки, висящая на одной петле, со скрипом отворилась. На порог выкатился, именно выкатился, а не вышел, круглый человечек в расстегнутом мундире прапорщика интендантской службы. В одной руке он держал надкушенный соленый огурец, в другой – огромную сургучную печать. Глаза его, мутные спросонья, выражали крайнюю степень изумления, граничащую с испугом.

– Кто таков? – сипло спросил прапорщик, пряча огурец за спину. – По какому ведомству? Если насчет поставок угля, так мы заявку еще в прошлом году аннулировали. Мы теперь на атмосферном электричестве… экономим-с.

Зорин заглушил двигатель шагохода. Машина присела, выпустив последнее облако пара, и замерла. Граф элегантно, насколько позволяли затекшие ноги, спрыгнул на камни. Его ментик с серебряным шитьем был покрыт дорожной пылью, но осанка выдавала столичную выправку.

– Ротмистр Зорин, – представился он, снимая перчатку. – Прибыл из столицы для прохождения службы в распоряжение полковника фон Штромберга. Вот предписание.

Прапорщик поперхнулся воздухом, выронил печать, которая покатилась к ногам Зорина, и как-то странно замахал руками.

– Зорин? Тот самый, что написал эпиграмму на канцлера? «Ум его подобен паровому котлу – шума много, а тяги нет»?

– Цитата неточная, но суть верна, – холодно заметил Валериан. – Где полковник?

Прапорщик поднял печать, обдул ее и грустно вздохнул.

– Полковник фон Штромберг, ваше благородие, изволили скончаться-с. Третьего дня как три года исполнилось.

– Как скончался? – Зорин поднял бровь.

– От тоски-с, – охотно пояснил прапорщик. – Вышел на балкон, посмотрел на облака, сказал: «Всё тлен и суета», да и прыгнул вниз. Вместе с парадным мундиром и саблей. Мы его потом неделю в ущелье искали, да куда там…

Зорин огляделся. Двор форта вдруг показался ему еще более унылым.

– И кто же теперь командует?

– А никто, – развел руками прапорщик. – Я вот, Тулий, заведую складом. Еще есть повар, глухой, как тетерев. И фельдшер, который спирт из компасов выцеживает. А больше никого. Гарнизон расформирован за ненадобностью. Граница-то спокойная. Горцы теперь мирные, они электричество воруют, им воевать некогда.

– Блестяще, – пробормотал Зорин. – Сослан командовать кладбищем.

Тулий засеменил вперед, указывая путь к офицерскому флигелю.

– Вы не извольте гневаться, ваше благородие. У нас тут тихо. Воздух целебный. Виды – загляденье. Опять же, библиотека у полковника осталась богатая. Спиритизм, механика, романы про любовь…

Комната, отведенная Зорину, была просторной, холодной и высокой, как готический неф. Пыль лежала на мебели бархатным слоем. Огромное окно выходило прямо в бездну. Облака проплывали мимо, задевая стекло мягкими белыми боками.

Оставшись один, Зорин бросил дорожную сумку на кушетку и подошел к окну. Старое Солнце уже скрылось, Новое заливало горы мертвенно-бледным светом. Он достал из кармана портсигар, щелкнул крышкой.

«Вот и конец, – подумал он, глядя на свое отражение в темном стекле. – Герой, дуэлянт, философ. И где я теперь? В каменном мешке, наедине с призраком полковника и проворовавшимся прапорщиком. Право, судьба имеет прескверное чувство юмора».

Он достал путевой дневник, обмакнул перо в дорожную чернильницу и вывел дату.

«9 февраля. Прибыл. Место сие напоминает преддверие Ада, но без огня. Скука здесь, должно быть, материальна, ее можно резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла…»

Внезапно перо замерло.

Стены форта, казалось, вибрировали. Это был не звук ветра и не гул механизмов. Откуда-то снизу, из глубоких подвалов, доносилась музыка. Тонкая, едва слышная, но отчетливая мелодия клавесина играла нечто сложное, математически выверенное и безумно печальное. Фуга Баха, исполненная на расстроенных струнах нервной системы.

Зорин приложил ухо к полу.

– Тулий! – крикнул он, выходя в коридор.

Прапорщик возник из темноты со свечой, жуя все тот же огурец.

– Что это за звуки, любезнейший? Вы говорили, гарнизона нет. Кто играет?

Тулий побледнел и перекрестился левой рукой.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие. Это в северном крыле. Замурованном. Там… там наука шалит.

– Какая еще наука?

– Нечистая-с, – шепотом ответил Тулий, оглядываясь. – Доктор там живут. Амалия Карловна. И… Оно.

Зорин усмехнулся. Скука, еще минуту назад казавшаяся вечной, вдруг дала трещину.

– Доктор, говорите? И Оно? – Граф поправил воротник и положил руку на эфес шпаги. – Что ж. Кажется, в этом склепе покойникам не спится. Велите подать ужин, Тулий. И вина. Думаю, ночь будет долгой.

Где-то в недрах горы клавесин взял немыслимо высокий аккорд и оборвался, сменившись тяжелым, ритмичным гудением, от которого задрожали стекла в оконных рамах. Серебряный форт начинал просыпаться.

Глава 2. Неучтенная единица

Сон не шел. Жесткая казенная кушетка напоминала прокрустово ложе, а тишина в комнате была обманчивой. Стоило закрыть глаза, как вибрация, исходившая из недр горы, начинала отдаваться в зубах мелкой, назойливой дробью. Это было похоже на то, как если бы где-то глубоко под полом огромный шмель бился в стеклянную банку.

Зорин встал, накинул ментик на плечи и зажег масляную лампу. Пламя дрогнуло, вытянув длинную коптящую тень.

– К черту, – сказал он пустоте. – Если уж мне суждено сойти с ума в этой дыре, то я предпочитаю делать это в хорошей компании.

Он вышел в коридор. Сквозняк, гуляющий по каменным плитам, пах пылью и озоном – странная смесь, напоминающая запах старых книг, которые забыли под грозой. Прапорщик Тулий, должно быть, спал в своей каморке, видя сны о бесконечных запасах соленых огурцов, потому что форт был абсолютно пуст.

Зорин шел на звук. Гул усиливался по мере того, как он спускался по винтовой лестнице, ведущей в так называемое Северное крыло. Ступени здесь были покрыты слоем странного зеленоватого мха, который едва заметно фосфоресцировал. На стенах вместо имперских гербов висели ржавые таблички с полустертыми надписями: «Осторожно! Эфирная индукция!» и «Вход воспрещен лицам с кардиостимуляторами и слабой психикой».

В конце коридора обнаружилась массивная дверь, обитая листами меди. Она не была заперта, но ручка была горячей, словно за дверью топили печь. Зорин, повинуясь инстинкту офицера – идти навстречу опасности, чтобы поскорее с ней покончить, – налег плечом.

Дверь поддалась с тяжелым, влажным вздохом.

То, что открылось его глазам, меньше всего походило на военный объект. Это был собор. Собор механики и электричества.

Огромный зал, уходящий сводами в темноту, был заставлен причудливыми агрегатами. Стеклянные колбы размером с человеческий рост бурлили, перегоняя разноцветные жидкости. Медные трубы змеились по стенам, сплетаясь в узлы, напоминающие анатомические атласы. В воздухе висела паутина из тончайших проводов, по которым то и дело пробегали голубые искры.

А в центре этого хаоса возвышалось Оно.

Это был исполинский шкаф из полированного красного дерева и латуни, высотой в два этажа. Его фасад был усеян тысячами циферблатов, стрелок, переключателей и вакуумных ламп, которые мерцали теплым янтарным светом. В самом центре конструкции, словно глаз циклопа, пульсировала огромная линза, внутри которой вращался вихрь серебристого тумана.

– Ля-бемоль, майн либер, ля-бемоль! Ты опять фальшивишь в третьей октаве! – раздался звонкий, раздраженный голос.

Зорин перевел взгляд вниз. У подножия гигантской машины, стоя на стремянке, возилась странная фигура. На ней были широкие мужские брюки, перепачканные маслом, жилет на голое тело и сварочные очки, сдвинутые на лоб. Коротко стриженные рыжие волосы торчали во все стороны, как проволока под напряжением.

Женщина (а это несомненно была женщина, несмотря на наряд) яростно крутила гаечным ключом какой-то вентиль, одновременно держа в зубах длинный мундштук с дымящейся папиросой.

– Я не фальшивлю, Амалия, – ответил машине густой, рокочущий бас, который, казалось, исходил отовсюду сразу: из ламп, из труб, даже из пола. – Это не фальшь. Это художественная интерпретация. И вообще, у меня падает давление в третьем контуре. Мне грустно.

Зорин кашлянул. Звук вышел громким, как выстрел.

Женщина на стремянке вздрогнула, выронила ключ (тот со звоном ударился о металл и исчез в недрах машины) и резко обернулась. Она уставилась на Зорина, щурясь от дыма.

– А вы еще кто такой? – спросила она требовательно. – Очередной ревизор? Если вы насчет перерасхода графитовых стержней, то идите к дьяволу. Мы заняты. Мы ищем смысл жизни и калибруем гигрометр.

– Ротмистр Зорин, – представился граф, с интересом разглядывая эту сцену. – Новый комендант этого… сумасшедшего дома. А вы, смею предположить, тот самый «доктор»?

Она спрыгнула со стремянки с кошачьей грацией, вытерла масляные руки о штаны и протянула ладонь. Рукопожатие у нее было крепким, мужским.

– Доктор Амалия фон Клок. Ведущий эфиро-инженер, магистр прикладной демонологии и почетный член Академии Парадоксов. А это, – она небрежно махнула рукой в сторону гигантского шкафа, – Консул. Аналитический Агрегат Модели 7. Старый ворчун и единственный собеседник в радиусе ста верст, чей интеллект превышает уровень табуретки.

– Приветствую, – прогудел Консул. Стрелки на его панели дрогнули, а янтарные лампы на миг сменили цвет на индиго. – У вас, ротмистр, пуговица на ментике вот-вот оторвется. Вероятность 94 процента в ближайшие три минуты.

Зорин инстинктивно коснулся мундира. Пуговица действительно висела на одной нитке.

– Благодарю, – пробормотал он, чувствуя себя несколько неуютно под «взглядом» машины. – И чем же занимается этот… джентльмен? Тулий говорил, он управляет погодой?

– Управляет? Ха! – Амалия затянулась папиросой. – Это слишком грубое слово. Он договаривается с ней. Консул – это сложнейший нейро-кристаллический мозг, созданный полвека назад для терраформирования. Но проект закрыли, финансирование урезали, а нас забыли списать. Теперь мы сидим здесь, как две забытые в шкафу моли, и развлекаемся тем, что не даем этому проклятому ущелью замерзнуть окончательно.

– Мне скучно, Амалия, – снова прогудел Консул. Его голос был полон трагизма, достойного шекспировского короля. – Мои конденсаторы переполнены меланхолией. Я хочу грозу. Настоящую, с фиолетовыми молниями и запахом серы.

– Никакой грозы! – отрезала Амалия. – В прошлый раз ты сжег стадо коз у горцев. Они потом неделю приносили к воротам жареное мясо в качестве жертвы.

– Это было красиво, – парировал Агрегат. – И статистически оправдано. Козы всё равно были старые.

Зорин прошел вглубь зала, касаясь рукой холодных медных труб.

– Позвольте, – сказал он, оборачиваясь к доктору. – Вы хотите сказать, что эта машина разумна?

– Настолько же, насколько разумны вы или я, граф, – усмехнулась Амалия, поправляя очки. – Возможно, даже больше. У него нет гормонов, зато есть доступ к библиотеке Конгресса за последние двести лет. Правда, у него скверный характер. Он мнителен, обидчив и обожает плохие стихи.

– Лермонтова люблю, – вставил Консул. – «И скучно, и грустно, и некому руку подать…» Очень точно описывает состояние моего блока питания.

Зорин почувствовал, как уголки его губ ползут вверх. Сюрреализм происходящего начал ему нравиться. Это было лучше, чем тоскливые вечера в офицерском собрании столицы.

– Значит, мы с вами, любезный Консул, в одной лодке, – сказал Зорин, обращаясь к центральной линзе машины. – Я тоже сослан сюда за излишнюю… активность ума.

– Я просканировал ваше досье, пока вы спускались по лестнице, – сообщил Агрегат. – Пасквили, дуэли, карты. Коэффициент социальной безответственности высокий. Мне нравится. Вы будете полезны.

– Полезны? Для чего?

Вместо ответа Амалия подошла к пульту управления и резко дернула рычаг.

– Смотрите на барометр, граф!

Стены зала снова завибрировали. Внутри стеклянной линзы Консула закружился вихрь. Снаружи, за толстыми стенами форта, раздался грохот, перекрывший вой ветра.

Зорин бросился к узкому окну-бойнице.

Небо над ущельем, еще минуту назад чистое и звездное, стремительно заволакивало тяжелыми, свинцовыми тучами. Они закручивались в спираль прямо над шпилем форта. Снег пошел не вниз, а вверх, нарушая все законы гравитации.

– Что он делает? – крикнул Зорин, перекрывая гул.

– Он создает настроение! – крикнула в ответ Амалия, и в её глазах плясали безумные огоньки ученого-фанатика. – Консул утверждает, что при таком давлении ему лучше думается о бренности бытия!

Грохнул гром, и яркая вспышка молнии озарила лабораторию, выхватив из полумрака латунную табличку на боку машины: «Собственность Императорского Величества. При обнаружении разума – уничтожить немедленно».

Зорин отступил от окна. Пуговица на его ментике наконец не выдержала и с тихим звяканьем упала на пол.

– 100 процентов, – удовлетворенно констатировал Консул. – Ну что, господа, сыграем в преферанс? Карты я уже сгенерировал.

Граф Валериан Зорин поднял пуговицу, посмотрел на Амалию, которая закуривала новую папиросу от электрической дуги, на гигантский мыслящий шкаф, управляющий ураганом, и впервые за полгода искренне рассмеялся.

– Сдавайте, – сказал он. – Кажется, ссылка перестает быть томной.

Глава 3. Бал призраков

Игра в преферанс закончилась полным разгромом человечества. Консул, не имея рук, играл виртуальными картами, проецируя их на поверхность стола, и бессовестно считал вероятности. Зорин проиграл свои шпоры, Амалия – три литра чистейшего этилового спирта из запасов лазарета.

– Скука, – констатировал Агрегат, погасив проекцию бубнового туза. – Ваш интеллект, господа, приятен, но предсказуем. Мне не хватает хаоса. Мне не хватает… человеческой глупости в промышленных масштабах.

Зорин сидел на ящике с инструментами, вертя в руках бокал с дешевым кислым вином, которое добыл интендант Тулий. В полумраке лаборатории, под гудение трансформаторов, ему вдруг нестерпимо захотелось увидеть огни столицы. Не ради ностальгии, а ради того, чтобы убедиться, что тот мир все еще существует.

– Послушай, ящик с лампами, – лениво протянул граф. – Ты хвастался, что в твоей памяти хранится вся светская хроника за полвека. А сможешь ли ты… воссоздать её?

– Уточните запрос, – щелкнуло реле.

– Бал, – Зорин встал и картинно повел рукой. – Императорский Зимний бал. Тот самый, с которого меня выставили. Я хочу видеть эти лица. Хочу слышать шорох шелка и фальшивый смех. Сможешь ли ты, машина, создать иллюзию жизни?

Амалия фыркнула, протирая ветошью медный патрубок:

– Не проси его, Валериан. В прошлый раз он спроецировал оперу «Жизнь за Царя», но басы были такие, что у нас полопались все колбы с реактивами.

– Вызов принят, – перебил ее Консул. Его линза налилась фиолетовым светом. – Загружаю протоколы: «Тщеславие», «Лицемерие», «Мазурка». Активация голографических эмиттеров. Приготовьтесь, органика. Сейчас будет… светски.

Воздух в лаборатории сгустился. Запахло не озоном и машинным маслом, а вдруг – пудрой, дорогими духами и тающим воском свечей. Стены, увитые трубами, дрогнули и поплыли. Ржавое железо начало таять, превращаясь в белый мрамор колонн. Гул генератора изменил тональность, распадаясь на звуки скрипок и виолончелей.

Зорин зажмурился, а когда открыл глаза, он стоял не в подвале форта, а посреди огромной бальной залы. Потолок уходил в бесконечную высь, сверкали люстры, и сотни пар кружились в танце.

Но что-то было не так.

– Очаровательно, – прошептала Амалия, которая теперь стояла рядом с ним не в рабочем комбинезоне, а в странном полупрозрачном платье, сотканном из математических формул (видимо, так Консул интерпретировал её наряд). – Но взгляни на них внимательнее, граф.

Зорин присмотрелся. Консул не просто копировал реальность, он ее анализировал.

Гости бала были карикатурами, гротескными отражениями своей сути. Вот проплыл генерал фон Бюлов – тучный старик с бакенбардами. Но вместо орденов на его груди висели гири с надписями «Казнокрадство» и «Подагра», а вместо головы у него периодически возникал пыхтящий медный чайник.

Светские дамы, порхающие в вальсе, напоминали хищных птиц. Их веера были сделаны из острых скальпелей, а улыбки были настолько широкими, что открывали не зубы, а ряды жемчужных капсул с ядом.

– Гениально, – пробормотал Зорин, делая глоток своего кислого вина, которое в этой иллюзии выглядело как искрящееся шампанское. – Ты видишь их насквозь, железный дьявол.

– Я вижу данные, – прогудел голос Консула, который теперь звучал как голос распорядителя бала, усиленный рупором. – Графиня Бельская. Уровень искренности: 3%. Содержание силикона и ботокса превышает норму. Мыслительный процесс сосредоточен на интриге с гусарским корнетом.

Зорин шел сквозь толпу призраков. Они не замечали его, проходя сквозь него, как холодный туман. Он чувствовал странное мстительное удовлетворение. Все эти люди, которые судили его, которые шептались за его спиной, теперь были лишь набором фотонов и электрических импульсов.

– Валериан…

Этот голос он узнал бы даже на краю света. Зорин замер. Сердце, которое он считал давно превратившимся в кусок антрацита, болезненно сжалось.

У колонны стояла Она. Княжна Варвара.

Консул воссоздал её пугающе точно. Темные локоны, бледная кожа, глаза цвета грозового моря. Но, в отличие от остальных чудовищных гостей, она выглядела нормальной. Слишком нормальной.

– Это не она, – тихо сказала Амалия, подойдя сзади. – Это компиляция твоих воспоминаний и ее писем. Фантом.

Зорин не слушал. Он шагнул к призраку.

– Варя?

Голограмма повернула голову. В ее глазах не было жизни, только холодный блеск линз.

– Граф Зорин, – произнесла она голосом, лишенным интонаций. – Вы снова опоздали. Вазурка уже закончилась.

– Почему ты не ответила на мое последнее письмо? – спросил он, чувствуя себя идиотом, разговаривающим с облаком заряженных частиц.

Призрак улыбнулся, и в этой улыбке Зорин увидел жуткую «булгаковскую» чертовщину. Кожа на лице княжны на мгновение стала прозрачной, обнажив сложный часовой механизм черепа. Шестеренки крутились там, где должны были быть мысли о любви.

– Потому что это было экономически нецелесообразно, Валериан, – ответила Варвара голосом Консула. – Твой социальный рейтинг упал. Твое поместье заложено. Химическая реакция, которую вы называете «любовью», завершилась выпадением осадка в виде разочарования.

– Ты жестока, – прошептал Зорин.

– Я логична, – парировала голограмма. – Ты искал во мне душу, а нашел лишь отражение своих амбиций. Мы все здесь – функции, Валериан. Переменные в уравнении Империи.

Вокруг них продолжался безумный бал. Чайники-генералы свистели, птицы-дамы клекотали. Оркестр играл что-то, похожее на похоронный марш, переложенный на ритм кадрили.

Зорин вдруг рассмеялся. Это был злой, отчаянный смех лермонтовского героя, который понял, что мир не просто зол, а смехотворно пуст.

– Хватит! – крикнул он, швырнув бокал в призрака Варвары. Стекло пролетело сквозь нее и со звоном разбилось о настоящую, ржавую трубу в стене.

– Команда «Стоп» принята, – равнодушно отозвался Консул.

Иллюзия схлопнулась мгновенно, как лопнувший мыльный пузырь. Мрамор исчез. Музыка оборвалась визгом. Светские львицы и важные сановники растворились в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах озона и горелой проводки.

Они снова стояли в грязном, холодном подвале. Амалия снова была в своем комбинезоне, доедая настоящее яблоко.

– Ну как? – спросила она, хрустя фруктом. – Полегчало?

Зорин провел рукой по лицу, стирая несуществующую паутину.

– Знаешь, Амалия… Я понял одну вещь.

– Какую же? Что нельзя пить кислое вино на голодный желудок?

– Нет. Я понял, что этот железный шкаф, – он кивнул на мерцающего Консула, – честнее, чем весь Петербург. В нем, по крайней мере, есть душа, пусть и работающая на переменном токе.

– Благодарю, – отозвался Агрегат. – Мой уровень эмпатии повысился на 0,4%. Но я рекомендую вам поспать. Завтра прибудет настоящий кошмар.

– Какой еще кошмар? – насторожился Зорин.

– Согласно расписанию дилижансов, которое я перехватил по телеграфу, к нам едет статский советник Плющ. Ревизор. И в отличие от моих фантомов, у него нет кнопки «выкл».

Зорин устало опустился на ящик.

– Ревизор… После того, что я сейчас видел, Плющ покажется мне милым домашним животным. Наливай, Амалия. Кажется, мы выпили еще не весь спирт.

В темноте подвала мигнула и погасла последняя искра – крошечный, заблудившийся осколок голограммы, похожий на бриллиантовую серьгу, которую когда-то носила женщина с часовым механизмом вместо сердца.

Глава 4. Визит инквизитора

Утро выдалось таким пронзительно ясным, что от него болели глаза. Два солнца висели в небе, как злые, немигающие очи, освещая каждую трещину в кладке форта, каждый окурок, брошенный прапорщиком Тулием мимо урны, и каждую каплю масла на брусчатке.

Зорин стоял на крепостной стене, кутаясь в шинель. Голова его гудела после вчерашнего «эфирного вина», а душа, обнаженная ночным разговором с призраками, требовала тишины. Но тишины не предвиделось.

Снизу, со стороны серпантина, к форту ползло черное пятно. Это был не шагоход и не лошадь. Это был служебный паромобиль марки «Цензор-Бис» – угловатый, черный, похожий на движущийся гроб на колесах. Он двигался беззвучно и неотвратимо, выпуская струйки строго дозированного, сертифицированного пара.

– Едет… – простонал Тулий, выглядывая из-за плеча графа. Прапорщик был зелен лицом и держал в дрожащих руках амбарную книгу, из которой во все стороны торчали фальшивые накладные. – Ох, беда, ваше благородие. Статский советник Плющ. Человек-циркуляр. Говорят, он однажды оштрафовал гейзер за несанкционированный выброс кипятка.

Паромобиль остановился у ворот. Дверца с сухим щелчком отворилась, и наружу ступила нога в безупречно начищенном, но немодном штиблете.

Модест Поликарпович Плющ был существом удивительным. Казалось, он родился уже в вицмундире, застегнутом на все пуговицы. Он был сух, сер и безликов, словно его вырезали из старой промокательной бумаги. Его лицо не выражало ни гнева, ни радости – только безграничную, вселенскую озабоченность несоответствием реальности утвержденным планам. В руках он сжимал пухлый портфель из крокодиловой кожи, который выглядел живее, чем его хозяин.

Зорин спустился во двор, лениво козырнув.

– Ротмистр Зорин. Комендант форта. С кем имею честь?

Плющ не ответил сразу. Он медленно снял пенсне, протер его замшевой тряпочкой, водрузил обратно и осмотрел Зорина с ног до головы, задержавшись взглядом на расстегнутом крючке воротника.