Над вечным покоем

По воскресеньям Эгин обычно с ружьем уходил на охоту, но – где он бродил, где искал дичь? Вокруг города тянулись только степи и кукурузные поля, и возвращался он, как правило, пустой. Как-то папа с Сашей встретили его на соседней улице вечером в воскресенье. «Что, много дичи набили?» – спросил папа. «Только ноги набил», – как всегда мрачно отвечал Эгин.

У Эгина был сын Саша, стиляга, как тогда говорили, он дефилировал обычно в узких брюках и цветных пиджаках. Саша учился в мединституте на одном курсе с сестрой. Его постоянно задерживали дружинники и милиция, о нем писали фельетоны в городской газете, старший Эгин регулярно ловил его в парке и на танцах в Доме офицеров и тащил домой. Как-то он держал Сашу за пиджак, тот вырвался, оставив пиджак в руках у отца, и был таков. После института Саша скоро переехал в Москву, гулял, менял жен и лет в сорок утонул в Москве-реке. Старший Эгин вскоре после этого умер. К тому времени его отправили на пенсию, и хоронить Эгина оказалось некому. Из уличкома просили Александра похлопотать в институте, чтобы прислали на похороны студентов, но Александр был всего лишь аспирант.

К начальству они не пошли. А вскоре и вдова Эгина – с виду она была тихая, спокойная, приветливая женщина, – но, видно, не выдержала свое горе и одиночество и повесилась. Она долго провисела в пустом доме, пока соседи не вытащили ее из петли. На похороны приехала племянница из Кропоткина, она же оформила наследство и продала дом. Александр к этому времени уже несколько лет как жил в Москве.

Но вот и их дом. Он, как близкий родственник, стоит и смотрит с тайным упреком. Дом совсем не изменился снаружи. Та же окраска цвета охры, то же кровельное железо, те же ворота, три яблони и декоративный кустарник перед фасадом. Александр почувствовал волненье.

– Вот он, наш дом. Дом, который построил твой дедушка. – Сергей смотрел молча, только щелкал телефоном.

Александр нажал на звонок, попытался открыть ворота – никакого ответа. В его время ворота закрывались на обыкновенную щеколду, каждый мог войти, и звонка не было. Но сейчас ворота оказались закрыты на замок. Другое время. Александр постучал и позвонил несколько раз. К окнам никто не подошел, никто не выглянул на улицу. И весь проезд по-прежнему словно вымер. Ни одного прохожего, ни одной машины.

В самом начале, когда проезд только начинал строиться, городские архитекторы по известной только им причине планировали строить спаренные частные дома. Их не волновало, что у соседей разные кошельки и разные взгляды на жизнь, ими владела мания всеобщего регламентирования и вмешательства во все дела со стороны государства, – до тех пор, пока отставной полковник Ролдугин не нацепил на себя все ордена и не устроил грандиозный скандал. Это было время, когда архитекторов били по шапке[57], и потому они испугались угроз Ролдугина жаловаться вплоть до ЦК. Весь будущий проезд вздохнул тогда с облегчением. А папа – особенно. Потому что ближайшие соседи, Дербины – Батуркины, с которыми предполагалось строить дом на двоих, были не только очень скандальные и неприятные люди, в этом разобрались чуть позже, – но еще и небогатые. Они собирались строить скромный дом из бутового камня с шиферной крышей, а папа – кирпичный, высокий, с железной кровлей. И как соединить несоединимое, как построить этот дом-кентавр, было непонятно.

Автор у дома своего героя

С этими соседями Дербиными – Батуркиными (Дербин был Василий Васильевич, а она, соответственно, Батуркина Вера Ивановна) враждовали чуть ли не с первых дней и – до конца. И при Александре, и после его отъезда. Впрочем, никак не меньше эти соседи ругались и враждовали между собой. Они словно предвидели свой скандальный развод и потому с самого начала построили дом на две половины. Он – Вера Ивановна звала его крокодилом – в доме постоянно не жил, появлялся лишь время от времени, сдавал свою половину квартирантам, и всякий раз дело заканчивалось руганью и мордобоем. Это был отвратный тип, недоучившийся учитель, который мочился прямо во дворе, а поскандалив с квартирантами, запирал свою уличную уборную на замок; в городе его нигде не брали на работу, и оттого он постоянно жил где-то в районе. Но и она – ее тоже не любили – она была мелочная и жадная, с ней разговаривала только мама и только он, Саша, здоровался. Он все-таки был вежливый юноша. Из-за чего спорили? Ей казалось, что кто-то топчет по ночам ее огород. Но больше из-за забора: на чьей он должен стоять стороне и кто должен его ремонтировать. Но самая главная причина – ореховое дерево, особенное, как утверждал прежний хозяин сада, единственное на Северном Кавказе – у орехов была очень тонкая скорлупа, так что он, Саша, мальчиком легко давил их руками. Позже еще одно дерево с точно такими же орехами выросло по другую сторону от дома. Из-за этого редкого дерева в одной из комнат было темно, орехи и листья падали на крышу и забивали водосточный желоб, но, главное, Вера Ивановна тряслась и скандалила, когда он, Саша, собирал орехи (их было очень много) у себя во дворе. Из года в год повторялась одна и та же картина: выбрав момент, когда у Уманских никого не было дома, Вера Ивановна приводила знакомых парней, они трясли дерево и набивали мешки прямо у них во дворе. Из-за этих орехов и еще потому, что папа хотел отпилить ветки, из-за которых было темно в зале, как-то состоялся суд, но судья вынес решение в пользу соседки. И еще – он это очень хорошо помнил, Саша учился тогда в шестом классе – он залез на свой забор, и вдруг, как дикий вепрь, выскочил из дома Дербин и скинул его с забора на асфальт. Саша не ударился, но со своего высокого крыльца это видели соседи Гольдманы, жившие через дорогу, – Саше было стыдно и очень обидно. Много дней потом он пытался подстеречь Дербина, чтобы издали кинуть в него камень, но тот, как назло, а может, на счастье, не появлялся.

Дербин очень много лет назад продал свою часть дома, да и Вера Ивановна, конечно, давно умерла – слегла она еще в девяностые. У скандальных соседей была дочка Татьяна, тихая девочка, внешне похожая на отца. Ее не любили из-за родителей, и Александр никогда с ней не разговаривал, но сейчас ни Татьяны, ни прежнего дома не было и в помине: на месте прежнего, из бутового камня, невысокого, с шиферной крышей, стоял другой, двухэтажный, кирпичный, красивый, с гаражом. Там жили, очевидно, очень состоятельные люди, новые. Но и в этом доме никто не пошевелился. И напротив, где раньше жили Андрей Иванович с Ниной Терентьевной. Они еще в семидесятые продали дом и переехали к дочке, купили дом и поселились под Ленинградом. Потом они писали и жаловались, что не переносят мокрый ленинградский климат и вечно сырое, дождливое небо, а может, не нашли контакт с давно уехавшей от них дочкой, только вскоре они продали этот дом и перебрались в Крым к племяннице – умирать. А здесь вместо них поселился таинственный зубной техник, он первым делом сделал железные ворота, поставил решетки на окна и завел овчарку – говорили, что он занимается частной практикой на дому и что в подвальных комнатах он устроил лабораторию, где делает разные протезы и коронки, но его никогда никто не видел, словно он был невидимкой. Только неугомонный Савченко многократно писал на техника жалобы. Александр не был знаком с этим соседом, тот поселился в проезде после его отъезда в Москву. Но с тех пор прошло так много времени, что и зубной техник мог давно умереть.

Значительно сильнее волновал сейчас Александра другой дом, по соседству с бывшим жильем Андрея Ивановича, прямо через улицу от их родового гнезда, – долгое время это был, пожалуй, лучший дом в проезде, под оцинкованной крышей, с большим двором за высоким забором, дружественный дом Гольдманов. Да, дружественный, близкий, в молодости Александр там нередко бывал, и все же иной раз он ощущал некоторую робость, особенно когда приходилось о чем-нибудь просить, например, позвонить по телефону или набрать воды в колодце, если почему-то не работал водопровод. Гольдманы были очень любезные люди, но – Михаил Львович был большой начальник, многие годы он возглавлял всю краевую торговлю. Можно легко представить, что это означало в стране всеобщего дефицита.

Папа дружил с Гольдманом до самой смерти. Иногда они заходили друг к другу в гости по выходным (а после переезда в Андижан – во время летнего отпуска) и вели очень долгие разговоры: о жизни, о прошлом, о том, как выходили из окружения (Михаил Львович был уроженцем Львова, все его родственники погибли в первые дни войны, он один спасся, присоединившись к отступающим солдатам), но больше всего – о политике и о местных краевых делах. Именно от Гольдмана Александр впервые услышал про «железного Шурика»[58] и про то, как готовили заговор против Хрущева, про возглавлявшего край хрущевского ставленника Лебедева, который во всем старался подражать боссу, матерился на весь край во время селекторных совещаний, и, чтобы отличиться и получить золотую звезду, велел скупать молоко и мясо у населения, резать колхозный скот, и придумал целую систему приписок[59], про недолгого варяга Беляева, который после кровавых волнений в Темиртау[60] был сослан из Алма-Аты в Ставрополь. Это оказался усталый и нездоровый функционер, которого почти сразу пришлось заменить. И – про очередного аппаратчика Ефремова, который слишком долго колебался и оттого не успел вовремя отречься от Хрущева[61]. Но, пожалуй, самое удивительное, что Гольдман в начале семидесятых чуть ли не по пунктам подробно описал будущее восхождение Горбачева, сумевшего установить важные связи в Москве[62]. Это потом, много лет спустя, отставной Ефремов обзывал Горбачева ренегатом, а в шестидесятые – он же и предоставил Горбачеву зеленую улицу. Полвека спустя детали начинали слегка путаться, и Александр не мог точно вспомнить, что когда-то рассказывал Гольдман, а что он прочитал намного позже. В одном он был совершенно уверен: про Горбачева предсказывал именно Гольдман. О будущем генсеке он очень тепло говорил, потому что Горбачев был не по-партийному приятный человек, без апломба, и к тому же не антисемит. Между тем папа умер в 1969 году, и, значит, про Горбачева Гольдман должен был рассказывать не папе, а Максиму. После смерти папы Гольдман изредка к нему заходил.

В уличные окна всегда было видно, как к Гольдманам регулярно приезжали машины и привозили продукты: мясо, целые туши; рыбу, фрукты, деликатесы, чаще всего привозили из Новоалександровки, где Михаил Львович до перевода в Ставрополь возглавлял потребкооперацию. У Гольдманов и дом был от потребкооперации, ведомственный, приватизировали они его лишь в начале девяностых.

На следующий день после очередного завоза нередко заходила в гости Гольдманша (настоящая ее фамилия была Рыбалкина, Елена Григорьевна) и приносила продукты, чтобы не пропали, обычно мясо или рыбу, фрукты, изредка варенье. Продукты она носила не только маме или сестре, но и другим соседям. Потом мама, а больше сестра размышляли, что бы такое отнести ей в ответ, но тут шансы были не равны, тягаться с Еленой Григорьевной не мог никто.

Елена Григорьевна была из местных, казачка из Новоалександровки, не слишком образованная и очень толстая, со следами былой красоты, с круглым кукольным лицом, но по-своему умная. Она всегда была очень любезна, приятна, благожелательна, никогда ни с кем не спорила, всегда со всеми соглашалась, вместо обыкновенного «да» она очень громко и пафосно, так что было слышно на другой стороне улицы, повторяла «да, да, да», помогала соседям что-то достать или давала советы, с ее подачи Гольдман открыл в проезде небольшой продовольственный магазин – не то чтобы там бывало что-то особенное, но – рядом, не нужно тащиться за несколько кварталов в гору, – а потому Гольдманов все любили или старательно делали вид, что любят, даже откровенный антисемит Карошевич, который папу ненавидел.

По всем расчетам, Гольдманы давно умерли. Сейчас им должно было быть около ста лет. В свое время Михаил Львович сильно переживал, когда все стронулось с места, когда евреи стали уезжать…

…Но – Валя. Младшая дочка Гольдманов вполне могла жить в этом доме. В свое время, когда Валя вышла замуж, папа сделал ей двухкомнатную квартиру на проспекте Мира. Но на Ушинского она наследница!

В детстве, и в юности тоже, Валя считалась невестой Александра. Об этом нечасто говорили вслух, но – подразумевалось. Еще до Андижана. А потом он вернулся, как раз в самое время. Действительно, совсем неплохая партия. Красивая, модная, богатая, с обширными связями. Валя нравилась ему. Он нередко бывал у Гольдманов в доме. Хороший дом, красивый и уютный. Красивая мебель. Книги. Книги едва ли читали, но – красиво, интеллигентно, корешки к корешкам. Множество статуэток из слоновой кости, сервизы – он мало в этом тогда понимал, но он всегда любил фарфор. Беседка во дворе. Когда-то много часов они проводили в беседке. Целовались. Но вот сейчас он усомнился: а существовала ли беседка? Или это не с Валей? А если целовались, то когда: до Андижана или после?

Да, Валя нравилась ему, но особенной, душевной близости не было. Валя была слишком занята собой. Портнихой – вся ставропольская знать ходила к одной портнихе, – тряпками, подругами, связями. Не то чтобы он от этого испытывал комплексы, но где-то на втором плане. И ведь он тоже – нет, особенной близости не было. Их идеалы не совпадали: Валя мечтала о красивой и богатой жизни в Ставрополе, где папа мог все обеспечить, а он – о карьере, о науке, о Москве, о загранице. Вроде бы близко, но не совсем. С другими он чувствовал себя лучше. Проще. А Валя слишком избалованная. На практике (Валя тоже училась в мединституте) ездила к больным на папиной персональной машине. И по городу, по каким-то своим делам. И в Пятигорск к сестре. Опеку над Валей взяли профессор Марьясис с его молодой женой. Лучшие подружки. Конечно, не Валя им была нужна, а папа с его дефицитом. Валя рассчитывала (и папа тоже!), что Марьясис сделает ей диссертацию, но – нет. Марьясис попользовался папиными возможностями и отвалил. Но, с другой стороны, Валя ведь и пальцем не пошевелила. Она привыкла наслаждаться жизнью, а не работать в поте лица. Да и не слишком приятно – Александр не раз это Вале говорил – всю жизнь заниматься венерическими болезнями. Валя окончила институт и разочаровалась в Марьясисе – папа устроил ее в лабораторию к Литваку. Там она и просидела всю жизнь. Ни шатко ни валко…

…Впрочем, что Марьясис? Его собственный профессор Очеленко – и другие! – тоже приезжали к Гольдману на крыльцо, им тоже что-то было нужно. Тоже просили. Александр все видел, наблюдал через свои высокие окна.

…Словом, любви не было, так, симпатия. Неизвестно, чем бы все закончилось, скорее всего, ничем, но тут переехала в Ставрополь профессор Држевецкая. Это была умная и деловая женщина, но, наверное, не очень искренняя: как-то она зашла на кафедру к профессору Очеленко во время кафедрального праздника, и ей довелось произносить речь. Говорила она все очень хорошо и правильно, гладко и умно, но так хорошо, правильно и гладко, по-советски, что Александр заподозрил ее в неискренности.

Как оказалось, профессор Држевецкая приезжала в Ставрополь по важному делу – к профессору Нессису из пединститута. Вскоре она вышла за него замуж, получила в пединституте кафедру и – вслед за ней приехал ее сын Саша. Вот за него, так и не дождавшись Александра (но ведь и не сильно ждала?!), и выскочила Валя. Очень поспешно выскочила, родители постарались. Рассказывали, что профессор Литвак произнес на свадьбе тост: «Вот вы поживете вместе, познакомитесь получше и полюбите друг друга». Не полюбили. Через несколько лет они развелись.

Куда больше ярких воспоминаний оставалось у Александра о Леночке, внучке Андрея Ивановича. Два очень разных эпизода…

…Он только закончил шестой класс. Лето. Солнце. Теплынь. Он испытывал один из первых приливов чувственности, и вот тут – Леночка. Еще совсем ребенок. Забывшись, Саша обнимал ее, целовал, прижимал к себе, обнявшись, они катались по траве, и Леночка тоже целовала и обнимала его. О большем он тогда не думал. Да, может, и не знал еще. Они обнимались долго, пылко – и вот тут, в самый неподходящий момент, на детской площадке, ибо происходило это на детской площадке у оврага, появилась Людка Гольдман, Валина старшая сестра, толстая и круглолицая, в мать. Некоторое время она наблюдала молча, а потом принялась стыдить. «Милуются тут, а еще пионер!»

…И снова почти четырнадцать лет спустя. Александр учился на последнем курсе аспирантуры, стоял солнечный тихий сентябрь, а Леночка отчего-то задержалась у дедушки с бабушкой в гостях. К этому времени это была бойкая столичная девочка, успевшая расстаться со своим целомудрием и очень гордившаяся тем, что имела сексуальный опыт. Они купили путевку в Домбай, Александр позаимствовал на кафедре порошок морфия для остроты чувств, – ширяться они не стали, просто выпили и ничего не почувствовали от порошка, – зато у них была целая ночь. Только одна. Но Леночка была необыкновенна. Если верить Леночке, Александр был у нее четвертый…

…Александр попытался открыть калитку во двор к Гольдманам, как делал это много раз в другой жизни, но калитка оказалась заперта. И занавески на окнах не дрогнули. Никого. Проезд по-прежнему словно вымер. Пора было прощаться.

Нет, Александр не собирался тут жить – все это кажется чудесно, когда вы приехали всего на несколько дней и живете в отличном отеле в самом центре, а здесь, конечно, престижное место и не какая-нибудь тмутаракань, но нет поблизости магазинов (тот, что когда-то открыл Гольдман, давно закрылся), и не так уж просто в семьдесят с лишним лет каждый день подниматься в гору, и неизвестно, какая здесь медицина (в его время все было не слишком благоустроено), хотя, конечно, жители какого-нибудь среднерусского, а тем более сибирского городка сказали бы, что здесь рай. Но все познается в сравнении.

Да, он не собирался тут жить, но все же испытывал ностальгию. Пусть бы дом остался у них в родне. Пусть бы тут жил Гена. Они могли бы на время приехать сюда с Ириной. Пусть только на несколько дней. Хотя опять-таки в отеле удобнее, особенно если ненадолго.

В том, что дом продали, была и капля вины Александра. Или скорее его разгильдяйства. Когда умер папа, Александр получил свою долю наследства деньгами, а дом оформили на маму и сестру. Через четырнадцать лет, когда умерла мама, ему положена была четверть дома, но ехать к нотариусу в Ставрополь было не с руки, к тому же и сестра уговаривала: «Ты всегда сможешь приехать, а после меня – у меня честные мальчики». Александру неудобно было спорить с сестрой, и он не стал настаивать. А дальше все пошло не так. Вначале умер Сема, племянник, и – смерть стала косить семью. От рака умерла Аня, не оставив завещание – Александр попытался разговаривать с Максимом, все же дом строил его отец, а Максим так, сбоку, хоть и жил здесь много лет, но Максим заволновался и перешел на крик. Он всегда кричал, когда нервничал. Александру стало ясно, что спорить бесполезно, он пропустил свою очередь. Не затевать же бессмысленные суды. Да и зачем? Ему не очень нужна была эта четверть.

В прошлый раз – это было в девяносто шестом – он разговаривал с Виталием, тот признавал его право и в то же время избегал прямого ответа. Так ни о чем и не договорившись, Александр пошел его провожать, вместе они дошли до верхнего рынка, и здесь, не простившись, Виталий побежал за автобусом, хотя и пешком ему было не больше двух остановок. Александр сильно обиделся, но что ему было делать? А еще через год умер Максим. Виталий сообщил о его смерти только через месяц, якобы не мог найти телефон. Так, вероятно, было даже удобнее, Александр все равно бы не приехал: в это время он ездил в Италию. И – он не сильно любил Макса. Он не мог забыть его крик. Никогда они не были очень близки.

По телефону Александр напомнил Виталию о его обещаниях и о своих правах и попросил прислать мебель: папины письменный стол и книжный шкаф. Не то чтобы ему очень нужны были эти вещи, их и ставить было негде. Всякий раз, закрывая свою фирму, Александр вместе с фирмой оставлял все, ему не было жалко. В этой жизни он регулярно начинал все с нуля, иначе не выходило, но тут – ностальгия. За этим письменным столом он писал свою диссертацию, читал книги, которые дарила Эвелина, это была его первая любовь, особенная. С годами он все чаще вспоминает Эвелину. Книги она доставала через знакомых, по блату. Эти книги хранятся у него до сих пор. И книжный шкаф, и письменный стол были еще из Андижана, из гарнитура, из другой жизни, ветераны. В то время это была роскошь.

Он написал письмо, сделав усилие над собой (Виталий должен был написать первым), но племянник не ответил. Вероятно, так посоветовала жена или ее родственники, а он, Виталий, всего лишь подкаблучник. А может, решил сам: слишком много лет прошло, слишком далеко разошлись пути. Александр не стал выяснять, не стал писать снова, не стал настаивать, он просто прекратил отношения. Или – с ним прекратили?

Нет, не только это. Виталий всегда был тихий, себе на уме. А в тихом омуте черти водятся. Как-то Александр заметил у него на груди крестик. Он поинтересовался, и Виталий начал путано объяснять, что Христос, мол, пожертвовал жизнью за человечество. Да не верил он ни в какого Христа. В свое время он был атеистом, как все, а теперь из него, как из воска, лепила верующего жена. А уж она – конформистка первостатейная, такие – везде приспособятся, везде поменяют кожу.

Век живи, век учись лицемерию и глупости. Вчера клялись в любви к коммунизму, а сегодня… Гена и Дима тоже носят кресты, Дима поступил в семинарию, но им можно: у них мама русская и отец – самоненавидящий еврей. Сема всегда стеснялся своего еврейства. Они, кажется, действительно веруют. Едва ли сильно задумываются, но веруют.

Но ведь и Ирина, грузинская княжна. Или княгиня? Сам черт не разберется в ее титулах. Это как семейные украшения в давно утерянном сундуке. Однако генеральская внучка. Как-то в санатории она пошла в храм. Ему неинтересно было, обыкновенная сельская церковь, он ожидал ее у входа. Ирина вышла, обернулась к храму и – стала осенять себя крестом. Александр от неожиданности растерялся, жену словно подменили, сколько лет они прожили вместе, а он даже не подозревал. Хотя мог бы задуматься, когда бабушка, не спросясь, отвела Сережу в церковь и крестила. Генеральская вдова, а ведь генерал – генерала Александр видел только в самом начале – служил при безбожных Советах…

…Но, конечно, главная вина Виталия заключалась не в кресте, а в том, что обманул. Не только Александра, но и вдову, Галю. И Гену с Димой. Продал дом и скрыл настоящую цену…

…Через два двора снова большой дом. Двухэтажный дом Гулиевых. В самом начале на этом месте построила жилище красноречивая бабушка Авалиани. Только тогда, в пятьдесят шестом, дом был обыкновенный, как все, одноэтажный, и фамилия Авалиани не ее, а зятя. А она Зайцева. Зять работал в Крайисполкоме на ответственной должности, но – коммерсант и все свои дела прокручивал через тещу. Впрочем, и бабушка была не промах. Она запомнилась тем, что никогда не упускала случай прочесть длинную совковую мораль. И такая вся из себя патриотка, все насчет Павки Корчагина и Павлика Морозова. Дзержинского любила ставить в пример. Вся такая советская, правильная, моралистка, возразить было совершенно невозможно. «Ты с ней осторожней, у нее опасный язык, и хорошо, если только язык», – предупредил как-то папа. Все лето у бабушки Зайцевой гостили дочка и внуки: Таня, Алик и Миша. Вот Миша, младший, в скором времени и станет комсомольским вожаком, прославится организацией целинных отрядов. Александр его позже не встречал, но много раз слышал о нем по радио и читал в газетах. Но это – потом, а в то время просто играли в футбол. Это еще до Андижана. А когда уже жили в Андижане, сестра как-то прислала газету с фельетоном, где писали, что бабушка Зайцева, и не только она, а еще несколько человек, получили участки незаконно, построили дома и теперь продают их втридорога. Что это, мол, очень выгодный бизнес, потому что готовый дом стоит в несколько раз дороже, чем его себестоимость. Журналист раскопал, что бабушка Зайцева строит дом на продажу уже не в первый раз. Однако фельетон фельетоном, но дом свой красноречивая бабушка продала, а через несколько лет снова засветилась. На сей раз сестра заседала в какой-то комиссии, а бабушка Зайцева пришла оформлять опекунство над древней старухой. Охотилась за очередной квартирой. А новым хозяином ее бывшего дома оказался Гулиев.

…Тесен мир. Люди переезжают, меняют работы и адреса, сталкиваются, будто щепки, потом их разносит поток, а через некоторое время сталкивает снова – на другом конце страны, а то и в дальнем зарубежье. Папа переехал в Андижан в 1959 году, до него переезжали другие. Потому что – это в огромной Москве научные сотрудники переходили из института в институт, из клиники в клинику, а в провинции – переезжали из города в город в поисках лучших вакансий или если, не дай бог, не сложились отношения, как у папы.