Реестр:Шов

К людям.

И сказала громко – просто, по-человечески:

– Кому плохо?

Вопрос был простой. Без формы.

Сначала никто не ответил. Потом кто-то кашлянул. Потом женщина в очереди сказала:

– Мне… у меня сердце…

Юна уже шла к ней.

– Сядьте, – сказала Юна и усадила женщину на стул.

Сёрен подтащил скамейку.

– Сюда, – сказал он грубо. – Садись, если ноги ватные.

Очередь зашевелилась. Люди перестали быть линией. Они стали группой.

Женщина за столом попыталась вернуть рамку:

– Пожалуйста, соблюдайте очередь!

Но очередь уже распалась.

И распад был живым.

Роуэн выдохнул так, будто удержал невидимую трещину.

– Всё, – сказал он. – Проверка не станет проверкой. Она станет заботой. А забота не оформляется ровно.

Марта наклонилась к Алине:

– Молодец. Это наш способ. Не ломать бумагу. Делать бумагу ненужной.

В этот момент в коридоре появился человек в чистом пальто.

Он посмотрел на хаос – и впервые не улыбнулся.

Потому что перед ним было то, что невозможно оформить без лжи: живые люди, которые помогают друг другу, не спрашивая фамилию.

Он сделал шаг – и остановился.

Словно протокол не решался входить туда, где “порядок” уже проиграл.

Алина почувствовала странное облегчение – и сразу страх.

Потому, что если Нолан отступает, он не сдаётся. Он меняет правила.

И новые правила всегда приходят как “для вашей безопасности”.

Глава 14

ГЛАВА 14. ЗАКРЫТИЕ РАЙОНА

Закрытие пришло не ночью.

Ночью люди ждут плохого – и готовы.

Закрытие пришло утром, когда город ещё верил, что сегодня будет обычный день.

Сначала исчез транспорт.

Автобусы просто не пришли. Табло горели, маршруты значились, но остановки пустели. Люди стояли с телефонами, злились, звонили, писали – и получали одинаковый ответ: «временные меры».

Потом закрылись магазины.

Не все – только те, у кого были вывески и кассы. Ларьки работали. Киоски – тоже. Всё, что не любило отчёты, продолжало жить.

Роуэн смотрел в окно укрытия и считал шаги патруля.

– Он перестал уточнять, – сказал он. – Он начал ограждать.

– Значит, мы внутри контура, – сказала Марта.

– Или контур внутри нас, – буркнул Сёрен.

Юна сидела на полу и перебинтовывала руку мужчине, которого привели ночью из приюта. Документов у него не было. Имени – тоже. Только кашель и сильная боль под рёбрами.

– Им плевать, кто внутри, – сказала Юна. – Им важно, чтобы никто не вышел неоформленным.

Алина почувствовала, как холод поднимается выше груди.

– Они нас выдавят, – сказала она. – Сделают так, что люди сами начнут требовать “порядка”.

Марта кивнула.

– Уже делают.

Она развернула лист, сорванный с подъезда.

«В СВЯЗИ С ПРОВЕРКОЙ, ДОСТУП В РАЙОН ОГРАНИЧЕН, ПРОСИМ СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ И СОДЕЙСТВОВАТЬ»

– Содействовать чему? – спросил Сёрен.

– Бумаге, – ответил Роуэн.

Они вышли ближе к полудню.

На перекрёстке стояли столы. Не баррикады – столы. Белые, чистые, с папками. Люди в жилетах улыбались, показывали куда идти, как будто помогали.

Очереди выстроились сами.

– Красиво, – сказал Сёрен сквозь зубы.

– Эффективно, – поправила Марта.

Юна остановилась.

– Там дети, – сказала она тихо.

У одного из столов стояла женщина с мальчиком лет восьми. Она держала его за плечи и что-то объясняла – быстро, сбивчиво. Мальчик кивал, не понимая.

Алина ощутила резкий толчок внутри.

– Они будут оформлять семьи, – сказала она. – Через детей.

– Через “заботу”, – сказала Марта. – Всегда через неё.

Роуэн закрыл глаза.

– Нолан расширяет поле. Он понял, что одиночные сцены мы ломаем. Значит, будет массовая.

Сёрен повернулся к Марте.

– Прикажи.

Марта ответила не сразу.

– Если мы сейчас ударим, – сказала она, – район получит статус “опасный”. Тогда сюда зайдут не формы, а силовики. И всё закончится быстро и плохо.

– А если не ударим? – спросила Алина.

Марта посмотрела на людей у столов.

– Тогда они сами начнут сдавать тех, кто “мешает проверке”.

Юна вытерла руки о полотенце.

– Мы уже видели такое, – сказала она. – Это медленнее. Но больнее.

Решение пришло не как приказ.

Как выбор без хороших вариантов.

Роуэн вдруг сказал:

– У них есть центр.

Все посмотрели на него.

– Не столы. Не патрули. Печать района. Узел, где сходятся списки, подтверждения, уведомления.

– Где? – спросил Сёрен.

Роуэн выдохнул.

– В старой типографии. Я чувствую бумагу. Она там кричит.

Алина вздрогнула.

– Если мы пойдём туда…

– Это будет уже не сцена, – сказала Марта. – Это будет вмешательство.

– Значит, честно, – сказал Сёрен.

Юна покачала головой.

– Честно – значит дорого.

Марта посмотрела на Алину.

– Ты без фамилии, – сказала она. – Для них ты дефект. Если мы ударим по типографии, они попытаются оформить тебя как источник сбоя.

Алина кивнула.

– Пусть, – сказала она. – Я уже привыкла быть пустым полем.

Марта задержала на ней взгляд.

– Тогда мы идём, – сказала она. – Но не всей группой.

Сёрен сразу:

– Нет.

– Да, – сказала Марта. – Сёрен остаётся и держит укрытие. Юна – с людьми. Роуэн – со мной. Алина…

Пауза.

– Алина идёт в центр, – закончила Марта.

Тишина стала плотной.

Юна посмотрела на Алину долго.

– Ты уверена? – спросила она.

Алина вспомнила очередь. Кружку. Женщину с сердцем. Мальчика у стола.

– Если я не пойду, – сказала она, – они оформят кого-то другого вместо меня.

Сёрен шагнул к ней.

– Тогда возвращайся, – сказал он глухо. – Не как документ.

Алина кивнула.

Марта закрыла тетрадь учёта.

– Здесь никто не герой. Здесь просто платят.

И город за окном, уже наполовину закрытый, словно ждал, кто первым подпишет следующий ход.

Глава 15

ГЛАВА 15. ТИПОГРАФИЯ

Типография стояла в глубине квартала, будто стеснялась собственного веса.

Снаружи – кирпич, выцветшая вывеска, окна, заклеенные изнутри бумагой. Бумага вместо стекла – как шутка, которую понимают только те, кто уже видел Реестр.

Марта не пошла по улице прямо.

Она повела их дворами, через проходы, где пахло мокрым деревом и чужими кухнями. Через лестницы без перил. Через куски города, которые не любят свидетелей.

Роуэн шёл рядом и молчал. Он был бледнее обычного. Словно чем ближе они подходили к зданию, тем больше на него давила не стена, а смысл.

– Здесь бумага громкая, – сказал он наконец.

– Это хорошо? – спросила Алина.

– Это плохо, – ответил Роуэн. – Громкая бумага любит, когда её слушают.

Марта остановилась у боковой двери.

Дверь была старая, но замок – новый. В этом диссонансе всегда прячутся протоколы.

– Мы не ломаем, – сказала Марта.

– Тогда как? – спросила Алина.

Марта достала тонкую проволоку и небольшую металлическую пластину. Ничего магического – только привычка к чужим замкам.

– Ломать – это событие, – сказала она. – Событие оформляют. Мы просто… открываем, как будто имеем право.

Роуэн тихо усмехнулся.

– Самое опасное слово в мире.

Замок щёлкнул почти сразу. Слишком легко.

Алина почувствовала знакомую тревогу: когда “слишком легко”, это не удача. Это приглашение.

Они вошли.

Внутри пахло краской.

Не свежей – рабочей. Краской, которая въелась в дерево, в металл, в воздух. Запах был таким плотным, что казалось: если вдохнуть глубже, станешь буквой.

Пол скрипнул под ногой – не как старый пол. Как доска сцены.

Роуэн замер и поднял руку.

– Тихо.

Где-то в глубине здания работала машина. Не громко. Ровно. Как сердце, которое не спрашивает разрешения.

Тук.

Шшш.

Тук.

Марта шагнула вперёд.

– Мы берём то, что печатают, – сказала она. – И мы ломаем узел.

– Как ломают узел? – спросила Алина.

Марта посмотрела на неё.

– Делают так, чтобы нить больше не знала, куда идти.

Они шли по коридору, и на стенах висели плакаты. Официальные. Чистые. С одинаковой версткой.

“ПРОВЕРКА ДОКУМЕНТОВ – ДЛЯ ВАШЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ.”

“СОДЕЙСТВИЕ – ОБЯЗАННОСТЬ ГРАЖДАНИНА.”

“ОТКАЗ – ОСОБАЯ ФОРМА СОГЛАСИЯ.”

Последнее заставило Алину остановиться.

– Это… – она не договорила.

– Да, – сказал Роуэн. – Они даже отказ оформляют как участие. Это их религия.

Марта дотронулась до плаката двумя пальцами и тут же отдёрнула руку.

– Тёплый, – сказала она.

Алина не поняла.

– Свежая печать, – пояснил Роуэн. – Значит, машина рядом.

Они свернули за угол – и увидели цех.

Ряды столов. Стопки бумаги. Валки. Чернильные лотки. И в центре – печатный станок, старый и огромный, как животное.

Он работал сам.

Тук.

Шшш.

Тук.

Рядом стояли двое людей в простых фартуках. Они не смотрели друг на друга. Они не разговаривали. Они просто перекладывали листы – как монахи, которые переписывают молитву.

– Это рабочие? – прошептала Алина.

Марта смотрела внимательно.

– Это руки, – сказала она. – Но не наши.

Роуэн шагнул ближе к стопке готовых листов.

На верхнем было написано:

“УВЕДОМЛЕНИЕ. В СВЯЗИ С ЗАКРЫТИЕМ РАЙОНА…”

И ниже – знакомые поля, знакомые слова. Те же, что уже лезли к ним в карманы и телефоны.

Алина почувствовала, как внутри снова поднимается зуд – прочитать, проверить, закрыть.

– Не читай, – сказал Роуэн резко.

– Я не…

– Ты хочешь, – сказал он. – Это нормально. Бумага создана, чтобы тебя хотели.

Марта подошла к станку.

На боку у него была табличка – металлическая, с выгравированными буквами. Старая. Почти честная.

Но поверх неё была приклеена новая наклейка, белая, аккуратная:

“УЗЕЛ УТОЧНЕНИЯ”

Алина почувствовала, как её пробирает холод.

– Они называют это узлом, – сказала она.

– Потому что это и есть узел, – ответила Марта. – Только не пороговый. Социальный.

Роуэн наклонился к валу, прислушался.

– Здесь есть печать, – сказал он. – Не наша, но… родственная.

– Печать? – спросила Алина.

– Сигнатура, – сказал Роуэн. – След протокола. Он не человек, но у него есть почерк.

Марта огляделась.

– Нам нужен архивный шкаф, – сказала она. – Где лежат списки. Где лежат исходники.

– И где лежит ошибка, – добавил Роуэн.

Они двинулись в дальнюю часть цеха.

И тогда Алина увидела его.

На столе, рядом со стопкой бланков, лежала карточка.

Не “согласие”. Не “уведомление”.

Карточка личности.

Такие карточки она уже видела в первой книге – как ключи, как ярлыки, как оружие.

На карточке было напечатано:

Имя: Алина

Фамилия: … Пусто.

Алина застыла.

Пустота на карточке была не отсутствием. Она была вопросом, который протокол хотел закрыть.

И рядом лежал второй лист – тонкий, почти прозрачный.

“ИСПРАВЛЕНИЕ ЗАПИСИ. ВНЕСЕНИЕ ДОПОЛНЕНИЯ.”

И ниже – поле для фамилии.

Как будто кто-то заботливо оставил ей место, чтобы “исправиться”.

Роуэн выдохнул резко.

– Вот зачем мы здесь, – сказал он. – Они делают тебе новую фамилию.

Марта подошла ближе и посмотрела на поле.

– Нет, – сказала она. – Они делают ей не фамилию. Они делают ей подчинение.

Алина почувствовала, как внутри начинает дрожать тело.

– Я не помню… – сказала она.

– И это их шанс, – сказала Марта. – Пустота – их любимая дверца. Они всегда приходят с табличкой “мы поможем”.

Роуэн взял карточку двумя пальцами, как будто боялся обжечься.

– Здесь можно закрыть дефект, – сказал он. – Одним словом.

Алина посмотрела на пустое поле.

В голове вспыхнуло желание – страшное, сладкое: заполнить. Чтобы перестало зудеть. Чтобы мир снова стал ровным.

И тут она поняла, что это не “вернуть себя”.

Это – отдать себя.

– Раз, – сказал Роуэн тихо.

– Два.

– Три.

Алина вдохнула, удерживая пустоту.

И вдруг сзади раздался звук.

Не шаги.

Писк.

Машина остановилась.

Тук.

Шшш.

Тук.

– Тишина, – прошептала Марта.

Потому что в типографии тишина означает только одно: тебя заметили.

Один из людей в фартуке поднял голову.

Его лицо было обычным. Удобным. Не запоминающимся.

И всё же в глазах было что-то, что не было человеческим.

– Вы пришли по исправлению? – спросил он мягко.

Алина почувствовала, как по коже пробежал холод.

Потому что вопрос был не “кто вы”.

Вопрос был “какая у вас причина”.

Марта шагнула вперёд.

– Мы пришли по ошибке, – сказала она.

Человек в фартуке улыбнулся.

– Ошибок нет, – сказал он. – Есть уточнения.

И протянул руку к столу с карточкой Алины.

Сёрен сейчас был далеко – в укрытии. Здесь не было тела, которое можно поставить между.

Здесь была только форма.

Роуэн прошептал:

– Он сейчас предложит тебе слово.

И Алина поняла: сейчас Нолан попытается сделать то, что делает всегда.

Не ударить.

Не схватить.

А дать ей возможность “сделать правильно”.

И если она возьмёт – это будет не фамилия.

Это будет петля.

Глава 16

ГЛАВА 16. СЛОВО

Рука человека в фартуке зависла над карточкой Алины – спокойно, уверенно, как рука врача над пациентом, который не просил лечения.

– Вам будет проще, если вы назовёте фамилию, – сказал он. – Мы восстановим запись. Вам вернут доступ. Вас перестанут тревожить. Вам станет легче.

Слово “легче” легло на воздух как плед. Тёплый. Липкий.

Алина почувствовала, как тело откликается – не мыслью, не желанием, а усталостью. Усталость всегда тянется к пледу.

– Раз, – сказал Роуэн.

– Два.

– Три.

Алина выдохнула.

– Я не помню, – сказала она.

Человек в фартуке наклонил голову.

– Мы поможем.

И это было страшнее любого “мы заставим”.

– Нет, – сказала Марта.

Человек перевёл взгляд на неё, и мягкость в его лице дала трещину – на миллиметр.

– Помощь обязательна, если выявлен дефект, – сказал он.

Роуэн тихо, почти без эмоций:

– Дефект – это вы.

Человек улыбнулся.

– Я не спорю. Я уточняю.

Он поднял лист “ИСПРАВЛЕНИЕ ЗАПИСИ”.

– Выберите вариант, – сказал он Алине. -

Либо вы вписываете фамилию сами,

либо мы подбираем вам корректную по структуре.

Алина замерла.

– Подбираете?..

– Иногда память повреждена, – сказал он ровно. – Тогда система помогает человеку быть целым.

Марта резко вдохнула, и в этом вдохе было ярости больше, чем в крике.

– Целым по вашим лекалам, – сказала она.

Человек в фартуке протянул лист ближе. Белое поле для фамилии было пустым, но в его пустоте уже жила готовность заполниться.

– Это займёт минуту, – сказал он. – И вы прекратите страдать.

Алина почувствовала, как внутри поднимается слабость – человеческая, настоящая. Слабость от того, что всё время приходится держать.

Держать себя.

Держать пустоту.

Держать отказ.

И вдруг ей захотелось просто… положить.

Положить – значит подписать.

В голове вспыхнуло: а если это и правда поможет?

Вспыхнуло – и тут же стало ясно: эта мысль слишком удобная. Её можно распечатать.

Роуэн сказал, не глядя на неё:

– Он предлагает не фамилию. Он предлагает тебе стать “исправленной”.

Марта добавила тихо:

– Смотри на бумагу как на капкан. Не как на лекарство.

Алина подняла взгляд на человека в фартуке.

– Вы уже выбрали мне фамилию? – спросила она.

Человек моргнул. Это был неправильный вопрос для его сценария – слишком точный.

– У нас есть варианты, – сказал он.

И чуть повернул лист так, чтобы Алина увидела мелкий печатный текст внизу.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ФАМИЛИЯ: ЛИНН.

Линн.

Слово было гладким. Удобным. Без корней. Без боли. Без истории.

Фамилия, которую легко носить, потому что она выдана.

Алина почувствовала, как её начинает тошнить.

Не от страха.

От чужой заботы.

– Линн, – повторила она вслух.

Человек улыбнулся шире. На два миллиметра.

– Да, – сказал он. – Это корректно. Это подходит вашей структуре. Это закрывает пустоту.

Марта стиснула зубы.

– У неё была фамилия, – сказала она. – И она принадлежала ей.

– Принадлежность подтверждается подписью, – сказал человек.

И протянул ручку.

Ручка блеснула. Совершенно обычная. Именно поэтому опасная.

Алина смотрела на неё и понимала: сейчас не будет трюков. Не будет красивого выхода. Только выбор.

Она протянула руку.

Роуэн дёрнулся, будто от боли.

Марта напряглась всем телом.

Алина взяла… не ручку.

Она взяла карточку.

Подняла двумя пальцами и перевернула.

На обратной стороне была пустая белая поверхность – чистая, как всё, что любят Редакторы.

Алина посмотрела на эту белизну и сказала ровно:

– Если у вас есть моя фамилия, вы бы её уже напечатали.

Человек в фартуке замер.

– Вы отказываетесь от восстановления? – спросил он чуть жёстче.

– Я отказываюсь от подмены, – сказала Алина.

Марта чуть выдохнула, как будто ей впервые за весь день разрешили вдохнуть.

Человек улыбнулся снова – но улыбка стала тоньше.

– Тогда вам будет назначено уточнение второго уровня, – сказал он.

– Назначайте, – сказала Марта.

И в этот момент станок за их спиной ожил.

Тук.

Шшш.

Тук.

Но теперь ритм был другим – чуть быстрее. Чуть нервнее. Как сердце, которое заметило угрозу.

Двое людей у станка синхронно подняли головы.

Одинаково.

Синхронно.

Алина почувствовала: это не рабочие. Это датчики. Это точки, через которые протокол смотрит.

Цех будто стал меньше.

Бумага вокруг начала шевелиться – не физически, а смыслом. Как будто каждое уведомление в стопках захотело быть прочитанным. Захотело стать реальностью.

Роуэн шепнул:

– Он сейчас закроет нас формой.

Марта бросила взгляд на архивный шкаф у стены. Тяжёлый. Металлический. На нём висел замок и табличка:

ИСХОДНИКИ. ДОСТУП ПО ПОДПИСИ.

– Прекрасно, – сказала Марта тихо. – Даже шкаф требует подпись.

Человек в фартуке повернул голову к шкафу.

– Доступ запрещён, – сказал он. – Уточнение не включает вмешательство.

– Уточнение не включает жизнь, – ответила Марта.

Она подошла к шкафу и положила ладонь на металл.

Не активировала. Не делала “переход”.

Просто держала контакт, будто проверяла температуру.

– Я не активирую, – сказала она Роуэну. – Я делаю…

И остановилась.

Потому что воздух изменился резко – как когда на комнату ставят печать.

Не свет. Не звук.

Согласие.

Человек в фартуке сказал тихо:

– Вы уже здесь.

И в этом “уже” было всё:

Уже оформлены.

Уже замечены.

Уже в списке.

Один из “рабочих” шагнул к ним и протянул белый лист.

– Подпишите отказ, – сказал он.

Белый лист был чистый, как крышка гроба. На нём были две строки:

“ОТКАЗ ОТ УТОЧНЕНИЯ”

“ПОДПИСЬ”

– Вот, – сказал человек в фартуке. – Просто подтвердите, что вы отказываетесь. И мы закроем вопрос.

Закроем.

То же слово, что всегда. Закрыть. Упростить. Сделать правильно.

Алина вдруг почувствовала странную вещь: она больше не хотела закрывать. Желание ушло.

Осталась злость.

Спокойная.

Холодная.

Человеческая.

И это было хорошо. Потому что злость – не подпись.

– Если я подпишу, – сказала Алина, – вы скажете, что я участвовала.

– Вы уже участвуете, – ответил человек. – Вы здесь.

– Тогда зачем подпись? – спросила она.

На секунду протокол замер. Не потому что не знал ответа. Потому что ответ был слишком честный.

Человек улыбнулся тонко.

– Чтобы вы стали корректной, – сказал он.

Марта посмотрела на Алину и сказала очень тихо:

– Вот их слово. Корректная.

Роуэн провёл ладонью по виску, как будто пытался стереть звук.

– Корректность – это их версия смерти, – сказал он.

Человек в фартуке сделал шаг ближе.

– Я предлагаю вам облегчение, – сказал он Алине. -

Фамилия.

Сон.

Покой.

– А взамен? – спросила Алина.

– Взамен вы перестанете сопротивляться, – сказал он так же мягко, как будто это подарок.

Марта резко:

– Нет.

Человек чуть наклонил голову.

– Тогда будет применён протокол закрытия, – сказал он.

И станок ударил громче.

Тук.

Шшш.

Тук.

Ритм ускорился – как сердце в панике.

Листы на столах словно стали тяжелее. Воздух – плотнее. Цех начал “оформляться” вокруг них: как будто стены вспоминали, что должны быть учреждением.

Роуэн прошептал:

– Он превращает помещение в форму. Скоро тут нельзя будет сделать ни шаг без строки.

Марта огляделась. Её взгляд упал на чернильный лоток, на валки, на пятна краски на полу.

– Тогда мы выйдем через то, что они не умеют печатать, – сказала она.

– Через грязь? – выдохнула Алина.

– Через краску, – ответила Марта. – Через то, что пачкает форму.

Человек в фартуке протянул лист ещё ближе.

– Подпишите, – сказал он уже без улыбки.

И тут Алина сделала то, что было самым неправильным в их мире.

Она взяла лист.

Роуэн дёрнулся.

Марта напряглась.

Человек в фартуке чуть улыбнулся – победно.

Алина подняла лист… и медленно, спокойно опустила его в лоток с краской.

Белое поле мгновенно потемнело. Чернила впились в бумагу, съели строки, превратили “отказ” и “подпись” в бесформенный ком.

Алина посмотрела на человека в фартуке.

– Вот мой отказ, – сказала она.

И впервые за долгое время почувствовала: она сказала не “правильно”. Она сказала – живым.

Улыбка человека исчезла.

– Вы загрязняете документ, – сказал он.

– Я загрязняю ваш мир, – ответила Марта.

И в этот момент один из “рабочих” шагнул вперёд слишком резко – событие.

Марта не стала ждать.

Она схватила стопку уведомлений со стола и швырнула прямо в валки станка.

Бумага попала внутрь.

Станок захлебнулся.

Тук – сбился.

Шшш – стал визгом.

Тук – остановился.

И тишина, которая раньше означала “вас заметили”, теперь означала другое:

у них появилась ошибка.

Роуэн выдохнул так, будто впервые за весь день смог вдохнуть.

– Пошли, – сказал он. – Пока они чинят.

– Куда? – спросила Алина.

Марта указала на боковой проход, где на полу уже была краска – следы рабочих.

– Туда, где они не смогут отличить нас от своих следов, – сказала она.

Они рванули – быстро, но без паники. Паника тоже оформляется.

За спиной человек в фартуке сказал не громко, но так, что воздух запомнил:

– Уточнение второго уровня назначено.

И Алина поняла: они выиграли минуту.

Но протокол теперь будет злым.

А злой протокол – это не крик.

Это новые правила, которые выглядят как забота.

Глава 17

ГЛАВА 17. ПЯТНО

Они выбежали не на улицу.

На лестницу, которая пахла металлом и старым клеем. На площадку без света. В коридор, где стены были исписаны чужими именами – кривыми, живыми, неофициальными. И это было хорошо: здесь уже было слишком много текста, чтобы добавить ещё один правильный.

Марта шла первой. Роуэн – за ней, держась рукой за стену, будто стена могла удержать его голову на месте. Алина бежала следом и чувствовала, как краска на пальцах липнет к коже – как доказательство, которое нельзя подшить.

– Не вытирай, – сказала Марта не оборачиваясь.

– Я и не… – начала Алина.

– Ты захочешь, – сказала Марта. – Они хотят, чтобы ты захотела стать чистой.

Слово “чистой” кольнуло.

Алина вспомнила человека в фартуке. Его гладкую фамилию “Линн”. Его “легче”. Его “корректную”.

Краска на пальцах была мерзкой. Но она была её.

Они свернули в боковой ход и наткнулись на дверь с табличкой:

“СЛУЖЕБНОЕ. НЕ ВХОДИТЬ.”

– Входим, – сказал Роуэн хрипло.

Марта толкнула дверь плечом.

За дверью был узкий проход с трубами. Горячо. Влажно. Воздух бил в лицо, как пар.