Не верь лисьим сказкам

Изаму пришлось задержать дыхание, как перед прыжком в глубину, чтобы выполнить этот приказ. Он повиновался и нарушил запрет глядеть на императрицу, раз она сама отдала ему приказ. Но вглядываться не посмел – заметил краем глаза по-ночному черные волосы, блестящие, как сатин из Мариды, и пурпурно-фиолетовое верхнее кимоно, скользящее подолом по полу. Изаму растерянно взглянул на кугэ, не зная, стоит ли развязывать пленника. Но тот глядел на императрицу, словно Изаму должен был сам принять это решение. Когда буси все же поднял Кичиро с колен, взгляд пленника был прямой, но мягкий. Кичиро смотрел на императрицу в упор, но без той враждебности, с которой глядел на господина Гензо.

Изаму так и не решился задержать на ней взгляд. Избавил пленника от пут, встал к нему полубоком, придержал за плечо сильными пальцами.

– Мой советник прав, Кичиро. Ты ошибка, это правда. Но и еще кое-что. То, что я стою перед тобой, было бы невозможно в других обстоятельствах. Может, ты шанс. Я скажу точнее, если ты раскроешь иллюзию, – этот голос был вкрадчив и легок. Он настигал ветром, но заставал врасплох подобно буре. Императрица знала свою силу, и для Изаму сила эта была безгранична. Голос заставлял его трепетать. Но Кичиро, выслушав ее, лишь моргнул. В уголке его губ Изаму приметил ухмылку, беспечную и мальчишескую. Такую неуместную, что даже пугающую.

– Не развеете сами, Ваше Величество? – он спросил это негромко, но с явным вызовом. Императрица отреагировала прежде, чем ее подчиненные, и ее выставленный указательный палец прервал и движение советника, и порыв Изаму.

«Тебе не надоело получать за острый язык?» Упрямство и дерзость Кичиро были еще поразительнее его злости. Даже величие госпожи не могло их притупить. Но ее спокойствия это не поколебало.

– Еще раз скажешь дерзость, они растерзают тебя, – она предупреждала, не угрожала. Словно бы уговаривала быть сдержаннее, осмотрительнее. Острые клыки господина Гензо и катана Изаму легко бы вспороли плоть полукровки. Он был жив до сих пор, потому что императрица удерживала их всех от действия. Она предстала перед ними не для того, чтобы видеть кровь. Она хотела видеть Кичиро и, заслонив нижнюю часть лица утива8, приблизилась к нему.

Если бы Изаму поднял левую руку, он бы мог коснуться ее одеяния. От одной мысли об этом по позвоночнику пробежала дрожь. Госпожа всматривалась в лицо пленника в мертвой тишине. Изаму, напряженный, ощутил, как бежит капля пота по виску. У Кичиро горели кончики ушей. И только наткнувшись на них взглядом, Изаму понял, что пленник повиновался – спавшая иллюзия обнажила треугольные уши кицунэ на макушке. Их серебристая шерсть переливалась на свету почти также, как золотистые волосы господина Гензо.

«Серебряный? Он?» Изаму не успевал за ускорившимися мгновениями. Он только что узнал о существовании ханьё, впервые взглянул на императрицу, а теперь недавний пленник оказался отпрыском рода серебряных кицунэ? Основательному, вдумчивому Изаму требовалась пауза. Но он продолжал сжимать плечо пленника. Единственное, на что он мог полагаться в это обманчивое мгновение – свое знание долга.

– Эти уши, эти глаза… – императрица казалась очарованной и довольной. – Я люблю их, как люблю каждого из своих поданных. Однако другая твоя часть не заслужила моей любви. Скажи мне, Кичиро, ты кицунэ?

– Я думал, уши уже видно…

– У тебя совсем нет инстинкта самосохранения? – рычание господина подтолкнуло Изаму нажать сильнее – он вполне мог сломать пленнику ключицу. Он различил на лице Кичиро оттенок боли, но взгляд его был упрямо прикован к госпоже. Он даже не взглянул на Золотого кицунэ.

– Обычно я предельно осторожен. Наверное, ваше присутствие вскружило мне голову, Ваше Величество.

Утива завибрировал от короткого, легкого смешка.

– Ты искуснее, умелее, чем хочешь казаться. Ты похож на моего сына. Умный, сообразительный, но мудрости в тебе нет. Однако ты точно лис, Кичиро. И, как лис, ты мне поможешь.

«Что нужно Ее Величеству от жалкого преступника?» Светлая и всесильная, священная и могучая императрица лисьих островов не нуждалась в помощи такого как Кичиро. Не могла нуждаться.

– Прежде скажите, сколько погибших?

Изаму окаменел от этой наглости. Для буси все было не так. Если любой из кицунэ снизошел бы до просьбы о помощи, он бы не стал торговаться. Будь даже эта просьба сформулирована как приказ, будь она десять раз абсурдной и сто раз невозможной – он бы поклонился, низко и почтительно, и отдал бы свою катану в услужение. Ради просьбы господина Гензо и Ее Величества Изаму бы даже мгновения раздумий не допустил, даже дыхание воздуха не успело бы просочиться между их словами и его согласием. Господину Гензо достаточно было лишь взглянуть, чтобы Изаму исполнил приказ.

– Никто не пострадал, – спокойно отозвалась императрица. Изаму ощутил, как напряжение исчезло из тела Кичиро. Он выдохнул его, а на смену пришло облегчение. Мышцы его расслабились, и теперь Изаму, держащий его за плечо, не опасался внезапного рывка. – При таком сильном пламени это большая удача. Поджигателя я могу просить об услуге, но оправдать убийцу…

– Я не поджигатель и не убийца. Я всего лишь вор, Ваше Величество.

– Всего лишь… К чему эта ложная скромность? О тебе весь Угольный квартал говорит, по имени зовет.

Само существование Угольного квартала не должно было осквернять мыслей императрицы. Не говоря уже о том, что его грязные и темные дела не смели входить в полне ее интересов. Изаму ужасно разозлился на Кичиро за то, что он заставил императрицу зайти так далеко.

– Я польщен вашим интересом, императрица. Но разве кугэ есть дело до Угольного квартала?

– Я люблю всех своих детей и айну, что живут по лисьим законам. Но в Угольном квартале свои правила. Мы великодушно позволяем вам существовать, пока вы держитесь в границах. Однако же выбирая не праведную жизнь, вы отрекаетесь от нашего благословения. Те, кто решил впасть в порок, не требуют нашего внимания, заботы и милости.

Кичиро бросил на нее новый взгляд. Злость вернулась в его черты, но интонации приобрели незнакомые почтительные нотки. Вкрадчивые, как во время дворцовых переговоров, терпеливые, как у опытных учителей.

– Вы так говорите, будто у нас был выбор, будто мы выбрали жить в бедности. В Угольном квартале оказываются не от хорошей жизни.

Господин Гензо не выдержал. Он двинулся, отгородил императрицу рукавом, сам приблизил лицо к пленнику, взглянул ему в глаза чуть сверху вниз – он был выше. Золотистая печать в середине его лба блеснула чуть ярче. Обычно бледный, едва заметный, этот знак принадлежности к роду золотых кицунэ сейчас стал видимым. И если бы Изаму не знал господина, он бы решил, что его кугэ вышел из себя. Но ни разу за одиннадцать лет он не видел господина Гензо раздраженным, недовольным или гневающимся.

– Айну склонны к порокам. Ты знаешь хоть одного кицунэ, выбравшего разбой? Хоть один обитает в Угольном квартале?

Золотые кицунэ никогда не скрывали своей неприязни к айну. Но к Изаму это не относилось – господин Гензо любил его. Заботился, образовывал, вознаграждал за труды. Господин Гензо оставлял его рядом с собой, даже когда всем остальным было не позволено приблизиться. И все же Изаму не знал этой его стороны. Той, что открыто считала айну ничтожествами и грешниками. «Он говорит лишь про тех айну в Угольном квартале. Про бандитов и преступников, про отребье. Ведь я айну, а господин все равно любит меня. Как собственного сына».

– Такая у вас логика? – Кичиро хмыкнул в ответ на эту надменность. Даже Изаму его усмешка выбила из равновесия. – Раз в Угольном квартале нет кицунэ, то бедность – это порок айну? Вы путаете причину и следствие, господин Янтарный советник. Лисам все с рождения дается. Вы облачены в золото и серебро, в шелк и парчу, в масла и благовония. И грязь Угольного квартала не касается вас, потому что золото и серебро гораздо лучшие проводники порока…

– Замолчи, глупец! – Изаму встряхнул пленника за плечо прежде, чем он договорил. Голова Кичиро дернулась, он пошатнулся, и цепкие когти господина Гензо проскользили по краю его воротника, зацепив и распоров ткань. Изаму поспешно поклонился кугэ за оплошность, но господин не позволил гневу возобладать. Он быстро взял себя в руки, и, должно быть, присутствие императрицы сыграло в этом не последнюю роль. Изаму показалось, что господин почти был готов растерзать Кичиро.

В повисшем молчании слышны были только взмахи утива. Изаму, развернувшись лицом к Ее Величеству, приклонил голову.

– И чего же ты хочешь, Кичиро? – наконец, спросила императрица без всякого намека на интерес. – Я утвердилась теперь, что ты вор, а твой дом порочен не меньше, чем твоя язык. Ты мог бы быть лисом, но выбрал другой путь. Едва ли мне удастся уговорить тебя помочь за благодарность. Хочешь просить награды?

Эта пауза ошеломила всех, кроме императрицы. Она щедро предлагала дар преступнику-ханьё, и Изаму невольно допустил нечестивую мысль: что же у нее была за просьба, раз Ее Величество решилась на подобный союз. Это было не его ума дела, он не имел права сомневаться в ее мотивах. Все, к чему она прикасалась, было священным. И даже порок Кичиро мог стать чистотой, даже его грехи она могла отмыть своим благословением.

– Я мог бы быть лисом, – отозвался Кичиро зеркальным эхо. – Хорошая награда.

Само время застыло, пораженное его наглостью. Но Изаму на это раз почти не удивился. Как и любой жадный айну, Кичиро хотел только одного – статуса и богатства. И его награда была проста: попробовать жизнь, а не выживание. Порочный до глубины души, ханьё не смог придумать лучшего. Не смог понять, что благодарность и признательность Её Величества обогатили бы его, даровали честь и почет. Он жаждал материального, жаждал наживы. В нем не было чести. Изаму с трудом удержался от презрительной усмешки.

– Вот как… Тогда тебя не накажут за пожар. И даже за уши. Сможешь носить их открыто. Сможешь быть не ханьё, а кицунэ.

– Смогу зваться именем моего дома?

– Почему нет, – безразличие в голосе императрицы не сменилось неприязнью. – Если твоя иллюзия окажется достаточно сильна, если твои навыки вора послужат мне пользой… Добудь лекарство для принца, и я сделаю тебя равным по статусу кицунэ. Никто не посмеет возразить. Даже Гензо, – императрица бросила быстрый взгляд на своего советника. Господин склонил голову, и Изаму понял, как нелегко далась ему эта покорность.

– Так это правда, что Его Высочество болен. Лисья магия не помогает? – неосторожность Кичиро была преступна. Недоброе и черное в глазах императрицы затянуло зрачок. Даже солнечный свет померк. Но Кичиро не остановился. – Позвольте спросить, Ваше Величество. Почему вы зашли так далеко, чтобы его излечить? Ведь он всего лишь юноша, он не унаследует ваш престол. Если бы он родился девочкой, я бы понял ваши усилия, но ради принца…

«Что ты несешь? Ты совсем очерствел в своем Угольном квартале? Разве матери нужен повод, чтобы пытаться спасти свое дитя?» Жестокосердие Кичиро было для Изаму за пределами понимания. И он бы казнил его на месте, но на лице Ее Величества он прочитал снисхождение и жалость. Это было не сострадание к глупому юноше, а покровительственная усмешка в сторону убогого.

– Он мой сын. Ты не знаешь, полукровка, что такое любовь матери.

В мышцах пленника снова появилась жесткость. Но он лишь улыбнулся, широко и тупоголово. Такая улыбка бывает лишь у блаженных.

– Действительно, я не знаю, – ответил Кичиро, и лицо его вдруг изменилось. Страшный, пробирающий до костей белозубый оскал в обрамлении карминных губ был будто с того света. Изаму словно взглянул в глаза дурного предвестия. Но оно растаяло через мгновение. – Я выполню вашу просьбу. А взамен вы помилуете меня и признаете.

– Если вернешься с лекарством, я назову тебя Серебряным, – в ее голосе вновь была та сила, которая заставила бы даже кого-то вроде наглого пленника замолчать и повиноваться. Императрица подвела этот итог спокойно, как и заключила сделку с ханьё. А затем она отвернулась от присутствующих.

Господин Гензо сделал несколько поспешных шагов к ней, накинул на ее голову белую, непрозрачную вуаль. С неукрывшимся от Изаму трепетом, будто головной убор на невесту надевал. Затем отворил сёдзе в соседней комнате, и появились закрытые носилки. Императрица подала ему руку, и все трое мужчин низко поклонились. Изаму не поднимал глаза до тех пор, пока шаги носильщиков ни стихли.

Господин так и не обернулся к ним. Словно отказывался переводить взгляд и терять ощущение чужого присутствия.

– Изаму, отведи ханьё в покои и сторожи. Пусть помоется и поест. Полукровка под твоей ответственностью.

Если бы Изаму сделал что-то дурное, это было бы достойное наказание за проступок. К счастью, господин Гензо не был настолько мелочным, а слова его были всего лишь приказом.

– Господин, – поклонился Изаму, даже если на него не смотрели. Но именно в этот момент кугэ обернулся.

– Я надеюсь, тебя не пугает открытая вода. И сказки про ханьё.

Изаму поклонился глубже. Его единственный страх был прекрасно известен пронзительным ореховым глазам господина Гензо.

***

Изаму позволил себе отвести взгляд, лишь когда пленник погрузился в горячую воду, откинулся на бортик деревянной кадки. Он следил, как ему и было велено. Следил пристально и самоотверженно. Он мог не спать несколько ночей, ему не требовался продолжительный отдых – он бы выдержал, даже если бы пришлось бдеть несколько дней без перерыва.

Должна была существовать причина, почему Ее Величество Императрица просила об услуге именно ханьё. Любой из ее преданных слуг, лис или айну, счел бы за честь исполнить ее просьбу, служить ей без всякой награды. У нее должен был найтись резон выбрать своим слугой беспринципного полукровку, чуть не спалившего столицу. Может, дело было в том, что Кичиро скрывал свои уши: он был способен плести иллюзии, как настоящий кицунэ. При этом он был не обременен титулом или происхождением, его лица никто не знал, а там, где он был известен, его называли вором и преступником – никто бы и не подумал связать его с императорским двором, случись что непредвиденное. Так что, может, решил Изаму, дело было в этом – может, им требовалось совершить что-то страшное, чтобы добыть лекарство.

Он не знал принца. Удивительное дело! Изаму бывал во дворце, когда сопровождал господина Гензо, чтобы уберечь его от чужих буси, задумай Серебряные или Медные кицунэ покушение. Но Его Высочество ни разу не попал в поле зрения Изаму. Кто-то уверял, что принца нет в столице – что его еще ребенком отправили на материк к западу от Яоху. Кто-то шептался, что принц слишком слаб и болен и все свои дни проводит во внутренних покоях в компании врачей. Другие же болтали, что принц не выносит присутствия других кицунэ, что он бесконечно далек от политики и внутренних дел страны, поэтому предпочитает проводить свои дни в праздности и потехах – мол, его видят в различных домах Ив, в театрах и в чайных. Но все эти домыслы не имели ни одной точки соприкосновения, поэтому Изаму считал, что ни в одном из них нет правды.

Лишь однажды господин Гензо предупредил своего буси, что ему предстоит стать учителем принца в мастерстве боя. Изаму никогда не боялся ответственности, он покорно кивнул, поблагодарил господина за доверие и был готов учить Его Высочество со всей строгостью и отдачей. Хоть и не представлял, как можно учить бою тому, кто не может взять в руки катану. Но на следующее утро, когда взошло солнце, господин передал Изаму записку. В ней принц Акихито извинялся, что не сможет посещать занятия.

– Его Высочество пишет, что приболел. Надеется, что не отнял у меня время. Уроки лучше перенести.

– Уверен, принц скоро поправится.

Возможно, болезнь принца была скоротечной, но услуги Изаму ему так и не понадобились. Письмо пришло в позапрошлую весну, и если это была та же самая хворь, что свалила Акихито тогда, то он боролся с болезнью уже два года. Наверняка, за это время Императрица и ее советник перепробовали все возможное. Наверняка, отчаялись настолько, что Ее Величество решила просить вора. Неудивительно, что она была готова даровать ему и титул и статус.

– Теперь ясно, чего ты такой белый, – голос Кичиро выдернул буси из размышлений. – В этой воде свариться дело нехитрое, вся грязь просто отпадает. Здесь угля столько, что три дома отопить можно.

Кадка действительно стояла на углях – вода в ней не остывала целую ночь. Изаму считал это чем-то обыденным. Кичиро с любопытством рассматривал конструкцию, перегнувшись через бортик.

– А сам-то, – Изаму кивнул в сторону ханьё, не скрытого одеянием. Там, где кожу его не тронуло солнце, тело было белым – того же оттенка, что и у господина Гензо. Руки и лицо Кичиро покрывал загар, – наверняка, он часто прогуливался под полуденным солнцем без зонта, – но он бы сошел через три купания, если бы Кичиро смешал масло цитруса и морскую соль, которыми обычно пользовался Изаму. Впрочем, может, ему бы даже притирок не потребовалось. В нем была кровь кицунэ, и это многое объясняло.

Теперь Изаму понял и проблески манер, и непринужденное остроумие, и проницательность, и то ощущение опасности, что настигло его, когда он стоял лицом к лицу с пленником. Но это все были лишь мгновения: сейчас в длинном, изгибистом силуэте пленника не было утонченной грациозности, лишь мальчишеская неуклюжесть. Он чуть не выпал из кадки, перегнувшись слишком низко, комично расплескал воду, пытаясь удержаться. Спутанные волосы закрыли ему обзор, и Кичиро нырнул обратно в кадку, хлебнув воды. Он жил айну, он был айну, и Изаму почти поверил, что образ жизни и мысли может оказаться сильнее крови и происхождения. Он хотел в это верить – тогда у него самого был бы шанс.

– Чего смотришь? – Кичиро пытался распутать особо упрямый клок. – Жуткий ты, Изаму. На меня даже хозяйка в доме Ив так строго не смотрела.

Изаму решил не спрашивать. Наверняка, такому проходимцу ничего не стоило навести шуму в доме Ив – Кичиро точно был из тех, кто мог провести жизнь за развлечениями. К тому же, любой в Угольном квартале, кому удавалось разбогатеть, был хорошо знаком с удовольствиями квартала Серебряного. Театры, чайные домики, дома Ив, поэтические мастерские, лавки иллюзий – Серебряный квартал, городской до мозга гостей, был богат на развлечения и придумки.

– В том пожаре нет моей вины, – вдруг произнес Кичиро и распутал прядь. Изаму взглянул на него без доверия. – Раз уж ты меня стережешь, то стереги как вора, а не как подлеца. Я не поджигал столицу нарочно. Просто купцы, с которыми вы торгуете, приволокли из Мариды артефакт джиннов-ифритов. Они принесли не гаснущее пламя в деревянную столицу. Винить нужно жадность того, кто сделал этот заказ.

«Оправдывается? Легко же ему это дается».

– Даже если так, не полезь ты туда, пожара бы не случилось.

– Тут ты прав. Обычно у меня не бывает оплошностей, но тот джинн, упрямец, только и мечтал, что вспыхнуть. Он нарочно сделал пламенный артефакт хрупким. Он бы развалился в руках любого, кто его взял. Мне просто не повезло.

– Такое у тебя оправдание? А если бы погибли люди?!

– Значит, погибли бы.

– В тебе ни капли сострадания, ханьё?

– Лучше они, чем императрица.

– Что ты…

– Те купцы ведь везли заказ в императорский дворец. Я не граблю, кого попало – рисковать стоит лишь ради достойной добычи. Я знал, что их товар – дары в Янтарный квартал. Представляешь, как досадно было бы, если бы вспыхнуло там. Можно сказать, я спас Ее Величество.

Кичиро ухмыльнулся самодовольно, будто действительно верил в собственную добродетель.

– Ты украл у императрицы, Кичиро. Но, на твое счастье, теперь твои таланты вора то, что поможет тебе искупить злодеяния. Хоть немного.

– Вряд ли, – беззаботно отозвался пленник, проигнорировав строгость и торжественность тона. Императрица предложила ему искупление, но он, видимо, был слишком увлечен наградой и занят горячей ванной, чтобы заметить его ценность. – Даже если нужно что-то украсть ради благого дела, это все еще кража. Ты уверен, что злодеяние ради жизни принца становится меньшим злом? Может, он, как и мы все, просто смертный. И, преступая закон ради него, мы все еще остаемся преступниками?

Изаму пришлось сжать зубы, чтобы не выплюнуть гадость, подобной тем, что лились изо рта Кичиро. «В разговоре с дураком молчание – добродетель», – любая мудрость в голове Изаму была озвучена голосом господина Гензо.

– Не надо мерить благородного человека меркой подлеца, – отозвался буси. Он не хотел потакать этим распущенным размышлениям. Ханьё мог болтать, что ему вздумается, но Изаму знал, что и слова и мысли имеют вес. Он вырос в столице, и здесь взвешивали даже взгляды. И как бы силен ни был порыв ответить на эти дешевые философствования, это бы только раззадорило пленника.

– Забавный ты, Изаму.

Видимо, Кичиро менял мнения, как змея кожу. Переменчивость его вообще бросалась в глаза: то поил незнакомого больного старика, то ни во что не ставил чужие жизни; то задавал глупые, детские вопросы, то говорил вещи, проницательные и пугающие. Изаму так и не понял до сих пор, какая сторона была правдивой. Или, по крайней мере, чего в ханьё было больше. Он решил не думать об этом слишком усиленно. Возможно, такой была природа полукровки.

Шуршащие, легкие шаги Изаму услышал с самой террасы. И пока служанки отворяли сёдзе, шурша подолами кимоно и распространяя по комнате аппетитные запахи печеной тыквы и тофу, Изаму отвернулся от кадки:

– Вылезай. Ужин подали.

Глава 3

(Кичиро)

«Я мог бы быть лисом».

«Смогу назваться именем своего рода?»

«Ты точно лис, Кичиро».

Обрывки слов, сказанных и затаенных, звенели в голове, не давая уснуть. Кичиро ворочался с одного бока на другой, и от произнесенного делалось противно. От того, чего он попросил у императрицы в обмен на услугу, пахло гнилью выгоды. Не той, что он каждый день находил в Угольном квартале ради выживания, а той, за которой тянулась порочная лисья жадность.

Кичиро возненавидел себя в тот момент, когда повторил за императрицей эти преступные слова, когда прикрылся своим желанием статуса, когда продался за нагретое местечко в Золотом квартале. Пусть это была ложь, чтобы присутствующие ему поверили, чтобы не усомнились: за такие дары вор может выполнить просьбу. Но Кичиро было дурно от мысли, что ему так легко поверили. Что его жадная, беспринципная лисья природа была так щедро написана на его лице, и никто не счел нужным уточнить. Его просто причислили к прочим. А Кичиро тошнило от самой возможности сделаться одним из них; ему претила та схожесть с его родом, которую Ее Величество заметила в его чертах. От самого этого сходства с ними – с ним – Кичиро хотелось бежать на другой конец света, за океан. Туда, где никто бы не сравнил его с серебряными кицунэ, где не было нужды в иллюзиях, где его синие глаза были только его.

Кичиро столько времени провел в Угольном квартале, так сроднился со своей шкурой вора и обманщика, что лиса в нем не осталось. И больше: он с уверенностью мог заявить, что даже грязные, пропащие, мерзкие отродья низших улиц достойнее, честнее и приятнее любого из лисьих кугэ. Ведь он, не поддавшийся своей жадности, не желающий титулов и богатств – он сам лучше лисьих кугэ. Кичиро держался за это осознание в самые трудные времена. Он знал, что пока в нем есть жизнь, он не променяет свою человечность на интриги Золотого квартала. И это было единственным, во что он верил всем сердцем. Эта вера определяла все его существо.

– Я не лис, – рыкнул Кичиро в темноту. Слова его распугали пустоту, и тут же в отместку тяжелая стопа больно пнула его в бедро.

– Заткнись, ханьё, – велел строгий голос Изаму. – Еще даже не рассвет. Хоть сон мне не порти, – буси завозился, перевернулся на бок. До Кичиро вместе с его угрозами долетел и запах масла, которое буси втирал в волосы.

И Кичиро заткнулся. Не в угоду просьбе, а лишь потому, что не должен был этого говорить. Он и так прекрасно знал, кто он есть – он держался за это убеждение все свои прожитые годы, даже если не мог знать наверняка, сколько их прожил. И убежденности его ничто не могло изменить – Кичиро не нуждался в заверениях.

К тому же, он не хотел почем зря раздражать буси. Из всех, кто теперь его окружал, Изаму был самым сносным. Должно быть, потому, что он каждую минуту своей жизни сталкивался с вопросами, которые сам Кичиро уже давно для себя решил. И это позволяло ханьё чувствовать свое превосходство над буси – превосходство старшего, опытного товарища.