Увариум – испытание яростью

Василий Копылов

Увариум – испытание яростью

ГЛАВА 1. ОСКОЛКИ

Леденящий душу женский смех и столб фиолетового пламени – этого должно было хватить, чтобы я проснулся в холодном поту. Но сон цеплялся за меня липкими пальцами, заставляя снова и снова проживать тот миг, когда тёмная фигура поворачивалась, и в её руках вспыхивало нечто ослепительное…

Я дёрнулся, отрывая лоб от холодного стекла. За окном лил летний дождь, и капли, словно слёзы, медленно сползали по стёклам. Казалось, сама природа оплакивала моё позорище, случившееся час назад.

В ушах до сих пор стоял ледяной голос репетитора:

«Сергей Фёдорович, Мария Викторовна… Магический потенциал вашего сына, мягко говоря, стремится к нулю. Умножение предметов – базовое заклинание. Если он не способен на это…»

Он не договорил, лишь развёл руками с таким видом, будто объявлял о неизлечимой болезни.

В гостиной за стеной царила звенящая тишина, которую вдруг разорвал резкий звук – словно что-то тяжёлое и стеклянное швырнули на пол. Я инстинктивно вжался в подоконник.

Дверь в мою комнату с треском распахнулась. На пороге стоял отец. Его лицо было бледным, но по скулам расползались багровые пятна. Галстук он дёрнул с такой силой, что тот треснул по шву.

«Третий за полгода!» – его голос был низким, шипящим, как раскалённый металл, опущенный в воду. Он бросил на туалетный столик щётку для волос – серебряная спинка жалобно звякнула, а зеркало содрогнулось, искажая его ярость. – «Я им золото плачу! А они не могут научить моего сына поднять в воздух клочок бумаги!»

Его зелёные глаза, обычно спокойные, сейчас сверкали, как у загнанного зверя. Он резко обернулся ко мне, и я невольно отпрянул, ударившись спиной о радиатор.

«Всё, хватит нянек. Приду с работы – сам займусь твоим обучением. Посмотрим, что ты там за фокусы выделываешь».

Фраза повисла в воздухе не обещанием, а приговором. Он развернулся и вышел, тяжёлые шаги его потонули в скрипе паркета.

Мне нужно было куда-то деться. Выскользнув из комнаты, я на ходу скомкал из старой газеты самолётик и, добежав до лестницы, швырнул его через перила. Бумажный клинок плавно спланировал вниз и приземлился аккурат у полированных туфель отца, как раз надевавшего пальто.

Он замолчал на полуслове, разговаривая с мамой. Нагнулся, поднял самолётик, развернул. Лицо его стало каменным.

«Посмотри, Мария, – сказал он ледяным тоном, от которого кровь стыла в жилах. – Во что твой сын превратил буклет “Увариума”».

На листе от дорогого глянцевого буклета остался мой неуклюжий самолётик. Мама, стоявшая на пороге кухни в фартуке, лишь растерянно улыбнулась.

«Серёж, ну это же просто бумага…»

«Там был вложен тест! – голос отца взорвался, снова сорвавшись на крик. Он тыкал пальцем в смятый лист. – Пробный тест для поступления! А ты его… ты его изгадил!»

Он достал из внутреннего кармана пиджака потрёпанный буклет. На обложке высилась «Чёрная гора» Увариума – увенчанная шпилями, похожими на застывшие молнии. Он провёл пальцем по выгравированному гербу: паук, кот и русалка, сплетённые в единое целое.

«Там учатся лучшие. Из наших стен вышли президенты Федерации, создатели величайших артефактов… – он посмотрел на меня с таким отвращением, что я почувствовал себя грязью. – А мой наследник не может сложить из бумаги самолёт, не испортив при этом своё будущее!»

Я опустил глаза, пытаясь вспомнить, что было в буклете. Разве в одном листе бумаги может поместиться ещё и тест? Это была ловушка.

«Серёжа, ну что ты так разорался? – мама подошла ко мне, запахом свежего хлеба и корицы от неё пахло уютом и защитой. – Он, наверное, не знал. Да, Вася?»

Я быстро, как марионетка, кивнул.

«Вот тест, – она мягко, но настойчиво вынула буклет из рук отца и протянула мне чистый, ровный лист. – Все в нашей семье оканчивали “Увариум”. Твой прадед, кстати, был на Филис. Это очень почётно».

«Все мои прапрадеды, – не сдержался я, – а твои предки, мам, разве не из простой семьи? Безродные маги?»

Это была низость. Я знал, что это больное место для отца, выходца из древнего, но обедневшего рода.

На бледном лице отца снова выступили красные пятна. Казалось, сейчас лопнут сосуды в его глазах.

«Тебе пора браться за ум, а не за остроумие! Пока ты витаешь в облаках, твои сверстники уже воду в лёд превращают и предметы множат! Хоть бы столовые ложки! – Он с остервенением швырнул в свою кожаную сумку несколько ручек и магический кодекс. – Вчера мой коллега хвастался, что его сын сотворил несколько вилок! Я аж вспотеть успел от стыда, пока он это рассказывал!»

Отчаяние и злоба подступили к горлу комом.

«А почему тогда он сервис тебе не подарил? – выпалил я. – Может, у него тоже только вилки и получились?»

Воцарилась тишина, настолько густая, что в ушах зазвенело. Отец замер, повернувшись ко мне спиной. Он медленно, очень медленно выпрямился.

«Увидимся вечером, дорогая, – вдруг совершенно обыденно, почти ласково сказал он маме, поцеловал её в щёку и, не глядя на меня, вышел, на ходу натягивая чёрное пальто.»

Дверь захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба.

Я остался стоять в прихожей, один, с непослушным, тускло светящимся учебным кольцом на пальце и с одной-единственной мыслью, отбивающей такт в такт бешено стучащему сердцу:

«Приду с работы – сам займусь твоим обучением».

А за окном, как назло, выглянуло солнце, предательски сверкая на лужах, оставленных дождём.

ГЛАВА 2. БУМАЖНЫЕ ПТИЦЫ И СТАЛЬНЫЕ КОГТИ

Дверь в мою комнату я захлопнул с такой силой, что со стены упала рамка с фото – мы с родителями в Геленджике, два года назад, все улыбаемся. Стекло звонко треснуло, паутиной расходясь по нашим застывшим лицам. Мне было всё равно.

Я рухнул на кровать, зарывшись лицом в одеяло, которое ещё пахло прежним домом – тем, где отец не смотрел на меня как на чужого. Горькие слёзы текли по вискам, заливаясь в уши. Я не пытался их сдержать.

За дверью послышались осторожные шаги.

«Вася?» – голос мамы прозвучал приглушённо. «Открой, дорогой. Поговорим».

Я не ответил. Притворился, что меня нет. Сквозь шум в ушах уловил её тихий вздох – шаги затихли.

Лежать стало невыносимо. Я вскочил и начал метаться по комнате, как зверь в клетке. Взгляд упал на плакат, который отец приклеил вечным магическим клеем – «Кафедры Увариума». Сколько ни пытался отодрать, чтобы повесить постер с Элли, моей любимой поп-певицей, – ничего не получалось. Он висел как напоминание о долге, который я не выполню.

Три символа. Три пути, закрытых для меня.

Хинид: фиолетовый круг в серебряной паутине, с чёрным пауком в центре. «Прозрение и исцеление». Отец говорил, с этого факультета вышли знаменитые предсказатели и целители – та же Баба Яга, на деле Агата Гиблая. Меня это не интересовало. Ясновидящих многие недолюбливают – считают шарлатанами, ворующими мысли.

Филис: оранжевый квадрат с хмурой мордой кота-манула с жёлтыми глазами. «Самые умные и смекалистые».

«Хитрые», – поправил мысленно. Мама рассказывала, как отец с другом на первом курсе смастерили петарду из пыльцы феи и чешуи дракона, устроив взрыв и отменив уроки. Оба выбились в люди. А я даже петарду не соберу.

Монтей: кафедра справедливости, только для девушек. Серебряный, треугольный щит с чешуйчатым хвостом русалки.

«Хоть за это не переживать», – подумал с горькой усмешкой. Будущие судьи и стратеги: княгиня Ольга, Анастасия Слуцкая, Марфа Борецкая – сильные, непоколебимые. Можно дышать ровно.

Нервным жестом дёрнул учебное кольцо – оно застряло, тускло светясь и вибрируя, словно насмехаясь. Прежний учитель говорил, дело в нехватке силы, в «непробуждённом канале». Но родители слышать об этом не желали: в нашей семье нет «непробуждённых» – только лентяи и бездари.

Вечером мама позвала ужинать. Отец задерживался. Она поглядывала на часы всё тревожнее, пальцы нервно перебирали край скатерти. Она всегда меня поддерживала. Если провалю тест – дорога в обычную школу, к обычным людям. Позор для Тумановых.

«Наверное, опять пробка на МКАДе», – вздохнула она, взмахом включив телевизор.

Новости скучные, пока экран не вспыхнул красным – экстренное включение. Диктор, сохраняя спокойствие, сообщал о смерче на съезде с МКАДа в северной Москве. Кадры хаотичные: перевёрнутые машины, пыль, паника. Спасатели не пробивались.

Мама вскочила, чашка с чаем опрокинулась, оставив тёмное пятно на скатерти.

«Сиди дома», – сказала она, натягивая плащ, который сам подлетел. «Я еду за папой».

Сердце упало в пятки.

«Один дома? Нет, я с тобой!»

Она не спорила, лишь кивнула – в глазах не строгость, а холодная решимость.

«Собирайся. Быстро».

Мама работала в Федерации магии, в отделе погодных аномалий. Но этот смерч возник из ниоткуда – ни циклона, ни всплеска. Как будто кто-то устроил хаос намеренно.

Мы примчались через тридцать минут. Картина пугающая: машины брошены, двери распахнуты, люди в укрытиях. Ветер выл, кружа обломки. В центре – гигантский чёрный столб, упирающийся в тучи.

Мама выскочила, игнорируя дождь. Подняла руки, прошептала заклинание. Сапфир на кольце вспыхнул алым – смерч рассеялся с тихим вздохом, как лопнувшая струна. Ветер стих, тишина звенела.

«Ничего страшного, дорогой», – спокойно сказала она, подхватывая отца из помятой машины. «Сейчас домой. Всё позади».

Со лба отца скатилась капля крови. Он в сознании, но взгляд мутный. Я выбежал помочь.

«Мама, сзади!» – закричал я.

Она рванулась в сторону. Машина пронеслась в сантиметре от головы, врезалась в фургон – взрыв. Волна отшвырнула меня на асфальт.

В глазах потемнело. Поднялся, отплёвываясь от крови и гари. Машины горели в кольце фиолетового пламени – без дыма, только жар.

Через ад шла тёмная фигура. Пламя расступалось, как псы.

Сердце заколотилось – та из кошмара.

«Вот мы и встретились, сестрёнка», – голос обволакивающий, сладкий яд.

Пальцы, чёрные от гари, впились в капот – оторвала, как фольгу. Швырнула в маму.

Та, дыша тяжело, со ссадиной на руке, взмахнула – капот остановился, полетел обратно. Мама кричала от боли, но не отступала, лицо в ярости.

Анна склонила голову, как хищная птица.

«Ни крестин… ни чаепитий…» – протянула. «Скажи, сестричка, я для тебя всего лишь тень? Недостойное пятно на репутации?»

Пальцы впились в металл – машина смялась в гармошку.

«Анна, а кто тебе мешал прийти?» – мама откашлялась, заслоняя отца, приходившего в себя. «Зачем ты здесь?»

«Твой муж украл у меня кое-что дорогое. После уговоров не признался, где спрятал. Теперь отдыхает».

С издёвкой она рванула горящий автомобиль на маму.

«Вася, беги!» – крикнула мама, ощутив меня. Обломки взлетели – барьер.

Анна обернулась.

«Я знаю, где ты, крысёныш».

Легковушка сменила траекторию – на меня.

«Ах да, забыла познакомиться. Зови тётя Анна», – голос как материнский, с безумием. «А ты, сестра, погоди. Сначала мальчика, потом тебя».

Она прыгала по крышам, швыряя всё под руку. Я уворачивался, падал, вставал. Заклинания бесполезны против этой силы. В тринадцать лет – ничто. Кольцо вибрировало, сводя зубы.

Отвлёкся на родителей – рёв, ссадина на щеке. Лежал на спине, надо мной – тётка, направив обе руки в мою сторону.

Фиолетовое пламя струёй ударило в меня. Хохот и плач смешались воедино.

Ты… Не понимая страха в глазах мамы, я посмотрел на руки – они были такими же чёрными, как руки Анны.

«Тссс», – пальцы Анны прикрыли оскал. «Пусть родители поспят. Им несладко».

Молния к маме – в сантиметре. По лицу матери текли слёзы. Во мне вскипела ярость.

«Ты должен», «не сможешь».

Закричав от невыносимой обжигающей боли, фиолетовый огонь вокруг впитался и вышел из меня оглушительным хлопком, земля содрогнулась. Волна – потоком жара – отшвырнула Анну в пропасть.

Побежал к родителям. Мама обняла одной рукой, другой – зеркальце, и мы исчезли, оставив огонь, дым, эхо безумия.

Так жизнь перевернулась. Я не знал – настоящее путешествие только начинается.

ГЛАВА 3. МЕЗОРИУМ

Сознание возвращалось обрывками, как сигнал плохой связи. Пахло антисептиком и озоном – запах магического лечения. Я лежал на чём-то жёстком, укрытый до подбородка шершавым одеялом. Сквозь сон я слышал тихие голоса.

– …стабилизирован, но магическая кома – штука сложная. Нервные каналы перегружены…

– …сделайте всё возможное, Сергей Фёдорович…

– Он… он спас нас…

Последний голос был мамин. Он звучал хрипло, без привычной твёрдости. Я попытался открыть глаза, но веки были свинцовыми. Мир снова уплыл во тьму.

Очнулся я уже в палате. Белые стены, белый потолок, тихий гул прибора. Я повернул голову и увидел маму. Она сидела на стуле у моей кровати, уставившись в одну точку. В её руках был рассыпавшийся на мелкие фрагменты кулон – всё, что от него осталось. Она не плакала. Она выглядела опустошённой, будто кто-то выжег её изнутри.

– Мам… – моё горло было пересохшим, голос – чужим скрипом.

Она вздрогнула, встрепенулась, и на её лице на мгновение мелькнуло привычное, материнское выражение.

– Ты очнулся. Слава богам. – Она взяла мою руку. Её пальцы были холодными. – Не двигайся. Всё хорошо.

Это была ложь. И мы оба это знали.

Потом были допросы. Вернее, беседы со Стражами Федерации. Двое людей в строгих серых мундирах задавали одни и те же вопросы снова и снова.

– Кто эта женщина, Мария Викторовна?

– Вы уверены, что не знакомы с ней?

– Что она имела в виду, говоря о «краже»?

Мама сжимала мою руку так крепко, что кости хрустели. Её лицо было каменной маской.

– Я не знаю, – повторяла она безжизненным голосом. – Она, должно быть, сумасшедшая. Я никогда не видела её раньше.

Она лгала. Я видел неподдельный страх в её глазах, когда та женщина назвала её «сестрёнкой». Но тогда, в палате «Мезориума», я ещё не понимал всего масштаба этой лжи. Я лишь чувствовал, как между нами вырастает невидимая стена из её молчания.

Отца перевели в окружную больницу Федерации чародеев – специализированное учреждение, куда не пускали даже нас. «Там лечат самых тяжёлых», – сказал врач-гном, едва достававший мне до пояса. Его имя было Борислав, и борода у него была заплетена в замысловатые косы.

– Магическая кома, мальчик, – говорил он, поправляя очки, – это не просто сон. Это… сбой в самой ткани астрального тела. Его стабилизировали, но пробуждение – дело времени. И воли.

«Мезориум» оказался не таким, как я представлял больницу. Вместо лифтов – парящие мраморные платформы, мягко скользящие по этажам. Стены были увиты живыми растениями, которые тихо шелестели листьями и источали лёгкий успокаивающий аромат. Это место одновременно пугало и завораживало.

Однажды меня пустили к отцу. Он лежал за стеклянной стеной в стерильной палате, неподвижный, как изваяние. Над ним в воздухе кружили три светящихся шара – стабилизаторы, питавшие его магическое поле. Я прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение в его лице.

И вдруг один из шаров мигнул. Не предупреждающе, а странно, прерывисто. И в искажённом стеклянном отражении я увидел… её.

Искажённое кривизной стекла лицо Анны ухмыльнулось мне. Оно было прозрачным, как дымка, но её глаза горели знакомым фиолетовым огнём.

Я отпрянул, сердце заколотилось. Когда я снова посмотрел на стекло, там был только я – бледный, испуганный, с синяками под глазами. Это была галлюцинация. Должна была быть. Но холодный пот на спине говорил об обратном.

Следующие недели слились в одно серое, тоскливое пятно. Врачи лишь разводили руками. Мама стала пропадать на работе, а её лицо с каждым днём становилось всё более замкнутым. А потом к нам начала приходить бабушка по маминой линии – Рита Емельяновна.

Она была глотком свежего воздуха в этом удушливом мире больниц и молчания. Невысокая, жилистая, с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и пронзительными голубыми глазами, которые видели всё насквозь. В молодости она объездила полсвета, обожала бескрайний океан и постоянно о нём рассказывала. А ещё она учила меня готовить. Её фирменные макароны по-флотски, с идеально обжаренным фаршем и щепоткой какой-то особой приправы, стали для меня главным утешением.

Из-за огромных счетов за лечение и потерю работы мамой (ей пришлось уйти, чтобы ухаживать за отцом) нам пришлось переехать к бабушке – в маленькую однокомнатную хрущёвку в Выхино. Комнатка была заставлена бабушкиными сувенирами со всего мира, пахло старыми книгами, травами и тем самым океаном, который я никогда не видел.

– Как дела с учёбой, дорогой? – как-то раз спросила она, пока мы чистили картошку.

– Потихоньку учу лигвамагию, – соврал я, глядя на свои руки. Мама строго-настрого запретила мне рассказывать бабушке о нападении. Мы списали всё на автокатастрофу.

Но скрывать правду становилось всё труднее. Всплеск магической энергии, что был во мне в тот день на шоссе, иссяк, словно его и не было. Я снова стал тем самым Василием Тумановым – магическим нулём. И в один из вечеров, когда я в отчаянии пытался сдвинуть с места чайную ложку, учебное кольцо на моём пальце с тихим, печальным звоном треснуло. Прежде чем осколки упали на пол, они превратились в мелкую серебристую пыль.

Я замер, глядя на неё. Учебные кольца не ломаются. Никогда. Они просто перестают работать, если у хозяина нет сил. Но рассыпаться в пыль… Это провал.

Теперь мне приходилось скрывать не только правду об отце, но и свою полную, окончательную беспомощность.

В один из таких вечеров, после бабушкиных макарон, мы с ней дремали перед телевизором. Бабушка – на диване, я – в старом бабушкином кресле. Я мыл посуду на кухне, с тоской пытаясь сдвинуть силой мысли чайную ложку. Безуспешно. Я уже почти смирился. Как говорил отец, всё, что делается легко, на самом деле достигнуто огромным трудом. А я, видимо, не трудился вовсе.

Я не заметил, как в окно постучали. Подумал – голубь. Но стук повторился – настойчивый, ритмичный, слишком разумный, чтобы быть птичьим.

Я обернулся.

За стеклом, вверх тормашками, висел худощавый мужчина в клетчатом жёлто-белом костюме. Его карие курчавые волосы торчали во все стороны, как одуванчик, а лицо расплывалось в самой беззаботной улыбке, которую я видел за последние месяцы.

– Бабушка! – я вскрикнул от неожиданности.

Рита Емельяновна вздрогнула и вбежала на кухню. Увидев висящего человека, она замерла, а потом рассмеялась.

– Егор Иванович? Ну и как тебя угораздило?

– С гравитационным заклинанием переборщил, – беззаботно парировал мужчина, словно висеть на пятом этаже вниз головой было в порядке вещей. – Боюсь я ваших лифтов-коробочек. Так и разбиться недолго!

Мы с бабушкой кое-как втащили его на кухню. Он оказался на удивление лёгким.

– А если люди тебя увидят? – беспокоилась бабушка, наливая чай. – Нас с Васей потом по инстанциям затаскают!

– Не увидят, – успокоил её Егор Иванович, отряхивая свой нелепый костюм. – Федерация строго следит за конфиденциальностью. Люди не должны знать о нашем существовании. Простой обманной чарой обошёлся.

Я молча пожал его потную, но тёплую ладонь.

– Ты, наверное, гадаешь, зачем я пожаловал? – преподаватель пристально посмотрел на меня, и в его глазах плясали озорные огоньки.

Я пожал плечами, чувствуя, как внутри всё сжимается:

– Решил навестить бабушку? Или маму?

– Не может быть… с папой что-то случилось? – дрогнувшим голосом выпалил я.

– Нет-нет, с отцом всё без изменений, – поспешно ответил Егор Иванович и достал из внутреннего кармана пиджака нарядный белый свиток, перевязанный лентой цветов трёх кафедр – фиолетовой, оранжевой и серебряной.

Я сглотнул, готовясь к худшему. Уведомление о том, что меня не приняли в академию?

Егор Иванович с торжественным видом развернул свиток и начал зачитывать:

– «Здравствуйте, Василий Сергеевич Туманов! Рады сообщить, что Вы зачислены в первый класс магической академии “Увариум”. Ваши вступительные испытания были высоко оценены приёмной комиссией…»

Я онемел. Сидел, не шелохнувшись, словно воды в рот набрал. В голове гудело одно: «Я ведь не отправлял никакой тест».

А бабушка с Егором Ивановичем уже плясали от радости по старому красному ковру.

– Я знала, Егорка! Знала, что мой внук поступит! – ликовала бабушка. – Ирина была одной из лучших на нашем потоке, надеюсь, сын не подкачает. А уж про Льва я молчу – лучший дуэлянт по пин-болу!

– Ура, я так рад, – выдавил я наигранно-восторженным тоном, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

Вечером домой вернулась мама с тортом. Весь её бывший отдел, видимо, уже знал о моём «успехе». Пока я ел кусок шоколадного торта «Прага», в голове крутилась лишь одна мысль: я ведь не отправлял никакой тест. Всё помнилось сквозь туман того ужасного дня, но я был уверен – я даже не дописал его.

Проводив Егора Ивановича (тот, кстати, ушёл через дверь, пообещав «не искушать судьбу»), мама тронула меня за нос:

– Не вешай нос. Завтра выходной, едем за покупками. Целый день вместе.

Я бы обычно промычал что-то неодобрительное, но, увидев на её лице первую за долгое время улыбку – хрупкую, вымученную, но настоящую, – лишь кивнул. Сейчас важно было держаться. Ради неё.

Я быстро заснул на раскладном кресле, впервые представляя себе академию не как приговор, а как начало чего-то нового. И пусть это «новое» было окутано ложью и тайнами, оно было лучше неподвижного кошмара, в котором мы застряли.

Но в ту ночь мне снова приснилась Анна. Она стояла по ту сторону стекла, как тогда в больнице, и беззвучно смеялась, глядя, как я надеваю новую, ещё не купленную форму «Увариума». Её губы сложились в одно-единственное слово:

«Скоро».

ГЛАВА 4. ТЕЛЕЗЕРКАЛО

Семь утра. Я ненавидел просыпаться так рано. В памяти всплыли потрескавшиеся стены старой школы, скрип парт и тихий смех за спиной, когда я замирал у доски. Изгой. Казалось, тот мир навсегда позади.

В мае родители забрали мои документы. Отец тогда хлопнул дверью машины:

«В следующем году – академия!»

Я не поверил. Не верил до сих пор, сидя на краю раскладного кресла и глядя в серое бабушкино окно.

Я так и не признался маме, что не отправлял тест в «Увариум». Пусть думает, что её сын – не полный неудачник.

После завтрака мама достала с полки странное зеркальце в потёртой оправе с потускневшими рунами.

«Поедем без машины», – сказала она, и в глазах вспыхнул тот самый стальной блеск, что был в день нападения.

«На метро?»

«Нет. То место скрыто от посторонних глаз».

Она протянула зеркальце. Его поверхность была тёмной и жидкой, словно ртуть.

«Коснись – и поймёшь».

Я прикоснулся к холодной поверхности. Мир провалился. Меня подхватил и закрутил вихрь из блестящих осколков, отражений, мелькавших с невероятной скоростью. Ветер выл в ушах, вырывая из груди воздух. Я не успел даже сгруппироваться, как с глухим стуком приземлился на холодный мраморный пол. Воздух перехватило – не от боли, а от восторга и неожиданности.

Мама материализовалась рядом, как будто вышла из-за невидимого угла.

«Для первого раза неплохо. Главное – думать о месте назначения».

Мы стояли в огромном зале, похожем на вокзал. Вдоль стен висели ряды огромных зеркал в тяжёлых рамах. Они дышали: на поверхностях оседал лёгкий пар, а в глубине мелькали тени – отголоски путешественников. Из них то и дело выходили люди в дорожных плащах. У выхода светилось табло с названиями планов и измерений, а члены Черноморского патруля досматривали багаж. Высоченные окна пропускали лучи солнца, отражаясь в отполированном мраморе.

«Почему мы не воспользовались нашим зеркалом?» – спросил я.

«Зеркала вокзала – для больших расстояний, под контролем Федерации. А это – самодельное. Бабушка сделала его втайне. Работает только в черте города».

Безымянная улица оказалась в двух шагах. За поворотом на нас обрушился шум толпы. Причудливые дома росли сами по себе: один с фасадом из живых орхидей, другой с балконами-раковинами. Вывески манили: яркие и вырви глазные!

Мы закупились канцелярией в «Летописце»: тетради с моргающими существами, ручки с чёрной пастой. В «Арахне» мне подобрали форму – чёрный костюм и плащ со странными белыми разводами, которые должны были меняться с настроением. Выглядело как одежда приговорённого.

В «бабулиной лавке», среди банок с заспиртованными тварями, взяли крылья летучей мыши и кристалл горного ядра «для концентрации». Я уже валился с ног, когда мама ахнула, глядя в список.

«Кольцо! Мы забыли о самом главном!»

Магазинчик «Соколовский шик» притулился в глухом переулке. На дубовой двери болталась кривая табличка: «Всё продано». Буквы были выжжены так яростно, что дерево почернело.