Эхо 13. Род, Которого нет. Том 5

– Да, господин, – кивнул он. – Это действительно очень хороший отель. Я уже проверил. Попасть туда сложно: по отзывам, люди ждут своей очереди по несколько лет, даже на несезон. Даже в феврале, например, когда погода считается не самой подходящей для пляжа.

Он листнул дальше.

– А вам достался пик сезона, – продолжил он спокойно. – Лучшее время по климату: комфортная жара, тёплое море, нет сезона дождей. Вам действительно повезло.

– Хочешь поехать с нами? – спросил я, глядя на него поверх буклетов. – Тут, кстати, одна лишняя путёвка.

Он на секунду задумался – по-настоящему, не для вида:

– Я могу дать ответ чуть позже?

Меня это даже позабавило.

Я почему-то всегда подсознательно считал, что для сына Императора нет понятия «нельзя», «неудобно» или «нужно спрашивать». Но вспомнив, как его буквально прятали от всего мира, как он живёт в тени, а не на первых страницах, пришлось признать: ему, возможно, сложнее, чем многим другим.

И да, для парня лет двадцати пяти перспектива выбраться в такой отпуск выглядела более чем заманчиво.

– Хорошо, – кивнул я. – Не против. Но ответ, сам понимаешь, нужен быстро. У нас всего два дня на сборы.

– Да, мой господин, я всё прекрасно понимаю, – спокойно ответил он. – Сейчас я пойду будить Злату и других ваших жён и сообщать, что им нужно собираться. Двух дней им, конечно, будет мало, но… я уже начал заказывать некоторые необходимые вещи.

– Разумеется, – хмыкнул я. – Тогда заодно закажи мне плавки. Почему-то я могу предположить что у меня их нет.

– Уже, – коротко отозвался он.

Иногда меня искренне удивляло, как он всё это делает. Я тоже не считал себя глупым: умел планировать, просчитывать варианты, распределять задачи. Но у Дориана это было выведено на какой-то совсем другой уровень. Словно под любую возможную ситуацию у него уже были заготовлены списки покупок, контакты, схемы действий и три запасных варианта на случай форс-мажора.

Будь моя задача, условно, слетать на Марс – я почти не сомневался, что через пару минут после обсуждения он уже просматривал бы каталоги скафандров, договаривался о поставке баллонов с воздухом и искал подрядчиков на постройку космолёта.

Всё так же спокойно, буднично и без единого лишнего жеста.

Очень, очень интересный молодой человек.

Дориан уже практически дошёл до двери, когда всё-таки остановился, чуть повернул голову и уточнил:

– Что-то ещё будет нужно, кроме плавок?

Я на секунду задумался, потом усмехнулся и пожал плечами.

– Да я, если честно, даже не знаю. Мы же едем в отель, где есть всё. Я почти уверен, что там и плавки при желании выдадут. У них по перечню опций – огромный выбор: пляжные костюмы, полотенца, всякие надувные штуки для отдыха и в море, и в бассейнах, доставка всего этого прямо к лежакам… Что мне там ещё может потребоваться?

Он коротко кивнул.

– Я понял. Я уже посмотрел, там и вправду большой спектр услуг, – спокойно ответил он.

– Ну вот и отлично. Тогда, можешь быть свободен. А я… дальше буду просыпаться и пойду попью кофе, – сказал я, откидываясь на подушку.

– Да, хорошо, господин, – он чуть склонил голову и уже взялся за ручку двери.

И тут я вспомнил ещё один момент:

– Подожди. Этот конверт… он в каких подарках лежал? Среди наших, официальных? Или в зоне для тайных подарков?

Дориан чуть развернулся ко мне корпусом, уточняюще приподнял бровь – и ответил без паузы:

– В месте для тайных подарков, господин.

Я кивнул. Ответ был ожидаемым, но вопрос я всё равно обязан был задать. Он вышел, дверь тихо закрылась, и я остался один на один со своими мыслями.

Я поднялся с кровати, немного размял плечи и начал свою привычную утреннюю процедуру. Пара простых упражнений – лёгкая разминка, зарядка. Мышцам это уже почти не нужно, организм и так держится в идеальном тонусе, но какой-то утренний ритуал должен быть. Иначе день ощущается… неправильным.

После зарядки – в душ. Тёплая вода стекала по коже, а в голове всё крутилась одна и та же мысль:

«Кому, чёрт возьми, понадобилось отправлять меня в отпуск вот так?»

Печать на конверте до сих пор стояла перед глазами. Слишком мощная, слишком сложная, с такой серьёзной защитой, что при попытке вскрыть её кем-то другим срабатывало одно – смерть. Без вариантов, без шанса на спасение. Я по структуре видел: это не пугание для вида, это реальный боевой контур.

Нет, понятно, что в любом аристократическом доме никто из персонала не полезет вскрывать письмо, адресованное главе. Сначала спросят, потом ещё раз спросят, а потом принесут лично в руки. Но всё равно это выглядело странно. Слишком много силы, слишком жёсткая защита – для обычной путёвки, даже если вылет через два дня и опоздать нельзя.

От этого ощущения никуда не деться: меня целенаправленно куда-то ведут.

«Ладно. Даже если ведут – куда? На море? Отдыхать?»

Я усмехнулся. На море я был очень давно.

В прошлой жизни последние годы прошли в лабораториях и офисах: планирование, создание, изучение, разработка, бесконечные задачи, а не отпуск. Там отдых всегда был чем-то, что можно отложить «на потом». Здесь «потом» наконец упёрлось в конкретные даты и билеты.

«Поэтому… можно себе позволить и отпуск», – решил я, вытираясь полотенцем.

Вместо того чтобы сразу выскочить из комнаты, я на пару секунд задержался у окна и поймал себя на ещё одной мысли: как только я сейчас выйду в коридор, в доме начнётся великий и страшный хаос. Практически локальный апокалипсис.

Три женщины, которые очень любят хорошо выглядеть, получили ровно два дня, чтобы собраться в крутой отель. И это три женщины, для которых я теперь официально муж – то есть они поедут не просто отдыхать, а ещё и с явным намерением соблазнять этого самого мужа всеми возможными интересными нарядами. Я почему-то был уверен, что текущий гардероб не удовлетворит никого из них.

Я усмехнулся.

«Сомневаюсь, что у них есть четырнадцать купальников. А уж двадцать восемь – по два на день – тем более. Хотя… зная их, скоро будет и четырнадцать, и двадцать восемь.»

Дамы, они же такие дамы.

А мне, по-хорошему, хватит плавок, может еще и шорт. Мне не нужно двадцать восемь плавок. Мне, если честно, и одних хватит на весь отпуск. Максимум – ещё одни на всякий случай, но точно не «капсула из тридцати наборов», как это любят маркетологи.

«Кстати… надо было попросить Дориана, чтобы он сразу заказал мне шорты», – подумал я, уже натягивая одежду.

«Да ладно. В крайнем случае купим на месте. Не верю, что в таком отеле нельзя купить нормальные шорты.»

Я на секунду остановился у двери и усмехнулся уже в полный голос.

Хотя, зная Дориана, я почти не сомневался: пока я тут разминаюсь, думаю и собираюсь пить кофе, он уже успел открыть десяток закладок, подобрать мне плавки, шорты, сандалии и ещё пару вещей, о которых я даже не успел подумать.

Такой он уж человек.

«Ну, что ж, пора поднимать дружину по боевой тревоге и выдвигаться в Красноярск за покупками.»

Интерлюдия 1 – Яков

Я подошёл к двери своего старого знакомого. Прекрасно понимал: он может отвергнуть меня и просто послать. Но вариантов особо не было. Мне нужно было возвращать свои позиции и возвращать доступ к магическому счёту. Без магии в моём мире – в этом мире – сложно.

Момент я подобрал идеально. Он был дома. Я знал это наверняка. Григор вообще не любил жёсткий график, но, несмотря на свой статус судьи, умел выстраивать время так, что большую его часть проводил здесь. Не в хабах, не на заседаниях, а именно дома. И наши отношения были достаточно хорошими, чтобы я рискнул прийти без предварительных договорённостей.

Дом встретил меня тишиной. Двухэтажный особняк у дороги – не поместье, не резиденция, а просто дом. Аккуратный, ухоженный, без показной роскоши. Справа и слева – сад. Небольшой, всего несколько соток, но за ними явно ухаживали. Кусты, деревья, цветы – не для статуса, а для себя. Григор всегда любил такие вещи. Красоту без свидетелей.

Я не удивился, когда он открыл дверь за два шага до того, как я успел подойти. Он всегда чувствовал приближение тех, кого знал слишком давно.

– И как тебя называть? Яков?

– Да, – ответил я. – Давай так. Так будет лучше.

Он стоял в дверном проёме, и я на секунду задержал взгляд. Григор был из тех редких случаев, когда человек сознательно не выбирал внешность юноши. Он предпочитал возраст. Нормальный, человеческий. Где-то между тридцатью пятью и сорока – по тем меркам, к которым привыкли смертные.

Крупный, под два метра ростом, широкий в плечах. Он всегда любил бой, и хоть само тело в нашем случае давно ничего не решало, привычка оставалась. В чём-то он напоминал Максима Романовича – той же массивностью, той же уверенностью в движениях. Только Максим был более собранным, коротко стриженным, а Григор носил длинные волосы. И ему нравилась седина. Он специально оставлял этот цвет, хотя мог выглядеть как угодно. Седые пряди добавляли ему возраста, подчёркивали опыт.

Одет он был по-домашнему: мягкий, пушистый халат, большой, словно он не собирался сегодня никуда выходить. Коричневые тапочки. Никакой показной силы, никакого пафоса – только дом и человек, который в нём живёт.

Он развёл руками, приглашая обняться. Просто жест старого знакомого. Я подошёл и не стал отказываться. Мы были знакомы давно. Очень давно. В какой-то мере я мог бы даже сказать, что он был моим учителем.

– Давай не будем стоять на пороге, – сказал он. – Проходи, Яков. Рассказывай.

Он посмотрел на меня внимательно, чуть прищурившись.

– Зачем тебе нужна моя амнистия?

Проходя в дом, я сразу поймал это странное ощущение: всё на месте. Не «похоже», а именно на месте, будто я вышел на минуту и вернулся. Та же ваза, те же фотографии в рамках, тот же порядок – до смешного точный. Даже угол падения света по стенам показался знакомым. Словно не прошло ни тысячи лет. Словно не было этих провалов и пустот между мирами.

Я видел это уже однажды – полторы тысячи лет назад, когда мне удалось сорваться сюда на короткий срок. Тогда я тоже подумал, что время над этим домом не работает так, как должно. Сейчас ощущение вернулось, и от этого внутри неприятно сжалось: когда всё вокруг “как было”, легче поверить, что ты ничего не сломал, и амнистия мне сейчас не нужна.

Я хотел начать говорить сразу, с порога. Я даже сделал шаг вперёд слишком быстро, как человек, который пришёл с оправданием и боится, что ему не дадут договорить. Но он не подхватил. Не помог. Не подкинул ни одного слова. Просто смотрел и молчал, давая мне самому выбрать первую фразу.

А я завис.

Я столько раз прокручивал эту встречу, столько раз представлял, как начну, какими словами выстрою всё “правильно”, что в реальности язык стал тяжёлым. И стыд встал поперёк горла раньше, чем мысли.

Он предупреждал меня. Давно. Не один раз. Предупреждал не угрозами – спокойной уверенностью человека, который слишком хорошо знает меня и слишком хорошо знает цену моим “изысканиям”. Моим поискам. Моей привычке лезть туда, где тайн больше, чем воздуха, и где тебя, в конце концов, перестают отличать от твоей же цели.

Он жестом пригласил в гостиную.

Я шёл рядом с ним, шаг в шаг, и почувствовал, как тело само вспоминает маршрут. Я даже не смотрел под ноги – и всё равно пришёл точно туда, куда надо. Сел на диван и, не подумав, опустился на то же место, куда садился всегда. Как будто этим жестом я пытался доказать: “Я свой. Я не чужой. Я всё ещё тот”.

Он не сел сразу. Остановился напротив, чуть сбоку, чтобы видеть меня целиком. Выдержал паузу – ровно столько, чтобы я снова попытался заговорить и снова не смог.

– Ладно, – сказал он наконец. – Упрощу тебе задачу. Я готов дать тебе амнистию. Но объясни мне, зачем ребёнок?

Я понял, о чём он. Понял мгновенно. И всё равно сделал вид, что не понял. Старый рефлекс: выиграть секунду, выиграть воздух.

– Ты про кого?

Он не принял игру. Даже бровью не повёл.

– Про девочку, которая является твоей дочкой.

Слова легли тяжело. Без обвинительного тона, без нажима, но от этого стало только хуже.

– Зачем ты нарушил своё обещание? – продолжил он так же ровно. – Ты же обещал, что не будешь делать так.

Внутри всё сжалось. Вспоминать было тяжело, и не хотелось. Не потому что “больно”, а потому что в этом воспоминании я выглядел так, как сам себя терпеть не мог. Но я понимал: если сейчас уйду в молчание, амнистии не будет. Я пришёл за ней, значит, должен отвечать.

– Так получилось, – сказал я и сам услышал, насколько жалко это звучит. Я заставил себя продолжить. – Так получилось, Григор. Я не хотел нарушать это обещание. Но… хоть мы и живём по миллиону лет, десятки тысяч, сотни тысяч… когда ты попадаешь в более слабые, смертные расы, ты постепенно начинаешь перенимать их обычаи, их внутренние устои и их чувства.

Он слушал молча. И именно молчанием заставлял говорить точнее.

Когда я остановился, он не начал спорить. Не скривился. Сказал спокойно, почти буднично – и всё равно в глазах я увидел ту самую искру, которая вспыхнула у меня самого те пару сотен лет назад, когда узнал, что она беременна.

Искру, из-за которой его спокойствие всегда было опаснее крика.

– Ты же знаешь, что такое чувства, – произнёс он. – И как сложно к ним когда-то вернуться.

– Да, знаю, – ответил я тихо. – Первые тысячи лет ты их ещё помнишь. Потом они начинают угасать. К первому десятитысячелетию ты уже практически бесчувственный кусок мяса. А сейчас… сейчас я даже не помню, сколько мне лет.

Я сказал это – и понял, что сказал правду без прикрас. Даже самому себе.

– Как и я, – отозвался он.

– Как и я, – повторил я, и в этом повторе было больше согласия, чем слов.

Он коротко хмыкнул, и на секунду в нём мелькнуло что-то человеческое, старое, знакомое.

– Зато я помню, когда мы с тобой встретились и познакомились, – сказал он. – Было это… да. Пять тысяч лет назад…

Он чуть сместил взгляд, как будто проверял эту цифру не в памяти, а где-то глубже.

– Такие встречи иногда будоражат воспоминания и дают обрывки чувств, – добавил он.

Пауза получилась ровная. Не театральная.

– Наверное, мы поэтому ещё и живы, – продолжил он. – Потому что хоть немного, но у нас есть друзья и знакомые. И они дают нам вспоминать былое. Ты дал мне ответ, Яков, – сказал он спокойно. – Но ты не ответил на вопрос. Думаю, разницу объяснять не надо.

Он наконец сел в кресло у окна. Я видел, как ткань подлокотников чуть промялась под его ладонями.

Я кивнул.

– Ладно, Григор. Я понял. Играть смысла нет.

Я перевёл взгляд в сторону. В окно. Солнце уже опускалось, свет стал мягче, тени вытянулись по полу. Где-то внутри мелькнула мысль, что сегодня ещё нужно было бы заглянуть в пару мест, закрыть старые вопросы. Но мысль тут же угасла. Прерывать этот разговор не хотелось. Не сейчас.

– Я и вправду полюбил там женщину, – сказал я наконец. – По-настоящему. Я восстановил те чувства. И я поверил, что Эхо нужно вернуть и в наш мир.

Григор не ответил. Вместо этого он поднялся, прошёл мимо меня и направился к кухонной нише. Я слышал, как он открывает шкаф, как тонко звякает посуда. Всё было знакомо до мелочей. Даже порядок, в котором он доставал вещи, не изменился.

– В том мире чувства всё чаще и чаще возвращались ко мне, – продолжил я, не оборачиваясь. – Не сразу. Не резко. Постепенно. Радость. Любовь. Злость. Гнев. Страх. Жалость.

Григор щёлкнул пальцами – и над столом вспыхнуло слабое плетение. Вода в чайнике наполнилась сама, почти лениво. Без демонстрации силы, без эффекта. Просто потому, что так удобнее.

– Да, мы научились их имитировать, – сказал я. – Научились жить без них. Мы улыбаемся, смеёмся, веселимся. Всё как положено. Но мы же оба понимаем, что это наигранность.

Григор поставил чайник на огонь. Настоящий. Не магический. Я отметил это краем глаза.

– Иногда нам нужны такие встречи, – продолжил я, – чтобы хотя бы сыграть эти чувства. Не испытать. Просто вспомнить, как это делается.

– Иногда, – перебил он, не оборачиваясь, – они всё-таки всплывают.

Он говорил спокойно, будто обсуждал погоду.

– Да, – согласился я. – Иногда даже здесь.

Он вернулся с двумя чашками. Поставил их на стол между нами. Сел напротив, чуть боком, так, чтобы видеть и меня, и окно.

– Кстати, – сказал он уже почти между делом, – ты знаешь, что твой соперник из твоего же пантеона обнулил свой магический баланс?

Я приподнял бровь.

– Ого. И что?

– Как обычно. Перерождение.

– Везунчик, – с иронией сказал я.

Пока он заваривал чай, я успел подумать, что обнуление иногда действительно возвращает чувства. Память уходит не сразу. Душа делает круг. Потом возвращается. И, может быть, через десятки тысяч лет ты вдруг вспоминаешь, кем был. Как это произошло со мной.

Если считать честно… да. Мне, наверное, около трёхсот пятидесяти тысяч лет. В общем. Эта мысль промелькнула и ушла, не зацепившись.

– Так, – сказал Григор, передавая мне чашку. – А что с дочкой?

От горячего пара на секунду перехватило дыхание.

– Ты же понимаешь, – продолжил он, – что она не сможет жить нормально в том мире.

Я усмехнулся, делая первый глоток.

Эффект наполнения Эхо всё ещё был во мне. Я чувствовал это телом. Не силой – остаточным эхом, будто частицы застряли внутри. Даже очистка не вымыла всё до конца.

Григор это заметил. Его взгляд задержался на мне чуть дольше обычного.

– Она там неплохо устроилась, – сказал я. – Местные правители её боятся. Живёт, как хочет. Развивается быстро.

Я поставил чашку.

– И главное – она получила мою силу. И силу того мира.

– То есть это эксперимент? – спросил он.

– Нет, – ответил я сразу. – Это любимый ребёнок.

Он задумался. Взгляд ушёл в сторону, на стену, где висела старая картина – я помнил её ещё с тех времён, когда мы были моложе и куда глупее.

– Тогда почему твой любимый ребёнок не выходит замуж за твоего… – он замялся. – Протеже?

– Всё проще, – сказал я. – Она влюбилась в ребёнка Тёмного.

Он сначала замер. Потом рассмеялся. Негромко. Живо. Почти искренне.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Знаешь, – сказал он, выдыхая, – ты получишь свою амнистию.

Он провёл рукой над запястьем. Глаза на миг закатились – интерфейс.

У меня внутри пиликнуло.

– И ещё, – добавил он, – один подарок.

Ещё один сигнал.

Я не стал смотреть. Чай был горячим, разговор – редким. И я не хотел ломать этот момент, когда мой старый друг и учитель, пусть и ненадолго, снова чувствовал что-то настоящее.

Я понимал, что мне нужно уходить. Чётко, ясно, без иллюзий. Время подходило к тому, чтобы я ушёл. Дел хватало. Встречи, места, обязательства – всё это ждало меня.

Но почему-то уходить не хотелось.

Чай оказался вкусным. Не из-за сорта или плетений – просто правильный. Чайная церемония созданная ради самого процесса. Компания была отличной. Разговоры – спокойными и бездушевными в хорошем смысле этого слова. Без давления. Без целей. Без попытки что-то доказать.

Нам было о чём поговорить. О многом – и ни о чём сразу.

О старых знакомых, имена которых мы оба помнили, но уже не могли точно сказать, живы они или давно ушли на очередной круг. О мирах, в которые так и не зашли, хотя возможность была. О тех, куда больше не хотелось возвращаться. О мелочах, которые почему-то цеплялись сильнее великих открытий.