Полная версия
Фрида взяла Пауля под руку, и они молча отправились на рынок по булыжной мостовой. Ну, молчала в основном Фрида, потому что все пыталась разобраться со странным предчувствием, а Пауль что-то все-таки говорил. Она держала в одной руке ручку Пауля, а во второй – плетеную корзинку, но через минуту Пауль забрал себе эту корзинку и облегчил Фриде ношу. Воздух был уже прохладным, но день все равно обещал быть жарким, несмотря на обещания колючей и ветреной осени. Оказавшись на рыночной площади, они услышали густой гул звуков, состоящий из голосов, блеяния овец и криков торговцев.
Фрида с Паулем подошли к знакомой молочнице, у которой каждый раз покупали молоко. К ее фургону, запряженному крепкой лошадкой, уже выстроилась небольшая очередь из таких же, как они, горожан. Госпожа Вебер была дородной женщиной с красными от ветра щеками и улыбкой до ушей – уже вовсю торговала. Она улыбнулась Фриде и Паулю, как всегда, спросила о том, как поживает их матушка. Услышав, что в семье Бергеров появилось пополнение, Госпожа Вебер охнула и поздравила Фриду и Пауля с пополнением. Она подчерпнула из большой фляги пенистое молоко и налила его в глиняную крынку, а потом сказала, что возьмет меньше обычного в честь рождения двойняшек. Пауль широко улыбнулся и даже поклонился Госпоже Вебер за такую щедрость. Фрида только закатила глаза на такую манерность и потащила его дальше к прилавку пекаря. Но тут же замерла, заметив там Томаса. Подходить туда сразу же перехотелось, чтобы лишний раз не пересекаться, не контактировать и не разговаривать. Фрида даже удивилась этому желанию, потому что никогда прежде не отказывала себе в удовольствии уколоть и задеть в чем-то Томаса. Но неужели Фрида и правда чувствовала вину за то, что Ганс умер? Неужели его глупые слова о том, что это все произошло из-за Иды, понесли свой вес и теперь Фрида действительно несла эту ношу? Пауль заметил взгляд Фриды, прикованный к Томасу, и вздохнул.
– Опять твой дружок? Хочешь, сам пойду, хлеба куплю, чтобы вы тут не начали поножовщину? – спросил Пауль, но Фрида даже не услышала, что он говорил. – Эй, сестренка, как думаешь, он доставит неприятности?
– Он просто балабол, не думай об этом.
– Если что, я запомнил его.
– И что будешь делать с этим? – Фрида улыбнулась.
– Не знаю. Но если скажешь, что он вдруг станет не просто балаболом, мы это так не оставим.
– Перестань нести чушь. Это просто младший сын Пастора, который обижен на весь мир за смерть брата. Не воспринимай эти глупости всерьез. Ты-то уж точно не должен об этом беспокоиться.
Пауль вздохнул и нахмурился. Даже если бы он сейчас сказал, что его беспокоит все, что беспокоит Фриду, она бы, как всегда, ответила ему, что он слишком маленький, чтобы заботиться о ней. Поэтому Пауль сказал это мысленно самому себе и еще раз посмотрел на Томаса, чтобы убедиться в его безобидности. На счастье, Томас не стал слишком долго стоять у лавки пекаря и совсем скоро скрылся из виду. Фрида с Паулем быстро купили половину большого ржаного каравая, который был еще теплый, когда они опускали его в корзинку рядом с крынкой молока, а потом направились в сторону дома. Перед тем, как они покинули рыночную площадь, одна из торговок окликнула их. До нее уже дошли слухи о рождении новых Бергеров, и поэтому она решила сделать небольшой подарок Фриде и Паулю, поскольку теперь они не самые младшие дети в семье. Женщина протянула Фриде и Паулю два больших зеленых яблока и пожелала здоровья новорожденным деткам. Пауль хотел сразу же съесть яблоко, не дожидаясь даже прихода домой, но Фрида забрала его и сказала, что сначала они помоют его дома. Пауль надул губы и недовольно фыркнул, но Фрида уже потащила его домой. Ей не терпелось еще раз убедиться, что все в порядке.
Как только они переступили порог дома, Фрида тут же замерла, и благо, плетеная корзинка была в руках у Пауля, потому что иначе Фрида выронила бы ее и разбила крынку молока. На кухне, спиной к двери, сидела знакомая фигура, лишь изрядно побледневшая и осунувшаяся. Фрида тут же бросилась ей на шею, словно они не виделись целую вечность, а не какие-то полгода. Ида вздрогнула, но тоже обняла Фриду дрожащей рукой и пригладила ее выбившиеся из косы пряди. Пауль просто улыбнулся, махнул Иде рукой, поставил корзинку на стол и ушел в комнату расправляться с яблоком. А Фрида все никак не могла отпустить сестру, будто бы они не стали близки только на несколько недель перед ее отъездом. В голове Фриды они были связаны и дороги друг другу от рождения и до самой смерти.
– Когда ты вернулась и почему? Я очень рада, что ты вернулась, но почему так внезапно. Мне не дали твоего адреса. Мне не сказали, где ты. Мне не сказали, что ты вернулась. Ида, я так скучала.
– Я только приехала, – Ида прикрыла глаза от усталости. – Вернулась, потому что Грета сообщила, что скоро родятся дети и маме нужна будет моя помощь.
– Мне казалось, что последние дни я слышу, как ты ходишь по дому. Наверное, чувствовала, что скоро ты вернешься. Ида, ты больше не уедешь? Ты останешься?
– Останусь. – Она склонила голову вниз и тяжело вздохнула, но потом оживилась и улыбнулась Фриде. – Хочешь взглянуть на братика и сестричку?
Ида отвела Фриду в комнату на втором этаже, где на кровати Иды лежали два свертка. Ида села рядом с ними и взяла одного ребенка на руки. Фрида боялась подходить ближе, ей казалось, что буря эмоций, которая распирала ее еще от встречи с сестрой, снесет ударной волной этих детей и разрушит мнимое благополучие. Но Ида сама позвала Фриду, когда приоткрыла личико одному из детей. Она сказала, что это девочка и назвали ее Маргарет, а рядом с ней лежал маленький Карл. Фрида смотрела на детей издалека, замечала, как ласково с ними обходилась Ида, и понимала, что ей самой так никогда не удастся. Фрида могла быть ласковой и доброй с Паулем, но такая привилегия была для него одного. На секунду Фрида задумалась о том, что, возможно, ни одного ребенка не полюбит сильнее, чем младшего брата. И даже если вдруг у нее появится свой ребенок, он никогда не будет так же горячо любим, как Пауль.
Карл казался хрупче и слабее Маргарет, поэтому Ида обходилась с ним особенно осторожно и даже не решалась долго держать его в руках. Пока дети спали, она даже предложила Фриде подержать одного из них, но Фрида отказалась, боясь навредить им. Они были слишком маленькими и уязвимыми, чтобы Фриде было позволено прикасаться к ним и держать их на руках. Рядом с этими детьми Фрида чувствовала себя такой огромной и неуклюжей, что было страшно даже дышать и сделать неверный шаг. Она с восхищением смотрела на Иду, которая с ловкостью и легкостью укачивала малышей, пеленала их и разговаривала с ними, словно они уже все понимали. Фрида поражалась и думала о том, что кто-то просто создан для такой роли. У кого-то это в крови. А у Фриды в крови лишь черви.
– Где мама? Почему она не с ними? – Фрида нахмурилась.
– Ей нехорошо. Ночь прошла тяжело, и ей требуется больше времени на отдых. Хорошо, что я приехала, а то Грета бы не справилась одна с этими детками, – Ида улыбнулась, погладив по ручке Маргарет.
Фрида сразу же направилась в свое излюбленное место – в аптеку к Господину Ягеру, чтобы отыскать там что-то, что может помочь маме. Она чувствовала себя ужасно обессиленной и подавленной, но, вероятно, так сказывалась бессонная ночь, и теперь Фриде нужно было всего лишь немного отдохнуть. Господин Ягер дал Фриде мешочек высушенной спорыньи и пучки манжетки, он объяснил, что применять их нужно в строго определенных дозах, иначе можно не спасти человека, а убить. Он сказал, что Фрида должна заняться этим сама и не доверять эту траву никому другому. Господин Ягер радовался, глядя в горящие глаза Фриды, и рассказывал, что спорынья – «дитя темного зерна», связана с Сатурном и означает смерть и трансформацию. Ее целебная сила – в контроле над жизненной силой и кровью, как символом души. Манжетка, собирающая «небесную росу», – символ чистоты и лунного влияния. Фрида не впервые слышала от него подобные объяснения, но сегодня они особенно сильно заинтересовали ее. И Господин Ягер ответил, что обязательно ей все расскажет, но позже.
Мама быстро поправилась, а Фрида уже забыла о том странном рассказе Господина Ягера. Она вместе с Идой погрузилась с головой в заботу о детях и новую карусель обязанностей, которых ей было не избежать. Как бы сильно Фрида ни боялась навредить Карлу и Маргарет, она все равно должна была заботиться о них, будто третья мать. Осенью пришлось даже сократить прогулки с Крутом и Паулем, потому что Фрида все никак не успевала даже нормально поспать. Вот сейчас поможет с домашним заданием Паулю, вот сейчас накормит малышей, вот сейчас приберет по дому – и тогда сможет поспать и отдохнуть. Она даже успевала иногда забегать к Господину Ягеру, но уже не для учебы, а просто чтобы помочь ему с работой, ведь так было правильно. Только ей никогда так и не удавалось найти время на нормальный сон. Пауль хоть и пытался ей помогать, но с приходом холодов у него появились свои обязанности в виде помощи отцу и Йозефу по дому. Теперь они вдвоем с Фридой валились с ног сразу же, как только переступали порог комнаты.
И даже посвящая всю себя заботе о Карле и Маргарет, Фрида ужасно переживала, что Пауль снова заболеет. У него было слишком слабое здоровье, и болел он каждую зиму, как бы они ни пытались этого избежать. Сколько бы Фрида ни ругалась и ни заставляла его одеваться теплее, Пауль все равно под Рождество страдал от лихорадки и ангины, а Фрида, как и всегда, мчала в аптеку за помощью. Он все смеялся, что в один год когда-нибудь перестанет страдать каждую зиму и сляжет навсегда, а Фрида только сильнее злилась. Если он и хотел таким образом поднять настроение Фриды, то получалось у него ровно наоборот.
В одну из ночей, когда Пауль уже заболел, а Фриде выдалось поспать дольше обычного, ей приснился кошмар. Она тогда вернулась домой, только вот дом выглядел иначе. Остроконечные фронтоны будто бы прикасались к низкому небу, а кирпичная кладка скрывалась под старым сухим плющом, который так и пытался задушить родной дом. Черепица сильно съехала, обнажая голую обрешетку, а трубы скособочены, будто бы переломанные кости. Дом настороженно смотрел на нее пустыми глазницами окон, будто бы извиняясь за то, что не выполнил свое обещание и не защитил их семью. Фрида вошла внутрь. Откуда-то она знала, что вся ее семья мертва, только не могла разобрать, как же она это допустила. На подкорках сознания оставалось стойкое ощущение вины, что Фрида, как и дом, не смогли защитить их всех и теперь остались лишь вдвоем. Фрида упала на колени, и разбитое стекло прохрустело под ней. Тогда она вспомнила, что единственная угроза, которую ей не одолеть, – хворь и болезнь. С остальным ей управиться, и она была в этом уверена с самого детства. Фриде казалось, что она провела в этом сне целую вечность, прожила вторую жизнь, а с утра бросилась бежать к Господину Ягеру.
Если несколько лет назад у Фриды было лишь обобщенное желание учиться у него всему новому и получать любые знания, чтобы побольше проводить времени в аптеке, то теперь она наконец-то поняла, чего хотела на самом деле. Фрида распахнула дверь и с порога заявила, что хочет защитить свою семью любой ценой. Она напомнила о тех словах, связи трав с планетами и значениях силы, и сказала, что хочет знать об этом больше. Если вдруг есть какой-то способ уберечь ее семью от смерти, Фрида должна его знать, а если нет, то найти сама. Тогда Господин Ягер положил перед ней книжку, написанную от руки, и сказал, что способ есть. Только не будет никаких гарантий и обещаний. В том, чем они займутся, вообще никогда не было и не будет никаких гарантий. Но если Фрида хочет попробовать, Господин Ягер поможет ей разобраться в алхимии и найти способ, чтобы спасти родных от того, что может ожидать их в будущем. Фрида посмотрела на Господина Ягера, прищурилась, а потом, не думая ни секунды, кивнула и согласилась на эту сомнительную авантюру.
14. Марта и Она
Крыс всегда казался ей самым уязвимым из их семейства, но теперь своей болезнью подтвердил эти опасения. И без того худой и бледный Крыс стал еще бледнее и худее, так что Марта боялась, как бы он не умер. Она стала проводить с ним каждый час, не подпускала к нему Клауса, а Шершень все дольше пропадал в городе, чтобы раздобыть лекарства. Но Крысу лишь немного становилось лучше. Денег на врача у них не было, а Шершень мог стащить только бестолковые лекарства. Они помогали лишь тем, что Крыс изредка мог нормального говорить без кашля, улыбался и немного ел, словно маленькая птичка, а не растущий организм. Шершень изо всех сил старался подбадривать маленького Крыса, но толку от этого не было никакого, и Марта волновалась за ребенка все сильнее.
Крыс ужасно сильно кашлял, чуть ли не задыхаясь. Он держался тонкими крючковатыми пальцами за Марту и утыкался лицом ей в подол платья, а она могла лишь молиться и гладить его по жидким светлым волосам, надеясь, что сегодня он поспит. В ночь, когда Крыс спал неспокойнее обычного и не мог из-за кашля даже говорить, Марта отчаялась. Его писклявый голосок и несвязные речи, которыми он сопровождал каждый день, теперь превратились в сиплый кашель. Крыс смотрел на Марту покрасневшими глазами и крепко держался за руку, как будто она могла куда-то от него деться или бросить его. Марта бы ни за что его не бросила. Но уйти ей все-таки пришлось. Она попросила Шершня посидеть с Крысом, а сама пошла на отчаянный шаг, который мог бы помочь Крысу, но мог бы и убить Марту. Выбирать не пришлось. А, если бы и пришлось, то Марта выбрала бы жизнь этого светлого и доброго мальчика, а не жизнь той, кто решил обмануть всех.
Марта прислушалась, чтобы все дети сидели по своим комнатам, а затем потянулась за ключом в подвал. Стараясь сохранить тишину и не привлечь лишнего внимания, Марта отворила скрипучую дверь и скользнула в темноту. Даже спустя год жизни в этом доме, подвал все еще вонял пылью и гнилью, а у Марты никак не хватало смелости, чтобы здесь прибраться. Хоть она и взяла с собой лампу, поджигать ее она все еще не решалась, потому что смотреть на подвал изнутри ей никак не хотелось. Марта наощупь добралась до середины подвала и упала на колени. Она достала из-под платья кулон, который каждый день должен был висеть на ее шее, и крепко сжала его в руке. Сейчас Марта уже была не уверена, из-за чего так сильно бьется ее сердце, а дыхание перехватывает. Ей хотелось бы убедить себя в том, что это все из-за волнения за Крыса, а не из-за того, что ей снова придется переживать эту адскую пытку. Марта закрыла глаза и представила, что сейчас все пройдет хорошо.
Но, как обычно, стоило кулону нагреться в руке, как голову пронзила невыносимая боль, словно кто-то раскроил ей череп и раскрошил весь мозг в кровавое месиво. Глазницы зажгло так сильно, будто кто-то медленно протыкал их иглами раз за разом, пока темнота подвала не стала родной. Марта согнулась пополам, закусывая подол своего платья, чтобы не кричать и не беспокоить детей, но все равно не выпускала кулон из руки. От самой макушки до кончиков пальцев все сводило и жгло, а во рту Марта мигом ощутила металлический вкус из-за того, что все-таки прокусила губы. Она все еще не открывала глаз, но чувствовала, как комната плывет кругами и старого пола под коленями она больше не чувствовала. Весь подвал превратился в мутную и вязкую пелену с едким запахом, от которого Марту затошнило. Когда боль немного стихла и Марта нашла в себе силы разжать зубы и сделать вдох, все стало еще хуже – теперь ей было сложно даже дышать.
– Госпожа, прошу, помогите. – Марта сильнее зажала в руках кулон и склонила голову. – Мальчик сильно болеет. Ему ничего не помогает. Только вы можете спасти его. Пожалуйста, помогите. Я молилась за него, но все тщетно. Я так много молилась за него.
– Дура. Малолетняя дура. – Раздался голос, как будто бы отовсюду и из ниоткуда одновременно. – Зачем набрала детей? Зачем привела чужаков, если не можешь позаботиться о них? Теперь пожинай плоды. Расхлебывай свое легкомыслие.
– Госпожа, я умоляю вас. – Марта зашептала громче. – Они благоприятно влияют на Клауса. Ему хорошо с ними.
– Плевать. На него благоприятно должна влиять ты, а не жалкие отбросы. Ты должна заботиться о нем, а не строить из себя многодетную мамашу. У тебя один-единственный ребенок, а остальные не стоят даже его пальца.
– Прошу вас, помогите. Подскажите, как спасти мальчика. Я все, что угодно сделаю. Все, чего пожелаете. Только дайте мне спасти его. Только он выздоровеет, так я преклоню перед вами голову. Мое тело и моя воля – все будет отдано вам. Клаус, он ведь тоже может заболеть. Не от мальчика, так по своей неосторожности подхватит. Научите меня. Расскажите, как их спасать. Я всего лишь хочу благополучия своим детям.
– Не забывайся. Своего у тебя ничего не осталось. Каждый твой шаг – и так моя прихоть, и моя воля. Детей спасешь. А если хочешь, чтобы счастье твое продлилось дольше положенного, будешь делать то, что я скажу. Работа не быстрая и только следующей осенью ощутишь плоды своих трудов. Только помни, что оплошности не прощаются. Как попытаешься спасти их, так запросто можешь и погубить.
– Благодарю вас. Я для вас все, что захотите, сделаю. Все, что пожелаете, исполню.
– Замолчи. Знаю, что сделаешь. – Голос стал спокойнее, и Марта выдохнула от облегчения. – Теперь зажигай лампу и делай все, что я прикажу, чтобы спасти свою зверушку.
Марта, исполняя все указания, осветила свечой подвал, нашла на одной из полок желто-оранжевую окаменелую смолу, внутри которой находились даже какие-то насекомые. Марта поморщилась, но должна была действовать дальше, чтобы спасти Крыса. Она называла это окаменелым солнцем и кровью древних деревьев и говорила, что в этом концентрируется вся земная энергия. Марта должна была перетереть в каменной ступке смолу в порошок, смешать с медом и дать Крысу. Только так он сможет поправиться. Марта все выполняла по инструкции, так как боялась ошибиться. Она сказала, что если Марта ошибется, то может не спасти, а убить ребенка. А у Марты не было причин, чтобы сомневаться в ее словах и мастерстве.
Крысу стало лучше. Кашель прекратился через несколько дней, а к тощему лицу вернулся цвет. И вот Крыс уже лежал в постели, снова рассказывал Марте всякие небылицы, а не закашливался до слез. Она смотрела на него и не могла сдержать улыбки. Только вот ядовитый страх никуда не исчезал и продолжал травить Марту изнутри. Ей не справиться без ее помощи, если их снова охватит болезнь. Марта могла защитить их от голода, когда готовила похлебку на «пустом» бульоне, Марта могла спасти их от холода, когда они вдвоем с Шершнем разобрали одну из старых и ненужных кроватей на дрова. Но Марта была бессильна перед хворью. И только она могла помочь ей защитить детей, а Марта, как и обещала, должна была просто выполнять указания. А с этим она справлялась куда лучше, чем с воспитанием чужих детей.
– Обошлось. – Шершень сел рядом с Мартой на крыльцо и вскинул голову на ясное небо. – Я думал, не выкарабкается, а он уже снова жилец. Сейчас уже снова по лестнице носится, лишь бы шею не сломал, а то зря лечили.
– Разбираешься в травах? – Внезапно спросила Марта, обернувшись на Шершня, но тот лишь удивленно пожал плечами.
– Нет. Точнее, очень плохо. Я больше в существенных вещах мастер.
– Нам нужно достать корень мандрагоры, ягоды белладонны и семена дурмана. – Марта вздохнула и прикрыла глаза, чтобы почувствовать себя лучше. – Я больше не допущу, чтобы болезнь подступилась к нам. Надо обезопаситься. Надо защитить их от болезней.
– И откуда такой список? – Шершень недоверчиво посмотрел на Марту.
– Вспомнила, что друг семьи в детстве поил меня настойкой из этого, чтобы не болела. Не знаю, работала ли она, но лишним точно не будет.
– Ты не рассказывала о своей семье. Живешь так, будто никогда у тебя ее и не было. – Шершень пристально посмотрел на Марту. – Знаешь, иногда думаю, что ты сбежала от чего-то страшного и вместе с этим позабыла свою семью.
– А я все еще не знаю твоего имени. – Марта поднялась с крыльца и направилась в дом, но обернулась, чтобы Шершень вдруг не подумал, что Марта его в чем-то упрекает. – Когда-нибудь обязательно расскажу. И о том, что от чего-то страшного я никогда не бежала, к сожалению. Но сегодня у меня голова раскалывается. Будто молотом бьют.
Марта вымученно улыбнулась Шершню, а потом ушла в дом, чтобы уложить Клауса спать и проверить Крыса. Она знала, что не получится просто молча заявиться в этот дом и врать всем о происхождении ее и Клауса. Но и всей правды она не могла рассказать. Нельзя было рассказывать и выложить все, как на духу. Марте не привыкать. Она уже научилась изворачиваться и обманывать. За столько лет она уже поняла, что правда ей выжить не поможет и врать нужно тоже правильно. Только она еще совсем не поняла, как именно будет правильно соврать Шершню, ведь сейчас он стал самым близким ей человеком. А как ее учила матушка, близким врать не положено, хоть жизнь и научила обратному. Горький опыт показал, что близким нужно врать в первую очередь, чтобы они вовремя нож в спину не воткнули.
15. Фрида и обучение
С рождением детей все снова встало на свои места. Фрида будто бы даже вернулась к тому, с чего начинала. Она снова почувствовала себя семилетней Фридой, которая заботилась о Пауле с особой нежностью, а в свободное время сбегала в аптеку, чтобы научиться ботанике и немного химии. Только теперь Пауль уже сам вырос и помогал Фриде заботиться о детях, а в аптеке теперь она уже изучала не ботанику, а алхимию, о которой Господин Ягер рассказывал с особым трепетом. Курт не разделял этих интересов и все-таки предпочитал традиционные методы, хотя и неприязни не испытывал к новому увлечению Фриды. Зато Фрида явно видела, как Господин Ягер увлечен процессом, и он словно заново ожил, когда Фрида изъявила желание научиться чему-то подобному. Казалось, у него было связано с этим что-то личное, что-то сокровенное, что Фрида неосознанно распахнула и разорвала своим стремлением защитить семью.
Первым делом Господин Ягер учил Фриду саму чувствовать и понимать, чем именно они занимаются. Он относился к этим знаниям, как к чему-то чрезвычайно важному, что невозможно было просто взять и рассказать. Господин Ягер считал, что все эти таинства можно только почувствовать и понять самому. Сначала он просил Фриду отыскать в саду цветы и растения, которые подходили бы под определенные характеристики, а потом объяснить, почему именно их она выбрала. Фрида, конечно, не понимала этого, и ей хотелось сразу приступить к самому важному, сразу войти в пламя и заняться тем, что было ей нужно. Но Господин Ягер просил не торопиться и помнить, что процесс обучения не бывает быстрым, если они и правда хотят чего-то добиться. Фрида верила ему, и поэтому делала все, о чем он ее просил. Она раз за разом описывала растения с практической точки зрения, но Господин Ягер все равно не унимался. И тогда она вдруг однажды рассказала ему не о практической ценности, а просто о том, что взбрело ей в голову. Самой Фриде казалось, что она несла какой-то бред, но именно тогда Господин Ягер оказался доволен. Он объяснил, что все это было нужно, чтобы Фрида научилась не просто смотреть, а искать и видеть тайные свойства. Господин Ягер назвал это Signatura Rerum – знаковость вещей, через которую человек может понять их внутреннюю сущность.
Дальше стало все интереснее. Господин Ягер не говорил о сере, ртути и соли, как о химических элементах. Он объяснял их как философские принципы и универсальные законы, которые проявляются во всем. Сера была душой, сущностью, ароматом и цветом. Господин Ягер называл серу тем, что заставляет растение пахнуть, а масло – гореть. Ртуть была духом, летучестью и изменением, тем, что позволяет воде испаряться, а спирту – улетучиваться с рук, оставляя после себя только холод. Соль – тело, твердость и основа, которая остается после огня. После этих объяснений Господин Ягер дал Фриде первое серьезное задание: «Возьми пучок шалфея. Дистиллируй из него эфирное масло. Это его Дух, Mercurius3. Сожги оставшуюся траву и извлеки из золы щелочную Соль. А его Душу, Sulphur4 ты почувствуешь в его аромате и горьком вкусе». Таким образом, Господин Ягер объяснял Фриде, что любая субстанция содержит три начала, задача алхимика: разделить их, очистить и заново соединить, но уже в более совершенной форме.
С новым этапом обучения у аптекаря Фрида будто бы глотнула свежего воздуха. Она готова была с утра до ночи вместо школы и дома проводить с Господином Ягером и узнавать как можно больше, чтобы скорее добиться результата. Из-за этого она стала все меньше уделять времени Паулю, детям и Курту, который обижался, что Фрида была так близко, но в то же время так далеко. Теперь ему было не поговорить с ней даже в аптеке, потому что когда Фрида думала или работала, то полностью отключалась от реальности, и добиться от нее хотя бы слова было невозможно. Поэтому, пока Фрида дистиллировала воду или спирт, Курт просто сидел рядом, иногда читал книгу и недовольно смотрел на нее, злясь, что собственный отец отнял у него подругу. Но ему хватало мозгов, чтобы понимать, что в градации приоритетов, он явно будет на последних позициях, в отличие от обучения и Пауля, которым навеки принадлежало сердце Фриды. Хотя Пауль тоже стал страдать от недостатка внимания сестры и даже иногда приходил к аптеке, чтобы узнать, когда же Фрида вернется домой. Но встречался Пауль только с Куртом, который выходил на улицу проветриться и оповещал Пауля, что Фрида, похоже, вообще не собирается возвращаться. Они вдвоем сидели на крыльце и обсуждали какие-то бытовые вопросы, слухи о предстоящей войне и прочие новости, компенсируя хотя бы так потерю Фриды из жизни. Они бы могли спокойно пойти гулять вдвоем, но это все было не тем без Фриды, потому что именно она была связующим звеном и тем, что было им так необходимо. Или, как сказал бы Господин Ягер, Фрида была квинтэссенцией – тончайшим духовным принципом, объединяющим все элементы, гармонизируя их.
