Полная версия
– Томас! – Фрида махнула ему рукой, и он остановился. – Мне жаль. Это несправедливо, что такая трагедия произошла с твоей семьей. Мне жаль, что твой брат умер.
Томас стоял напротив Фриды и молча смотрел на нее. За какие-то несколько месяцев его лицо стало худым и угловатым, а глаза и вовсе потеряли цвет. Почти минуту он просто смотрел на Фриду, будто бы пытался понять, о чем вообще она говорит. А потом стал совершенно не похож на себя. Томас поморщился от отвращения, бросил взгляд на Пауля, который стоял возле Фриды, сделал шаг вперед и прошипел прямо ей в лицо:
– Не делай вид, словно твоя семья непричастна к смерти моего брата. Его наказал Господь за связь с твоей падшей сестрой. И не надо мне сожалеть, потому что я не стану делать того же, когда возмездие придет в твой дом.
Мгновенно Фриду прошиб холодный пот, и она побледнела. Она не боялась. Фрида никогда и никого не боялась. Но ей снова захотелось вцепиться в светлые волосы Томаса и вырвать их с корнем за такие обвинения. В одном он был прав: Фриде не стоило сожалеть ему и проявлять хоть какое-то милосердие. Это же милосердие погубит ее, и нужно было понять это уже давно. На войне не место состраданию, именно оно делает слабее, а потом и вовсе убивает. Томас не посмеет навредить ее семье. А если бы и посмел, то Фриде стоило убить его прямо в этом небольшом переулке и рынка и больше не думать об этом.
– Что ты несешь? Думаешь, Господь настолько презирает своих детей, что разбрасывается ими в разные стороны за любые грехи? Может, в таком случае твой Господь, как и ты, полнейший идиот? – Фрида заметила, как Томас злился все сильнее. – Моя семья не имеет никакого отношения к смерти твоего брата. Если бы ты был хоть капельку умнее, то понял бы, что такое случается, и люди иногда умирают по несчастному стечению обстоятельств. Но глупцам всегда проще винить кого-то другого, правда ведь? Безбожные железные дороги или несчастную девушку, которая потеряла возлюбленного.
За несколько реплик Фрида назвала глупцами Томаса, его отца и Господа Бога, в которого они так яростно верили. Она смотрела, как он покраснел от гнева, но не мог найти слов, чтобы опровергнуть хоть что-то. Фрида чувствовала, как Томас буквально прожигал ее взглядом, и ей стало так хорошо от этого взгляда. Она не смирилась и не успокоилась. Фрида не создана для милосердия и уже давно пошла наперекор значению своего имени. Гнев Томаса разжигал в ней желание жить и невыносимую радость. Только эти мелкие стычки и победа Фриды пробуждали в ней азарт и окрыление. Томас бросил взгляд на Пауля, потом снова на Фриду и ушел прочь, бросил ей напоследок:
– Я предупредил. Позаботься о себе и о тех, кому нужно твое сочувствие. Я это просто так не оставлю.
Фрида посмотрела ему вслед, но ничего не стала говорить. Это выглядело бы до ужаса глупо – раскидываться проклятьями на всю улицу и не видеть лица своего оппонента. Фриде это не подходило. Она выбирала благородные пути ненависти, где она сразу же могла видеть плоды своих слов и ликовать над покрасневшими от злости глазами. В конце концов, слова Томаса – это всего лишь пустые угрозы, когда Фрида била в то, что ему дорого и важно. Она самодовольно улыбнулась, взяла Пауля под руку, и они пошли дальше. Фрида чувствовала себя победителем хотя бы потому, что Томас ушел от нее злой и раздраженный, а она осталась в превосходном настроении.
– Кто это был? – Пауль посмотрел на Фриду.
– Один друг.
– Я заметил, как в ваших разговорах много дружеского. Когда вы ножами друг друга пырнете, это будет великим проявлением дружбы?
– Отчитывать меня вздумал? – Фрида удивленно посмотрела на Пауля и улыбнулась. – Не переживай об этом. Это просто очередной дурак. Таких нам еще много на пути встретится.
Фрида взяла Пауля под руку, и они пошли дальше. Он не облизывал леденец, как нормальные дети, а грыз его, будто волчонок, и Фрида смеялась над ним за это. Пауль больше их всех был похож на какого-то хищного зверька. Раньше Фрида думала, что это она не вписывается в их семью, потому что слишком высокая, худая и угловатая, но теперь она находила Пауля таким же неподходящим. Он постоянно был чумазым, даже если его отмыть, он был растрепанным, даже если его причесать. Фриде нравилось, как сильно он выбивался из общей картины. И пусть между собой они тоже были не слишком похожи, но то, что они оба отличались от всех остальных, делало их ближе.
– Гуляете? – из-за угла появился Курт и широко улыбнулся Фриде и Паулю.
– Как видишь, – Фрида пожала плечами и посмотрела на Пауля. – Это мой младший брат Пауль. А это Курт – мой друг.
– Нормальный или такой же, как и предыдущий? – Пауль изогнул бровь и оценивающе посмотрел на Курта.
– Пауль! – Фрида шикнула ему и дернула за рукав.
– Не знаю, кто там был предыдущим, но я вроде нормальный, – Курт опустился на корточки перед Паулем, потому что был сильно выше. – Выгуливаешь ее, да? А то совсем бледная стала. Я тоже иногда пытаюсь ее выгуливать, но она никак не румянится.
Пауль довольно улыбнулся Курту. Курт определенно был лучше, чем Томас. Да и, похоже, настоящим другом Фриды, а не простой отговоркой, чтобы больше не спрашивать. Пауль кивнул Курту и посмотрел на Фриду, которая сильно хмурилась и закатывала глаза. Определенно они дружили, ведь если бы нет, то Фрида уже нашла десяток слов, как бы уколоть в чем-нибудь Курта. А тут просто недовольно вздыхала.
– А ты куда идешь? – Фрида попыталась сменить тему.
– Не поверишь, надеялся тебя выловить. К нам же бродячий цирк приехал. Думал, может, вместе сходим, – Курт снова подмигнул Паулю. – А тут мне крупно повезло, и ты навстречу идешь, да еще и в такой приятной компании. Сама судьба велит сходить.
– Фрида, пожалуйста! – Пауль вцепился ей в руку и посмотрел на нее щенячьими глазками.
– Мы не брали с собой денег. Видимо, все-таки не судьба.
– Не думай об этом. У меня есть с собой, чтобы купить нам троим билеты. С вас одно присутствие.
Фрида очень хотела отказаться, потому что жутко не любила, когда внезапно менялись планы. Она уже представила, что сейчас они с Паулем пройдутся по знакомым, потом вернутся домой и немного поиграют во дворе, но тут внезапно появился Курт со своим цирком, и теперь Пауль смотрел на нее так жалостно, что просто нельзя было ему отказать. Фрида никогда не смогла бы ему отказать и поэтому согласилась и сейчас на цирк.
На большом лугу за городской ратушей, где обычно паслись гуси, уже стояли три потрепанных, но ярко раскрашенных фургона с высокими колесами. Над одним из них уже возвышалась громадная круглая парусиновая палатка. Воздух пах лошадиным потом, дымком от костра и свежескошенной травой. У входа в палатку царило невообразимое оживление. Толпа горожан – от нарядных бюргеров в сюртуках до простых ремесленников с детьми на плечах – гудела, как растревоженный улей. Рядом на треноге стоял барабан, и юный помощник артиста выбивал дробь, приглашая зрителей. Воздух вибрировал от смеха, возбужденных криков и громких зазываний антрепренера – полного мужчины в треуголке и бархатном камзоле, который расхваливал «неслыханные диковинки из всех уголков света».
Фрида прикрыла глаза и вздохнула полной грудью приятный запах: сладковатый дымок от жаровни с жареными каштанами и миндалем, резкий запах дешевого табака, терпкий аромат дегтя от растяжек палатки. Пауль, разинув рот, смотрел на огромного бородатого силача, который прямо у входа гнул подковы, а его напарник с обезьянкой на плече собирал в шляпу монеты. Курт с важным видом протянул деньги кассиру и получил три бумажных билета. Они протиснулись через брезентовый входной рукав, и все вокруг заиграло новыми красками. Внутри было полутемно, прохладно и таинственно. Солнечные лучи пробивались сквозь дыры и щели в брезенте, создавая в воздухе волшебные световые столбы, в которых кружилась пыль. Деревянные скамьи, расположенные кругами, постепенно заполнялись народом, громко скрипя под тяжестью тел. Курт увел Фриду и Пауля на самых дешевых местах – на дальней скамье, но зато с хорошим обзором.
В центре арены лежали толстые маты, посыпанные опилками. Откуда-то доносился запах конского навоза и спиртного из-за кулис. Оркестр – скрипка, труба и аккордеон – заиграл торжественный, немного фальшивый марш. Сердце Фриды заколотилось чаще из-за предвкушения. Под гром музыки на арену выехали все артисты. Впереди, на белом коне, – сам директор в роли «полковника». За ним – акробаты в трико, танцовщица в пестром платье с перьями, клоуны с набеленными лицами и красными носами и, наконец, дрессировщик с двумя унылыми шакалами на цепях. Пауль вцепился в руку Фриды, его глаза были величиной с блюдце, а рот все никак не закрывался. Двое гибких, как змеи, артистов взлетали под самый купол на трапециях, строили пирамиды на катящихся бочках, а один из них жонглировал зажженными факелами, стоя на шаре. Два клоуна в мешковатых костюмах разыграли смешную сценку про вора и городового. Они обливали друг друга водой из крынки, били по головам надутыми свиными пузырями и падали с грохотом. Пауль хохотал до слез, а Фрида и Курт смеялись вместе с ним, забыв обо всех своих «взрослых» заботах из аптеки и дома. Музыка сменилась на вальс, и на арену выскочила прекрасная наездница в блестящем трико и короткой юбке-пачке. Она стояла на спине галопирующей лошади, делала шпагат, прыгала через ленты и в конце рассыпала над головами зрителей бумажные цветы. Один из них упал на колени Фриде. Она подняла его – розу из гофрированной бумаги на проволочном стебле.
Когда все закончилось, они еще несколько минут сидели на своих местах, дожидаясь, пока толпа разойдется и освободит проход. Пауль заглядывал в глаза то Фриде, то Курту и, не переставая, рассказывал о том, что ему больше всего понравилось, а Фрида все никак не могла оторвать взгляда от того, как же сильно у него в это мгновение горели глаза. Хоть каждый день его в цирк води, чтобы он вот так вот радовался и говорил. На улице уже начинало темнеть, и они медленно пошли в сторону дома, полные восторга от такого представления. Этот восторг постепенно начинал сменяться приятной усталостью, и Фрида вздохнула, прикрыв глаза. Курт проводил их до перекрестка, от которого уже было видно дом, но и там они простояли несколько минут, потому что Пауль очень уж разговорился с Куртом и, похоже, прибрал к рукам друга Фриды.
– Спасибо тебе за такой вечер, – решила завершить их разговор Фрида, потому что уже сильно хотела домой.
– Вам спасибо, что составили компанию. А ты, – он обратился к Паулю, – почаще ее развлекай, хорошо? Она у тебя крутая, а меня иногда не хватает, чтобы она улыбалась.
– Договорились. – Пауль посмотрел на Фриду, а потом снова на Курта. – Ты и правда оказался нормальным другом. Я-то уже подумал, что она с какими-то идиотами только возится.
12. Марта и Крыс
Все повернулось не туда. Марта даже не заметила, когда это произошло, но наверняка началось с ее жалости к Шершню и с его порыва помочь Марте справиться со старым домом. Ей не стоило брать этого грязного и колючего птенчика под свое крыло, потому что остановиться она уже не сможет. Так и произошло. Сначала все было именно так, как в начале: Шершень приходил тогда, когда ему вздумается. Точнее, возвращался домой, когда приносил в него что-то полезное. Однажды он стащил откуда-то свиную ногу, и Марта даже не хотела знать, откуда. Ей было по душе закрывать глаза на его выходки, потому что убеждать себя в том, что теперь такое поведение стало приемлемо и для Марты, она не хотела. Шершень за пару месяцев привел дом в более-менее приличный вид. Он даже залатал крышу и забил досками окна, которые были слишком сильно разбиты. В общем, пользы от него оказалось куда больше, чем от Марты и Клауса вместе взятых. Все, что могла предложить Шершню Марта – крыша над головой, которая была чужой даже для Марты, и тарелка горячего супа из продуктов, которые стащил сам же Шершень. Но его, похоже, все устраивало, потому что вскоре он вообще перестал уходить. И это стало как нельзя кстати. Марта, из-за своего прошлого и секретов, которые нельзя было раскрывать другим людям, не могла устроиться на нормальную работу и показываться слишком часто в городе. Но деньги все равно были нужны, и поэтому Госпожа Петерс предложила ей присматривать за соседскими детьми, пока их родители были на работе. Марта сидела с ними днем, брала с собой Клауса и устраивала небольшой местный детский сад, где читала детям сказки и обучала их основам этикета, которые еще успели сохраниться в голове. Платили ей не так много, но этого хватало на базовые потребности, чтобы прокормить семью из трех человек и, может, иногда побаловать их одеждой, купленной с рук. Марта не знала, чем занимался Шершень, пока их с Клаусом не было дома, да и не хотела знать. Она была уверена, что в его занятиях было много противозаконного, но он делал все на благо их маленькой семьи.
А потом он притащил еще одного ребенка: бледного и худого, как смерть, мальчик с огромными глазами, которые, казалось, были на половину его лица. Шершень попросил накормить мальчика и позволить ему переночевать, а Марта в итоге не смогла выгнать его на улицу и оставила. Мальчик казался слишком хрупким и болезненным, чтобы его прогонять на улицу. Ей уже позволили оставить Шершня. Единственное, что она сказала: это не должно мешать. А Шершень не мешал. Он только помогал. Благодаря Шершню, определенно, все стало намного лучше. Поэтому Марта позволила себе в качестве очередной вольности оставить еще одного ребенка. Пока они не мешают, а просто живут под одной крышей, в этом нет ничего, что могло бы ее потревожить.
Мальчик оказался всего на год старше Клауса, и это сильно разжалобило Марту позаботиться о нем. Первое время он только молчал, а на Марту вообще никак не реагировал, но спустя пару недель начал говорить так много, что теперь его уже было не заткнуть. Марта даже забывала, о чем изначально шла речь, когда он открывал рот. Помощи по дому от него все еще было мало, но Шершень подбивал его хотя бы мыть полы вместо Марты, чтобы он как-то отрабатывал свое проживание. Это была полностью его инициатива, и Марта ни в коем случае не требовала никакой платы. Почему-то именно Шершень стал для новичка авторитетом и человеком, которого копировать тот готов был во всем. Мальчика звали Эрнест, но когда он узнал, что Шершня правда все зовут Шершнем, то тоже захотел называть себя животным именем, а на Эрнеста даже обижался. Шершень в шутку назвал его Крысом и, как крещение от самого крутого жильца, он принял это имя как родное и теперь ужасно гордился им.
Если всего полгода назад Марта чувствовала себя в этом городе, в этом доме и в этом месте неуместной и одинокой даже с Клаусом под боком, то теперь дом оживился, а у Марты появилось больше свободного времени на свои дела. С самого утра делегация детей бродила по дому паровозиком, а Марта могла спокойно заниматься приготовлением пищи и не отвлекаться на Клауса, чтобы тот никуда не залез. Теперь Клаус всюду таскался за Крысом, а Крыс за Шершнем. И как же Марта была благодарна, что Шершень был толковым парнем и находил полезные, но безопасные развлечения для детей. Он, словно всю жизнь общался с малолетними мальчиками, придумывал им игры, в которых они перекапывали участок или вырывали сорняки. Только вот у Крыса и Клауса энергии было хоть отбавляй, а к полудню Шершень уже молил Марту забрать детей на себя, чтобы сбежать в город по делам. Дела у него всегда были одни и те же: что-то разузнать, стащить или продать. Шершень стал глазами и ушами Марты в городе, который был ей неприятен. И их обоих это устраивало.
Вечерами, когда Крыс и Клаус уже спали, Шершень рассказывал Марте обо всем, что узнал за день. Раньше Марту волновало только то, заинтересовался ли кто-то тем, что они поселились в этом доме. Но городу было плевать. Она обманула Марту, когда сказала, что их будут держать на мушке. И тогда Марта начала вникать во все сплетни, которые приносил ей Шершень. Он рассказывал про соседей по улице, рассказывал о тех, кого Марта никогда в лицо не видела. Начиналось все с рассказов о влиятельных людях, которые что-то покупали, продавали, открывали или подворовывали, а заканчивалось тем, что Шершень вываливал все грязное белье соседей и все их грехи. Раньше Марта отмахивалась от таких новостей, мол, они ей не интересны, но это стало единственным развлечением, и сейчас Марта готова была слушать обо всем, лишь бы отвлечься от собственной жалкой жизни. Они могли сидеть так около часа за чаем, как подружки, обсуждая тех, кого Марта даже не знала, и тогда ей становилось по-настоящему хорошо.
За какие-то полгода Шершень стал для Марты не просто бродяжкой соседом, а больше братом, чем Клаус. Они удивительным образом оказались слишком похожи, намного больше, чем она думала изначально. И то, что Шершень все еще хихикал над молитвами за обедом и не подавал руки Марте, нисколько не мешало их схожестям. Сейчас он хотя бы умывался и не сидел на стуле вместе с ногами (по крайней мере, за едой). А еще как-то раз Шершень позволил Марте расчесать его волосы и даже немного подстричь его. За полгода он превратился из звереныша в человека, и именно благодаря этому Марта могла сильнее отмечать их схожесть. Внешне это не проявлялось, потому что даже отмытый Шершень был слишком дворовым. Даже вычесанные и подстриженные волосы слишком сильно путались между собой, глаза были такими черными, что иногда пугали, а конечности такими длинными, что Марта удивлялась, как он не путается в собственных ногах. За полгода Марта научилась смотреть за его шершавое от шрамов лицо и видеть то, каким он был по своей натуре. И именно здесь она чувствовала родство. Они вдвоем облагораживали чужой дом и растили чужих детей, словно родных. Они вдвоем не показывали детям того, что все плохо и завтра они могут остаться без еды. Они вдвоем возложили на свои плечи то, что не положено таким молодым людям. И совершенно неважно, что Шершня Марта тоже считала больше ребенком, чем равным себе. Он оказался единственным, на кого она могла положиться и доверить Клауса. Если бы она узнала об этом, то убила бы Марту.
Почти каждый вечер Шершень и Марта обещали друг другу, что с летом все станет проще. Там им не придется топить печь и питаться лишь краденным и купленным. Летом у них подоспеет то, что они успели вырастить за весну, и приемы пищи станут насыщеннее обычного. Они сходились на том, что летом и весной им нужно будет усерднее трудиться, чтобы пережить зиму. И в такие моменты все не казалось таким безнадежным. Марте становилось хорошо и радостно, когда она смотрела из дома, как Шершень, Клаус и Крыс запускают самодельного воздушного змея. Крыс тогда, чтобы сильнее посмешить Клауса, специально падал и валялся по траве, а Шершень потом отряхивал его и ворчал, как настоящий старший брат.
Когда Крыс только появился, Клаус просто смотрел на него, как на неведомую зверушку. Клаус, поскольку был домашним и ласковым ребенком, пытался все накормить Крыса лакомствами, которые когда-то ему давала Марта. Он принес их Крысу, попытался дотронуться, но Крыс, подобно дикому зверьку, зарычал и забился в угол. Это напугало Клауса, но он все равно остался и сидел перед Крысом, пока тот не выполз и не поел. Так проходили первые дни появления Крыса, а потом он уже освоился и вовсю дурачился с Клаусом. С самого утра Крыс хватал Клауса за руку и, если Шершню было некогда с ними возиться, тащил его в огород, чтобы во что-то поиграть. Домой они приходили грязными, замерзшими и насквозь мокрыми, будто все это время вымачивались в луже, зато до ужаса счастливыми. По вечерам Шершень и Марта отмывали детей и шипели на них, чтобы те не брызгались водой, а после уже Марта отмывала Шершня, как бы сильно он не возмущался, что это ему не нужно. После таких водных процедур сил ни на что не хватало, но и сама Марта становилась ужасно счастливой и радостной, что теперь ей не нужно создавать видимость счастья и нормальности этой жизни, а оно все и на самом деле превратилось во что-то нормальное. Все и было хорошо, пока Крыс сильно не заболел. Тогда Марта по-настоящему напугалась, что все скоро может закончиться плачевно.
13. Фрида и возвращение
В одну из ночей в доме снова стало неспокойно. Фрида слышала из-за двери суету и могла лишь дорисовывать в своем воображении картинки. Пауль уже давно спал, и она бы не стала его будить. Пауль в таком случае не стал бы подслушивать из-за двери вместе с Фридой, он бы пошел напролом и нашел бы причину такой суеты. Фриде это не подходило. Она умела замечать и запоминать любые мелочи, но никак не сталкиваться с их последствиями и разбираться с ними. Подобные занятия Фриде только предстояли, а пока что она все так же, как и в пять лет, стояла у двери и прикрывала глаза, чтобы сопоставить звук шагов с направлением и с человеком, который идет. Если бы только в семье или школе знали, какую работу Фрида проделывает в своей голове, чтобы убедиться, что все в порядке и никому не угрожает опасность, то явно сочли бы ее за сумасшедшую. О таком Фрида рассказывала только Курту, а он не осуждал и помогал Фриде хоть иногда отвлекаться. Она прекрасно понимала, почему он водит ее на речку, на ярмарку, в лес или поле. Фрида заметила, что Курт посчитал своей обязанностью отвлекать Фриду от вечного контроля за собственной семьей, но ничего не собиралась с этим делать. Ей даже нравилось бродить с ним по этим местам, обсуждать какие-то мелочи и рассказывать о своей семье то, что можно было рассказать. В последнее время Пауль ходил вместе с ними. Фриде так нравилось дальше больше, потому что он забирал роль того, кто ведет диалог с Куртом, а Фрида расслаблялась, пока младший брат был доволен. Ей, конечно, не особо нравилось, когда Курт и Пауль переставали обсуждать насущные вопросы и переходили к обсуждению Фриды прямо при ней. Пауль жаловался, что Фрида относится к нему, как к маленькому ребенку, и не хочет принимать то, что он уже подрос и может быть с ней наравне. Курт кивал ему и тоже говорил, что Фрида слишком серьезная и с ней бывает тяжело. Они говорили все это нарочито важно, чтобы Фрида обратила на них внимание и хотя бы улыбнулась. Они делали все, чтобы Фрида хотя бы иногда радовалась, и она старалась, только вот получалось плохо, пока дом пустовал без Иды и Филиппа, а в воздухе витало что-то густое и липкое.
В ту ночь Фрида слышала шаги нескольких человек, снова громкий шепот, которого не разобрать, и приглушенные крики. К утру все утихло, и сама Фрида снова уснула на полу у двери. Пауль уже даже не удивлялся, когда находил Фриду спящей на полу. Он думал, что она ходит во сне и даже забавлялся, что сил у ее лунатизма хватает только чтобы доползти до двери. А Фрида не стремилась развеять его предположения и тоже улыбалась, когда Пауль заботливо будил ее под утро, укрывал пледом и предлагал перебраться на кровать, чтобы поспать еще хотя бы пару часиков. Но спать было нельзя, когда дома ночью что-то происходило. Фрида мигом выбежала из комнаты и наткнулась на Грету, которая готовила завтрак. Фрида замерла, сопоставляя все, что слышала прошлой ночью, и то, что видела сейчас. Никого больше не было. Одна лишь Грета готовила завтрак в полном одиночестве. Фрида подошла к ней, предложила свою помощь, а после отказа выдвинула то, о чем догадалась, когда совместила все в одну картинку:
– Грета, мама ночью родила?
– Да, моя милая. У вас родились замечательные братик и сестренка. Они и ваша мама сейчас отдыхают, но, думаю, к вечеру вы сможете на них посмотреть.
Фрида переглянулась с Паулем, задавая друг другу немой вопрос: «Двойня?!». Пауль усмехнулся и завалился за стол, ожидая еды, а Фрида нахмурилась. Родились братик и сестренка. Как будто кто-то хотел компенсировать тот факт, что совсем недавно из этого дома уехали старшие брат и сестра. Словно дом решил сохранить этот баланс и играть против правил, чтобы поддерживать иллюзию нормальности. Фрида окинула взглядом дом и вспомнила о том, каким он страшным и пугающим казался в первый день. Фрида была уверена, что он выплюнет их, а сейчас чувствовала, как намертво вросла в него корнями. Она чувствовала, что это место не просто приняло Фриду, а прислушивалось к ее опасениям и старалось защищать, как могло. Фрида улыбнулась и слегка поклонилась дому, благодаря его за то, что вернул ей брата и сестру. Хотя бы так, как сумел. Фрида ценила даже это.
Но что-то все-таки не сходилось. Фрида была уверена, что что-то не так и кое-что она упустила. Только это призрачное ощущение ей так и не удалось расшифровать и разобрать. Фрида могла только снова чувствовать проклятых червей и надеяться, что однажды они все сдохнут и перестанут ее душить.
– Грета, а больше ничего не случилось ночью?
– Ничего. – Грета посмотрела на Фриду и улыбнулась. – Фрида, солнышко, пройдетесь с Паулем до рынка? Купить бы свежего хлеба с молоком.
Фрида кивнула, отпуская червей из своей хватки. Им тоже свойственно ошибаться. Они не всегда правы и могут нагонять лишнего на Фриду, чтобы она не расслаблялась. А вот Фриде не всегда стоило их слушать, иначе так можно и с ума сойти. Так ей Курт постоянно говорил, и сейчас Фрида все сильнее убеждалась, что он был прав. Он часто говорил, что эти черви всего лишь в голове Фриды, всего лишь ее собственные мысли, которые все никак не могут успокоиться и угомониться. Поэтому ей не стоит уделять этим червям особое внимание. Фрида сама их выдумала и сама дала им слишком много власти над совсем маленькой Фридой. И хоть сама она не была согласна с «маленькой», но во всем остальном Курт был прав.
