Полная версия
Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни
– Рябчик не был.
– Ага! Он, значит, в сливочной лавке в Почтамтской улице! Однако, ребята, надо выпить… Эй, Митрич!
Буфетчик подбежал.
– Пошли-ка сюда самого хозяина.
– Их нет дома.
– Ну ладно, скажи, что я хочу лично его видеть. Пусть завтра подождет меня. А теперь дай нам водки хорошей, да закусочки раньше.
Началось огульное пьянство. Бутылка сменялась бутылкой.
Когда уже все были хорошо заложивши, вошел новый гость, встреченный общим гоготанием. Он тащил огромный узел, оказавшийся с мокрым бельем.
– Рябчику почет и уважение. Наше вам глубочайшее с кисточкой! Тебя, кажется, спрыснуть надо.
– И как спрыснуть! Насилу приволок проклятое: мокрое, хоть выжимай.
– Митрич, забирай узел да раскинь просохнуть.
– Слушаю-с! Водки еще прикажете?
– Давай, давай! Больных только спрашивают, а мы все, кажется, в добром здравии.
Оргия продолжалась. Спустя некоторое время громилы нетвердой походкой перешли в бильярдную. Подали шары. Рябчик с Гусем поставили по три рубля и взяли кии. Остальные держали мазу[4]. На столах выстроили батарею пивных бутылок. День клонился уже к вечеру.
– Артамон Ильич, – шепнул Гусю на ухо буфетчик, – хозяин приехали, прикажете доложить?
– Конечно! Живо!
Через несколько минут мальчик прибежал:
– Пожалуйте. Просит наверх.
Не без труда Гусь поднялся со стула и, тяжело переваливаясь, поплелся за мальчиком.
Совсем уже стемнело. На черной половине «Красного кабачка» раздавался богатырский храп. Не спал только Рябчик и Андрюшка Тумба, занимавший среди громил пост подводчика, то есть караульного и сыщика.
– Андрюшка! – окликнул его Рябчик.
– Чего.
– Ты видел?
– Што?
– А куда Гусь пошел?
– Видел. Ну?
– Что у него за дело с хозяином?
– А кто его знает?
– Смотри. Ухо держи востро.
– Ты думаешь, они продать нас полиции хотят?
– А ты думаешь, нет?
– Ни в жисть! Гусь на это не пойдет!
– Ой, смотри!
– Полно дурака валять! С какой стати? Мы ведь мирные громилы, мы крови не проливаем! Чем мы рискуем? Посидеть несколько месяцев? Эка важность. Стоит ли из-за этого заговор делать?! Нет, пустое.
– Чего же Гусь постоянно таскается к хозяину?
– Тогда бы он нам сказал. Нет, тут есть какая-то тайна. Надо разнюхать.
– Что-то есть. Только нам не все ли равно?
– Извини. Гусь играет у нас слишком видную роль, чтобы для нас было безразлично его поведение. Мы не имеем от него секретов, и он не должен иметь от нас!
– А не спросить ли прямо его?
– Спрашивал я, а он ответил – не суй свой нос, куда тебя не зовут. Так ничего больше и не сказал!
– Что Гусь преданный нам товарищ и простой человек, в этом мы имеем тысячу доказательств. Стыдно было бы подозревать его в чем-нибудь.
– Ах, как ты не понимаешь, что иногда обстоятельства заставляют делать то, чего и сам не хотел бы. Ты тоже хороший товарищ, а прижмут тебя и выдашь брата родного.
– Что он застрял там? Митрич, пошли мальчика узнать, скоро ли Гусь вернется?
Буфетчик побежал сам.
– Однако одиннадцатый час. Пора нам наших будить да трогаться в путь. Надо ведь еще предварительно разведку сделать.
– Эй, молодцы! По-ли-ция!
Все разом вскочили и, протирая глаза, бросились к выходу.
– Стойте, стойте! Ха-ха-ха… Никакой полиции нет, это мы пошутили, чтобы разбудить вас. Пора в путь собираться. Кто с кем?
– А где же Гусь? Митрич! Ты посылал за Гусем?
– Сейчас мальчик ходил. Хозяин сказали, что Артамон Ильич давно уж ушли от них. Иван Степанович уж спать ложится!
– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – произнес Рябчик. – А что я говорил? Есть тут какая-то тайна! Неспроста это! Куда же он мог уйти, не простившись? Ему сегодня нужно было работать с другими.
– Рябчик, сходи к хозяину, узнай, – предложил Тумба.
– Митрич, пошли-ка за хозяином.
– Они легли спать и не велели никого принимать.
– Пошли! Скажи, очень нужно. Куда делся Гусь?
– Никак не могу беспокоить хозяина, когда они легли. Извините… Артамон Ильич давно ушли, хозяин сказал…
– Ты слушай, ослиная голова, что тебе говорят, а то мы сами пойдем! Живо…
Митрич побежал сам и через минуту вернулся.
– Спит… Не могут принять…
Товарищи переглянулись.
– Плохо, ребята! Надо грозы ждать. Собирайтесь-ка скорей, – заявил Тумба.
– Чего собираться? Гуся нельзя так оставить. Может, хозяин ловушку ему устроил. Пойдемте-ка все к нему на квартиру.
– Господа, – откликнулся Митрич, – хозяин велел за полицией послать, если вы его тревожить станете.
– Слышите? Что я говорил, – произнес Рябчик, – значит, Гуся он предал! Ах ты, ракалия![5] Ну, постой же, мы тебе покажем! Митрич, говори правду, или сейчас тебе капут.
– Ей-ей, господа, я ничего не знаю. Ведь я все время здесь был, вы сами видели.
– Идемте искать Гуся! Придется работу на сегодня отложить! Вот оказия-то, спишь – выспишь.
У громил хмель пропал. Положение осложнилось.
– Западня, западня, – говорили они.
IV. У Коркина
Богатый купеческий дом-особняк у самой заставы занимал Илья Ильич Коркин, женившийся недавно на владелице этого дома, вдове Елене Никитишне Смулевой. Оба они молодые еще люди, лет тридцати с небольшим, казались довольными и счастливыми. У Елены Никитишны, кроме дома, был кругленький капиталец, а у Ильи Ильича несколько мелочных лавок и пекарен. Они, по-видимому, были счастливы в своей семейной жизни, хотя редко случается, чтобы супруги не сходились так характерами, привычками, вкусами и взглядами на жизнь. Илья Ильич веселый, разбитной, любил в приятельской компании подвыпить, а Елена Никитишна серьезная, сосредоточенная, сумрачная. Она любила мужа, но не понимала его поведения, когда он спешил пьяненький скорее домой, тихонько пробирался спать к себе в кабинет и наутро выпрашивал прощение у своей благоверной.
Однажды после такого покаяния Илья Ильич прибавил:
– Сегодня, Леночка, я пригласил вечером на стуколку[6] Куликова, содержателя «Красного кабачка». Хороший малый.
– Разве ты сегодня стуколку устраиваешь! Кто же еще будет? Ты мне ничего не сказал!
– Да никого нового не будет, кроме Куликова. Все свои, церемониться нечего!
– Надо же все-таки холодный ужин приготовить! А я собиралась сегодня в оперу. И к чему ты все это выдумываешь? Ты знаешь, как я не люблю карт; только смотри, в крупную не играй, а то опять продуешься! Тебе не везет ведь в карты!
– А в любовь? Вишь какая у меня жена красотка! Ну, дай я тебя обниму! Ты на меня не сердишься?
– Не сержусь, только ты не думаешь никогда обо мне… Пусти, я пойду распорядиться на кухню.
К восьми часам вечера стали собираться гости. Куликов пожаловал в числе первых. Он был в отличном расположении духа. Илья Ильич представил его жене.
– Я так давно хотел с вами познакомиться, – произнес он, целуя ручку хозяйки.
– Очень приятно, – ответила Елена Никитишна и мило улыбнулась. Куликов завязал разговор сначала о погоде, потом о торговле и не отходил от хозяйки. Видимо, она не тяготилась этим разговором и охотно беседовала с новым знакомым. Гости продолжали собираться. Елена Никитишна извинилась и ушла распорядиться по хозяйству, а Илья Ильич составил стол для стуколки. Все уселись, кроме Куликова.
– Я после, господа, мне что-то не хочется…
– Садитесь, что ж вам зевать! Полно ломаться!
– Нет, не хочу. Играйте… Еще время будет… Успею вам проиграть!
Куликов умышленно не сел. Он хотел продолжать прерванную беседу с хозяйкой, но она не появлялась. Пришлось заняться рассматриванием картин, альбомов. Перелистывая большой альбом, Куликов увидел карточку седого господина и вдруг, страшно побледнев, чуть не выронил альбома из рук.
– Что с вами, – удивилась Елена Никитишна, появившаяся в зале. – Отчего вы не играете?
– Так, не хочется. Я сегодня не совсем здоров. Скажите, Елена Никитишна, чья это карточка? – указал он на седого господина.
– Это мой первый муж. Отчего вы спрашиваете?
– Очень умное, выразительное лицо; он напомнил мне одного знакомого.
Куликов положил альбом в сторону.
– Скажите, Елена Никитишна, вы ведь не в Петербурге жили с первым мужем?
– Нет, в Саратове; я там первый раз вышла замуж, но после смерти мужа переехала в Петербург и купила вот этот дом.
– Извините за нескромный вопрос, ваш муж чем занимался?
– Он был агентом по американским машинам.
– И умер в одну из поездок в Нью-Йорк?
– Вы почему знаете?! – воскликнула Елена Никитишна.
– Слышал. Это было лет восемь тому назад. Тогда писали, кажется, в газетах.
– Но что же вы могли слышать? Корабль «Свифт», на котором он находился, погиб в открытом океане, и никто из пассажиров не спасся. Спустя шесть лет я вышла второй раз замуж за теперешнего своего мужа.
– Если память мне не изменяет, вашего первого мужа звали Онуфрий Смулев.
– Да, но как вы могли все это запомнить?! Вы что-то недоговариваете!
– Помилуйте, Елена Никитишна, смею ли я! Уверяю вас, все…
Коркина слегка побледнела.
– Вы бывали когда-нибудь в Саратове?
– Я, собственно, уроженец Орловской губернии, но бывал и в Саратове…
– Вы, может быть, знали моего мужа или встречали его? – произнесла она, и голос ее дрогнул.
– Нет, не имел удовольствия. Даже фамилии не помню.
– Откуда же знаете, что его звали Онуфрием?
– Тогда вот, при крушении подробный список погибших был приведен, и я запомнил это имя, потому что оно стояло отдельно. Присутствие его в числе пассажиров никем не было констатировано… Так, кажется?
Елена Никитишна тряслась, точно в лихорадке.
– Да, но после этого было удостоверено русскими властями… Простите, я не понимаю, к чему весь этот разговор?
– Ах, извините, я так только, к слову. Я никак не думал, что эти воспоминания могут быть вам неприятны.
– Они вовсе не неприятны, но мне странно слышать их от человека, которого я в первый раз в жизни вижу.
И она встала, чтобы выйти из комнаты.
– Позвольте еще один только вопрос… Не знавали ли вы там, в Саратове, некоего Серикова?
Елена Никитишна побледнела как полотно и чуть не упала.
– Нет, – резко произнесла она и вышла из комнаты.
Куликов пристально посмотрел ей вслед, усмехнулся и прошептал:
– Ага. Я не ошибся! Наконец-то…
– Иван Степанович, – послышался голос хозяина, – что ж, вы так и не будете играть?
– Иду, иду…
– Вы почем играете?
– По шести гривен обязательных.
– Ну, наживайте деньги! Я ведь плохо играю!
– А я отлично, – засмеялся Илья Ильич, – только жена не хвалит.
– У него нет жены, некому журить, – вставил кто-то.
Куликов был рассеян и играл невнимательно. То стучал на простого короля, которого принял за козырного, то брал второго гольца за первого[7]. Над ним смеялись, но он нехотя только улыбался и выглядел очень расстроенным.
Елена Никитишна стала за стулом мужа и посмотрела на Куликова. Глаза их встретились. Коркина смотрела гневно и решительно, так что Куликов даже смутился.
– Пойдемте ужинать, после доиграете! – предложила хозяйка.
– Ну, идемте.
Все встали. Куликов подошел к Елене Никитишне, но она взяла мужа под руку и пошла с ним впереди. За столом Куликов сидел на противоположном конце от хозяйки. Он не отводил от нее глаз и не мог не заметить, что Елена Никитишна сильно менялась в лице, хотя старалась сохранить внешнее спокойствие. Она избегала смотреть в сторону Куликова, но несколько раз бросила на него молниеносные взгляды. Когда все встали из-за стола, Куликов подошел благодарить хозяйку и успел шепнуть ей:
– Дело серьезное. Мне необходимо с вами поговорить наедине.
Елена Никитишна гордо откинула голову и также шепотом ответила:
– У меня не может быть с вами секретов!
– Как вам угодно! Я в ваших интересах…
– Прошу о моих интересах не заботиться.
Куликов молча поклонился и пошел разыгрывать свой ремиз[8]. Игра затянулась до трех часов ночи. Куликов первый отказался играть и встал. Он прошелся в гостиную, где неожиданно столкнулся с Еленой Никитишной. Они помолчали.
– Не угодно ли вам прямо сказать, о чем вы желаете говорить со мной?
– Сударыня, я имею основание думать, что вы уже догадались об этом, и если продолжаете отказывать мне в аудиенции, то совершенно напрасно.
– Я ничего не догадываюсь и не могу догадаться!
– Дело ваше, но я опасаюсь, что скоро вы об этом пожалеете.
Елена Никитишна помолчала и потом, стиснув зубы, произнесла:
– Хорошо. Завтра в три часа я буду дома одна.
– Извините. Я не могу к вам прийти.
– А что же вы хотите?
– Я живу совершенно одиноко. У меня никого не бывает, и если бы вы…
– Как вы смеете мне это предлагать?
– Я ничего не предлагаю, потому что лично мне совершенно безразлично.
– Вы… Вы…
Елена Никитишна прошептала какие-то слова и вышла.
V. Ганя
Отношения Петухова с дочерью начали портиться с каждым днем, и жизнь Гани все более становилась невыносимой. Куликов бывал у них часто, но не оставался обедать и с Ганей почти не виделся. Можно было подумать, что любовь и привязанность старика перешли с дочери на Куликова. С ним Петухов был безгранично ласков, любезен и выражал даже радость, когда он приходил. Они толковали о делах, и Петухов почти ничего не предпринимал теперь без совета Куликова.
– Теперь, Иван Степанович, надо не сокращать, а развивать производство, потому что капитал все меньше и меньше приносит. С капиталом далеко не ускачешь!
– Совершенно верно. Давно пора нашему купечеству сознать это!
– Сознаем! Вы думаете, не сознаем! Обстоятельства принуждают! Вот, к примеру, мое дело… Сам стар, сына нет, близкого человека тоже… Одна дочка… Что ж дочь может? Ее дело женское… Вот зятя бы хорошего Бог послал, да нету… Дочь и слышать не хочет.
– Странно… Девушке двадцать два года минуло, и не хочет подумать об устройстве судьбы своей и отца своего… Ведь, храни Бог, осиротеет она… И пропала! Все прахом пойдет.
– Вот это-то меня и кручинит! Спать не могу покойно… Сон и аппетит теряю!
– А вы воздействуйте! Урезоньте! Проявите власть свою, волю. Она ведь девушка, много ли она понимает? Растолкуйте, что она поступает легкомысленно и каяться будет потом, страдать…
– Ох, больно прибегать к крутым мерам, а придется, видно… Ведь хара’хтерная какая! Ни с одним мужчиной говорить не хочет!
– Смотрите, не приглянулся ли ей какой-нибудь работник или мальчик соседский… Это случается!
– Что вы, что вы! Да я ее с глаз не спускаю…
– На что другое, а на это у девушек много ума и хитрости!
– Нет, этого быть не может!
– А если нет, так вам, Тимофей Тимофеевич, жениха не искать. Всякий сосед, всякий, кто видел Ганю, с руками и ногами возьмет без всякого приданого. Я, Тимофей Тимофеевич, если не делаю предложения, то потому, что уверен в отказе. А если бы я мог надеяться, я был бы счастливейший человек в мире! Я полюбил вашу дочь, как увидел, не смею только признаваться. Но Ганя не хочет на меня и смотреть, а не только разговаривать.
Тимофей Тимофеевич позвонил.
– Попросите сюда дочь, – сказал он вошедшей служанке.
Через минуту вошла Ганя, по обыкновению теперь скучная, побледневшая. Даже о туалете своем она перестала заботиться и вошла в какой-то старенькой кофточке.
– Вы меня звали, папенька?
– Да. Иван Степаныч хочет с тобой поздороваться и побеседовать. Ты точно прячешься.
– Мне не совсем здоровится, – произнесла она, посмотрев исподлобья на Куликова и протянув ему руку.
– У вас лихорадка, кажется. Ручка горячая какая, – заметил Куликов, не выпуская из руки протянутой руки девушки.
Ганя почти насильно выдернула руку и отвернулась.
– Я вам нужна, папенька? – спросила она упавшим голосом.
– Сядь с нами, посиди. Я тебя не вижу теперь целыми днями.
– Я никуда не выхожу из дому, папенька, и всегда около вас.
– Ты никогда ничего не говоришь. Разве тебе не о чем со мной потолковать?
– Вы все заняты, папенька, я не хочу вам мешать, у вас так много дела. Помочь вам я не могу.
– Правда, правда, но что ж делать! Не хочешь ты сына и помощника мне дать!
Девушка покраснела и потупилась.
– Пора, Агафья Тимофеевна, подумать вам о супружестве, в самом деле, папеньке тяжело. Да и вам покойнее будет.
– Я и так покойна была.
Ганя сделала сильнее ударенье на последнем слове.
– Это не то. Весь век за отцовской спиной нельзя прожить. Папенька стареет, ему тяжело нести бремя.
Все замолчали.
– Ганя! Иван Степанович говорит, что он был бы счастливейший человек, если бы ты пошла за него замуж.
Девушка нагнулась еще ниже, плечи стали вздрагивать, на глазах выступили слезы, и она зарыдала.
– Ну вот и слезы! Чего же ты плачешь? Я тебя не неволю, я только так говорю.
Девушка порывисто встала и вышла из комнаты.
– Видите. Ну, что ж вы поделаете?
– Всякая девушка так. Без слез нельзя. Это ничего… Обойдется… Сразу нельзя…
Когда Куликов ушел, старик Петухов позвал к себе дочь.
Ганя явилась с распухшими от слез глазами и с поникшей головой.
– Что это, дочь моя? Что значит твое поведение? Я не узнаю тебя!
– Папенька! Что я вам сделала? За что вы на меня сердитесь? – произнесла девушка упавшим голосом.
– За глупость твою! Возможно ли относиться так к человеку, как ты относишься к Ивану Степановичу? Вспомни, что он заслуженный, почтенный и солидный человек, имеющий право на уважение…
– Господи! Да что же мне до Ивана Степановича? Я не трогаю его, ничего ему не говорю… Пусть он оставит меня в покое! Какое он имеет право читать мне нотации, делать выговоры?! Я не девочка ему, и он никакого права не имеет.
– Имеет, – возвысил голос Тимофей Тимофеевич, – имеет, потому что я дал ему это право! Он друг мой, и ты, как дочь моя, должна считать его также и своим другом! Понимаешь?!
– Папенька, – простонала Ганя, – неужели вы стали чужим мне, не жаль вам меня, за что вы меня изводите!
– Не смей говорить мне глупостей, – строго произнес старик, – думай о том, что говоришь! Уж если я тебя не любил, не жалел, так что же после этого и говорить!
И он вышел из комнаты, не взглянув на дочь.
VI. Замыслы громил
Вьюн, Рябчик, Тумба и до двадцати других громил и заставных бродяг, в рубище и с подбитыми физиономиями, собрались на черной половине «Красного кабачка».
Компания была чем-то удручена. Все были точно упавши духом, обездолены, сокрушены. Говорили неуверенно, тихо и боязливо озирались, как дети, внезапно лишившиеся матери, или воины, только что потерявшие своего полководца.
– Рассказывай, Тумба, что тебе сказал Куликов?
– Да что сказал? Заорал, как я смею обращаться к нему, пригрозил полицией и выгнал вон, прибавив: «Если ты, каналья, еще посмеешь подойти ко мне, то я тебя запрячу, куда Макар телят не гонял».
– Видишь! Какой важный! А наш Гусь к нему всегда ходил без доклада, – произнес Рябчик. – Нет, что-то тут совершилось загадочное! Он с нашим Гусем что-нибудь сотворил недоброе! Однако, ребята, во всяком случае нам надо что-нибудь предпринимать. Надо выбрать вместо Гуся вожалого и начинать дела. Помните, что нас никто не кормит и никто не заботится о нас.
– Митрич, – скомандовал Рябчик, – выстрой-ка нам две банки сивушного зелья да дюжину пива.
Буфетчик засуетился.
– Ну, ребята, так как же? Я предложил бы Тумбу в вожалые, конечно, на время, пока не отыщется Гусь. Тумба бывалый… Два раза из Сибири пришел. Два куля руками поднимает, пятаки гнет пальцами… И опять – большой знаток слесарной премудрости… При случае, когда надо, не церемонится и перышко запустить! Вожалый хоть куда. Далеко ему до Гуся, но, по пословице, на безрыбье и рак рыба.
– Согласны, согласны, – загудели голоса.
Тумба – молодой еще парень, лет тридцати, среднего роста, коренастый, с густыми волосами; его лицо с узким высоким лбом, узенькими прищуренными глазами, приплюснутым носом и безгубым ртом производило отталкивающее впечатление…
Прошлое его покрыто мраком неизвестности. Неразговорчивый и необщительный от природы, он терпеть не мог говорить о себе самом, так что даже Манька-косая, подруга его жизни, не знала ничего из его биографии. Даже имя его составляло тайну. Среди товарищей его всегда называли Тумбой, а паспорта у него или не было вовсе, или был чужой, так что настоящие имя и фамилия его никому не были известны. Он сам острил иногда: переменил столько разных имен и фамилий, что сбился в конце концов и сам – как меня зовут на самом деле?
Когда Митрич подал водку и пиво, стаканы были налиты, Рябчик обратился к Тумбе с речью:
– По нашему обычаю, Тумба, мы даем тебе клятвы свято исполнять все твои приказания и беречь тебя пуще наших собственных спин. Если будет опасность, то мы обязуемся спасать тебя, рискуя сами, и грудью защищать твою свободу! Тот, кто ослушается тебя, делается нашим общим врагом и выключается из нашей среды, а кто предаст тебя, рискует собственною жизнью. Мы же ждем от тебя, Тумба, таких же забот и попечений о всех нас, какими пользовались мы при Гусе. Мы надеемся, что ты поможешь нам разыскать нашего бедного Гуся, а если понадобится, то и выручить его. За здоровье, ребята, нашего нового вожалого. Ура!
Все залпом осушили стаканы и потянулись целоваться с Тумбой. Когда бокалы опять были налиты, стал говорить Тумба:
– Братцы, я не учен, как Рябчик. Спасибо вам на добром слове! Помогу, а вот насчет Гуся это точно: надо постараться. Ваше здоровье!
Он опрокинул стакан и низко поклонился; воцарилась тишина; налили опять стаканы, выпили и снова налили. У всех было тяжело на душе, и даже хмель плохо одушевлял. Неизвестность хуже всякой неприятности. Когда в прошлом году Гусь попался в обходе кобызевского ночлежного приюта и его забрали, все хотя и были огорчены, но не унывали и не падали духом. Теперь же их вожалый исчез как-то таинственно, неожиданно и неизвестно куда. Ни у кого не явилось мысли, что Гусь мог бросить их или продать. Нет, такого коварства не могло быть! Но несомненно, что с ним приключилось несчастье, потому что иначе ему негде было бы найти себе приюта, пропитания и прикрытия от сыщиков.
Общее молчание прервал Вьюн:
– Однако наши молодцы заснули. Не развлечься ли нам, ребятушки, в винном погребке в Можайской улице. Я облюбовал его. В сторонке, одинок, лавок в доме других нет, жилья в погребе тоже. Если выручка окажется слаба, так запасемся хоть выпивкой основательной. Как ваше мнение, вожалый?
– Отчего же? Только там многим делать нечего, – отвечал Тумба. – Возьми себе подводчика да и действуй, а то прибавь еще караульного для поста – все равно теперь дел немного. А я, вы знаете, братцы, не любитель городских взломов. Тут риск велик, всегда спешить надо и сплошь и рядом приходится впустую играть. То ли дело на окраинах, за городом или даже в пригородах. У меня, братцы, несколько планов уже есть.
– Что ж? Давай, давай! Мы постараемся!
– Во-первых, – продолжал Тумба, – церкви на отдаленных кладбищах, в деревнях пригорода. Не дурно? Во-вторых, мастерские и заводские кладовые на окраинах. В-третьих, дачи, где живут зимой сами владельцы или зажиточные больные. Кто охраняет их? Где там дворники, городовые? А поживиться есть чем, да и забраться гораздо легче, не спеша, на досуге; можно в несколько приемов взломы сделать.
– И впрямь! Как это только раньше нам в голову не приходило! Ай, Тумба! Молодчина!
– Но раньше чем действовать нам, надо себе сбыт обеспечить! Ведь наши маклаки, братцы, хуже обкрадывают нас, чем мы чужие квартиры! Мы ведь рискуем, идем на опасность и часто платимся боками и свободой, а они чужими руками жар загребают и львиную долю себе берут.
– Верно, Тумба, верно, да ничего не поделаешь! Пойдешь сам закладывать или продавать – рискуешь, что заберут. А они сами приезжают к нам, забирают, и мы знать ничего больше не знаем!
– Понимаю! Все это так, только в цене-то мы не сходимся. Нельзя же для них только работать! Ведь иной раз они нам только и отпустят, чтобы с Митричем за батарею расплатиться. Положим, тут нам не дорого стоит, а все же…
– Действуй, действуй. Тумба! Как хочешь, распоряжайся! Твое дело, а все-таки погребок-то почистить сегодня следует!
– Так что ж! Трое идите на погребок, а остальные двинемся за город, – произнес Тумба.
– Двинемся? Как? Все вместе!
– С ума вы сошли? Разделимся на партии. Трое пойдем на Выборгскую, трое за Невскую заставу, трое за Московскую, а трое за Нарвскую, а остальные – на Голодай. Сегодня действовать не будем, только хорошенько все осмотрим, облюбуем. А коли случай подвернется – отчего же! На молочишко годится. Только осторожнее! Не рискуйте, смотрите в оба и поодиночке не суйтесь. Теперь без Гуся нам плохо. Митрич, разгонную порцию давай.
