Узник одинокой башни

На улице дикий мороз и ветер. Приходится одевать все мои свитера, а лицо укутывать шарфом, потому что нос легко отмерзает. В одном из немногих автобусов нашей столицы, на удивление, немноголюдно. В последнее время что-то странное творится с городом: постоянно ездят седаны с тонировкой, что раньше было явлением нечастым; на улицы высыпали люди с оружием, которые они пытаются прятать, но наметанный глаз не проведешь, они бесцельно ходят по городу, это даже патрулями нельзя назвать, ведь у них нет опознавательных знаков, повязок или другой ереси – теплая овечья шинель с погонами и ушанка.

Решил переключиться на гипотетические диалог с Кеппнером о том, куда он будет посылать меня, после просьбы и о том, где достать деньги, ведь Она ждет новых поступлений в бездонный семейный бюджет уже сегодня, Она, я уверен, не собирается скромничать на базаре, показывая «подругам» свою обеспеченность, тем самым намекая на мое повышение. Повышение, которого нет и никогда не будет.

Завод, отапливающий весь город. Здание, от которого зависела жизнь сотен тысяч людей, все так же дымил, унылые дома, больше похожие на высотные бараки, от которых не зависело ровным счетом ничего, но за места в которых беднота, вроде меня, и люмпены бились насмерть, стоя по двадцать лет в очередях и копя деньги, набирая кредиты… Никогда не понимал стремления переехать сюда, но еще больше не понимал людей, живущих в ледяном аду, которым остается Гамбург. Забавная ситуация получается, Гамбург никому, кроме его коренных, не нужен – там лютые холода. Славян туда не понаехало, поэтому город остался с прежним названием, но некогда не самый большой Ганновер смог вырасти на глазах, став одним из крупнейших промышленных центров Европы, несмотря на собачий холод, но за такое звание ему пришлось поплатиться собственной идентичностью. Немецкий Ганновер стал смешанным Хохбрегом. Лингвисты и историки – вся эта вшивая интеллигенция, спорила между собой о том, как будет правильно переобозвать новую столицу и сошлись на мнении, что нужно показать единство двух семей – славян и германцев. Выбрали гибридный вариант названия, у нас, клопов, естественно, никто ничего не спрашивал.

–Что, Савва, твоя тебя все пилит? -даже не поздоровавшись спросил у меня Альберт, холостой товарищ из охраны. -Или уже съехала от тебя?

Он стоял посреди раздевалки уже в форме, видимо, ждал меня, чтобы поглумиться перед остальными, а потом перевести все в шутку. «Савва, это же просто шутка! Он же просто шутит! Не кипятись!»

–Да пошел ты, немчик. -ответил я.

–Что?!

Я бы мог и дальше терпеть его вечные подколки, хотя в некоторых моментах завидовал его жизни холостяка. Но за три года работы здесь чаша терпения должна была когда-нибудь переполниться. Я знал, что принижение его «немецкого» достоинства он воспримет больнее всего и воспользовался этим:

–Ты никогда не задумался, почему твоего отца зовут Никита, но тебя назвали Альбертом? Господи, да у тебя даже отчества нет, ну ты же просто косишь под Германию. Корни свои забыл, да?

Он терпел и слушал, что я говорю, а я не останавливался.

–Поверь, ты этим обмануть можешь только какую-нибудь славянскую бабу, падкую на немецкие имена, но как только дело зайдет дальше одной ночи, окажется, что ты немчик, а не немец. А нормальных людей такой хренью не проведешь, уж поверь.

Альберт ничего мне не ответил, он развернулся и вышел из раздевалки. Я оглядел остальных, находившихся здесь, но никто ничего не сказал. Все тут же занялись своими делами, будто ничего не произошло: кто-то чистил обувь, кто-то отряхивал форму от пыли, перхоти и грязи, кто-то просто рылся в шкафчике – я же открыл свой крохотный жестяной шкаф, из которого воняло сыростью. Надел форму, на удивление, пошитую как раз под мой размер, переобулся, сходил за табельным, отстояв немаленькую очередь. За сегодня никто так и не поговорил со мной, все обходили меня, как прокаженного. День, очевидно не задался с утра. А это еще я не сходил к Кеппнеру, чтобы послушать очередную байку о том, что у Совета нет средств, чтобы выделить их на увеличение зарплаты всем охранникам, так как если увеличивать одному, то и остальным поднять надо. А потом мне предстоит спуститься в столовую на первый, пожрать за копейки такой же копеечной еды, взять миску этого хрючева для Эриха и переться к нему, на самый верх башни. А мог бы дать ему положенный кусок хлеба и стакан воды, но мне он импонирует. Я знаю, что он не болен. Знаю, чем занимался и что хотел сделать вместе с Кернером и в глубине души я их поддерживаю. Только почему до сих пор не хлопнули полковника?.. Может ищут других? Я могу лишь только гадать…

Я стоял перед обшарпанной фанерной дверью, когда-то давно покрашенной белой краской, и трясся, как липка. Поднимаясь сюда, я уже сто раз обдумывал варианты, при которых можно было бы обзавестись деньгами, не идя к шефу. Он не будет кричать, нет, просто положит перед тобой чистую кремового цвета бумагу и скажет: «Пишите по собственному, Господин Кармов, в нашем коллективе карьеризм и индивидуализм строго осуждаются!» А ты стоишь и обтекаешь, не зная, что ответить. Не наорал даже, а внутри все так и клокочет от стыда.

Уже думал устроиться на подработку. Хоть дворником снег кидать, но ноги сами принесли меня сюда, под двери начальства. Господи, какой же я трус! Дрожащими руками я постучал в тонкую дверь.

–Открыто! -ответили мне из кабинета.

Кеппнер сидел один и попивал настоящий кофе, видимо, привезенный из Африки. Не то что мы, клопы, давимся вонючим эрзацем из желудей.

–А, это вы, Кармов, прошу!

Настоящий немец… Галантный, уже с сединой, вытянутом лицом и в меру длинным и острым носом. Его голубые глаза читали меня насквозь, но он хотел услышать цель моего визита именно от меня.

–Как ваша жена, Анна, по-моему? -спросил он и отставил ароматный кофе.

–Анна, да… В порядке! -ответил я и расплылся в глупой улыбке.

–Ну так что, не молчите! С чем пожаловали? -не отпускал Кеппнер.

–Ах да, господин Кеппнер, дело в том, что моя семья… В общем, нам срочно нужны деньги, ведь наша дочь – Елизавета – серьезно заболела этой зимой -начал врать я,– и поэтому мне необходимо повышение.

Старый рыцарь задумался, но я перебил молчаливое обдумывание моих слов, потому что не смог выдержать паузы.

–Кроме того, я нахожусь на должности уже три года и за все время ни разу не подводил ни вас, ни Совет. Господин Кеппнер, я знаю, что коллектив не приемлет индивидуализм и карьеризма, но, если бы у моей семьи не было нужды, разве я бы просил? -с надеждой в голосе говорил я.

Он решил мне ответить:

–Во-первых, Савелий, просили. Поэтому я не знаю, насколько достоверна ваша информация. Во-вторых, еще вчера я предложил должность командира звена господину… -он достал бумажку и прочитал.– Альберту Семлеру, не был уверен в правильности произнесения фамилии. -как бы оправдываясь передо мной за то, что начальник не знает имен своих подчиненных, сказал мне шеф.

–Не переживайте, господин начальник отдела, он сам только недавно поменял фамилию с Семченко, до сих пор временами путается.

Кеппнер усмехнулся.

–Разрешите идти, господин начальник отдела?! -откозырял я.

–Подождите… -рыцарь задумался.– Я проникся вашими словами о семье, пусть они могут и не быть правдой… Я могу решить проблему с повышением, если вы поможете мне решить проблему для всей Республики.

–Что от меня требуется?!

–Тише, охладите свой пыл…Вы в курсе про Эриха Штрауса? -спросил он у меня понизив тон голоса до полушепота.

–Да, вы мне рассказали. -так же тихо ответил я.

–Помню, хотел удостовериться помните ли вы. Вы замечаете, что происходит на улицах? Группы людей в серых шинелях, правительственные машины?

–Да.

–Вы понимаете, к чему все это?

–Извините?

Он вздохнул и опустил взгляд.

–Революция, господин Кармов, очередная кровавая страница нашей истории…

–Почему Комитет не разгонит? Чего боятся?

–Бояться того, что народ поддержит, да и армию перебросить сюда не так легко. Как вы знаете, основные войска на западе и юге, а на Севере их нет вообще. Естественно, что от границы с Империей расстояние ближе, но просто так оттуда ничего не перебросить. С юга везти далеко, особенно из-за этих стачек железнодорожников. Боже, Савва, страна трещит по швам, а вы просите меня о повышении?! Вы газет не читаете?! -перейдя на недовольный тон и громкий шепот чуть ли не кричал он.

Мне стало стыдно, но я ничего не мог ответить – это было лишним.

–Вы любите свою страну, Савва? -уже вполголоса спросил он и посмотрел на меня исподлобья.

–Люблю! -ответил вполголоса я.

–Вы готовы отдать жизнь ради ее светлого будущего?!

–Готов! -я ответил не задумываясь.

–Хорошо.

Кеппнер отодвинулся от стола и, выдвинув полку, достал оттуда трубку и пару таблеток в целлофановом пакетике и положил все это перед собой.

–Завтра утром, часа в четыре, вы зайдете в комнату Штрауса, засунете трубку ему в глотку и кинете туда эти таблетки. А я решу вопрос с повышением.

Я не стал козырять и почти сразу ответил без всяких выкаблучиваний:

–Я сделаю это.

Кеппнер посмотрел на меня с уважением и, достав несколько пятисотенных бумажек, положил их на стол.

–Возьмите, Савелий, здесь две тысячи. Вашей семье они нужны сейчас больше, чем мне.

Я не знал радоваться мне или горевать. Человек, которого я уважал, завтра должен был быть убит моими руками. С другой стороны, мы сможем прожить на эти две тысячи пару месяцев. Естественно, второй вариант, в моей системе ценностей перевешивает, но и радоваться не хочется.

–Разрешите спросить, господин Кеппнер.

–Разрешаю.

–Почему такой странный способ казни? Ведь таблетки можно было подмешать в еду ну или сделать ему укол.

–Знаете Савелий, дело в том, что мы не можем разбрасываться даже такой мелочью как шприцы, а по поводу еды скажу вам следующее. Куда вы собрались их замесить? В тесто? В воду? Он сразу поймет в чем подвох. Эти таблетки имеют отвратительный вкус, насколько я знаю, но зато при вскрытии причиной смерти будет выявлен сердечный приступ. А по поводу того, что вы врагу Республики носите еду, которой питается персонал я знаю уже давно, но почему-то ничего с этим не делаю. Идите с Богом, Савелий, и не гневайте меня!

За весь день я больше ни разу не подумал о том, как я буду совершать правосудие по отношению к Штраусу. Весь оставшийся день я думал только о том, что бы мне купить для жены и детей. Лиза любит булки из пекарни неподалеку. Действительно, тамошние булки с изюмом, свежеиспеченные, нравятся и мне, что уж говорить о детях, но к вечеру они все остыли… Утром дам ей денег, пусть наестся перед школой. А Антону куплю конфеты с апельсиновой помадкой. Анне – новый нож, старый совсем источился, и кольцо. И про себя не забуду! На работе со мной так никто и не заговорил, так что я смог остаться наедине со своими мыслями, а после смены я потопал по магазинам – покупать гостинцы, радовать хозяйских…

3.

Интересно, как там полковник Кернер? Что он подумал, когда ему донесли вести обо мне, если донесли вообще? Как-то на одном из совместных ужинов он сказал мне: «Комитет что-то подозревает, Эрих, и нам это не нравится. Возможно, скоро начнутся аресты, надо быть готовыми, понимаешь? Все когда-то заканчивается… Мирняк в том числе. Пора готовиться к вооруженному восстанию…» Я слышал грусть и боль в его голосе в тот момент. Никому не хотелось признавать необходимость революции, никому не хотелось революции – все знали к чему это ведет. Гражданская война; лужи крови, в которых будут поскальзываться солдаты; толпы сирот и беспризорников на улицах; голодные смерти; каннибализм. Но по-другому, к сожалению, никак. Люди за всю историю своего существования не придумали способа более эффективного, чем убийство себе подобных.

Я лежал на промерзшей постели, погруженный в грезы о том, что могло бы случиться, но теперь уже случится без меня, и не заметил как уснул.

-Вам не надоело питаться помоями, Эрих? – спросил меня Нестор Иванович, сидевший на краю кровати.

Спросонья мне было тяжко разобраться, что происходит, особенно в условиях болезни и приема болеутоляющих наркотиков.

–Что?

–Хотите поесть человеческой еды, Эрих? – с добротой в голосе спросил меня Нестор Иванович.

–Хочу!

–Ну так идемте же, друг мой, чего мы ждем?!

Я с непониманием смотрел на него, что он, конечно заметил и показал пальцем на выход из комнаты. Из щелей в двери бил яркий свет, который так и манил своим холодом и неизвестностью. Такого света я не видел никогда: его цвет больше походил на кремовый, но было в нем что-то стерильно-медицинское и, при этом, абсолютно недосягаемое. Что-то, чего не уловить глазу.

–Так мы идем или остаемся? – спросил меня Нестор.

–Идем! – ответил я и, встав с кровати, босиком быстро зашагал к двери.

Ледяной пол колол ноги, будто иголками. Холод обжигал, резал, сковывал, но я все равно шел вперед, к желанному свету. Я потянулся было к ручке, но дверь открылась сама и меня обдал дико ледяной воздух, я зажмурил глаза, а когда открыл, оказался в до боли знакомом помещении. Старый дом с засаленными обоями в цветочек.

От каждого шага моих босых ног скрипит половица, поднятая над фундаментом где-то на сантиметров тридцать, чтобы пол зимой несильно промерзал. В детстве я кидал всякую мелочь в щели между половицами и бабушка с дедом удивлялись тому, куда деваются их вещи. Это дом моего деда, построенный лично им. Я прошел на кухню, там стоял стол, а вокруг него пара скамеек. За столом сидел дед и Нестор, но было в нем что-то дикое – рога. Идеально симметричное и оттого пугающее лицо Нестора было увенчано не длинными, но острыми рогами. У деда на шее была петля и я прекрасно помнил почему. В тот день меня вызвали из академии домой в связи с каким-то ЧП. Только приехав в небольшой городок к востоку от столицы, Ланденау, в мою малую Родину, я узнал, что произошло: дед не смог пережить смерть бабушки от рака и повесился. Для меня это стало сильным ударом, но один из учителей, Радке, процитировал мне тогда четверостишье, написанное старцем, жившим давным-давно на востоке: «Не хмурь бровей из-за ударов рока, Упавший духом гибнет раньше срока». Я запомнил эти слова, но они все равно не принесли мне душевного покоя, я часто думал о моем старике, а сейчас, увидев его живого, но с вещью, принесшей ему смерть, я, на удивление, отреагировал спокойно, не проявив резких эмоций. Я сел напротив деда, так, что по правую руку от меня был Нестор. На столе стоял чугунный котелок. Нестор наклонился и открыл крышку. Из емкости повалил пар, по комнате разошелся запах вареной картошки. Он запустил руку внутрь и, не испытывая боли, достал по паре картофелин на каждого. Достав из-под стола бутыль, он разлил беленькой в три граненых стакана.

–Ну-с, господа, приступаем! – скомандовал он и мы принялись за еду.

Взяв картофелину в руку и надкусив ее, я заметил, что что-то в ней не так. Какие-то белые точки среди желтой мякоти становились все больше. Я почувствовал шевеление, живое шевеление в моем рту.

«Господи, что я ем?!» – пронеслось у меня в голове.

–Здесь его нет… – тихо сказал Нестор и я понял, что эта фраза была обращена ко мне.

Выплюнув изо рта картошку, я увидел, откушенный кусок весь источили опарыши. Они жрали картошку с таким аппетитом, что не оставляли от нее ни крошки. Их маленькие тельца извивались на тарелке, образовывая какой-то непонятный танец, переходящий в борьбу друг с другом за последнюю кроху картошки. Это было настолько отвратительно, что захотелось прополоскать рот спиртом. Не глядя я махнул стакан, но в нем был далеко не спирт. Вкус сырости и железа я не спутаю ни с чем – кровь. Желудок тут же начало выворачивать, и я выблевал все проглоченное обратно. Кровяная масса, смешанная с желудочным соком, выходила на тарелку, затапливая опарышей. Они извивались в рвоте, что выглядело еще более отвратительно.

–Тебе не нравится наша пища, Эрих?! – со злостью спросил Нестор.

Мой дед не говорил ни слова, а трупным взглядом уставился на меня не моргая.

–Так ты благодаришь за трапезу?! – продолжал рогатый. -Савва! Савелий! Скачи сюда! – крикнул Нестор.

Из соседней комнаты раздался топот, больше похожий на цокот. Деревянный пол явно хотел проломиться под всей массой, но из последних сил держался. Согнувшись вдвое, вошел некто вовсе непохожий на человека. Посмотрев на него, я не мог поверить, что это именно он следил за мной все то время, которое я находился в изоляции.

–Заставь нашего гостя получше распробовать угощения!

Савва, надавив двумя своими огромными пальцами мне на щеки, открыл мой рот, второй рукой, взяв тарелку, залил все ее содержимое внутрь моей пасти. Я зажмурился, а когда открыл глаза, увидел не демона, но тучного человека, пытающегося засунуть в мое горло трубку. Я пробовал сопротивляться, но мне, при помощи подручных средств, дали неплохо понять, что сопротивляться у меня не получится, особенно с тем количеством сил, которое я имел сейчас. Краем глаза я заметил, что все предметы моего скромного обихода сброшены со стола на пол, но ни на полу, ни на столе не было одной крайне важной вещи – ежедневника. Меня осенило, вот так бывает в жизни, что идеи приходят вмиг, а детали складываются, будто пазлы: я не болен. Меня накачивали наркотиками, заставили поверить в то, что я смертельно болен малоизученной заразой и поэтому все, что находится со мной в комнате – подлежит уничтожению, после моей смерти. Они захотели, чтобы я поверил, и я поверил. Махая руками, я нашел что-то продолговатое на полу и, размахнувшись, засадил тучному мужику в ухо. Он отшатнулся, ослабил хватку и присел у стены. Я же вырвал из горла трубку и увидел, как из уха мужчины с бейджем Савелий бежит тоненькая струйка крови, а из его уха торчит небольшой, заточенный мной о стены и пол, карандаш.

Он не выглядел как медработник: темно-синяя форма с погонами младшего сержанта, такого же цвета брюки с красным лампасом и, что самое главное, – кобура на поясе. Я тут же бросился к трупу, пока кровь не залила форму и, стянув одежду с тела, быстро надел на себя. Первым делом проверил пистолет – на месте, патроны тоже есть. Он слабенький, рассчитан на то, чтобы ранить и остановить, но сейчас выбирать не приходится. Похлопав себя по нагрудным карманам, я нашел бумажник, в нем, старом и потрепанном, лежали пара десяток – не больше пятидесяти – и фотокарточки: одна со свадьбы, на ней красивая белобрысая девушка, небольшого роста мужичок – оба счастливо смотрят в камеру; и двое детей, но без родителей в кадре, тоже счастливо смотрят на фото. Кроме этого, внутри лежала небольшая бумажка с надписью: «если вы нашли этот бумажник, прошу вернуть его Савелию Кармову, проживающему по адресу г.Хохбрег, пер.Кривой, д.8, кв.17». В том же кармане лежали военные документы на то же имя. К счастью, фотография в документах была настолько замылена, что даже трудно было определить пол изображаемого человека, не то, что узнать в лицо. Но что делать дальше? У меня документы охранника, который, судя по всему, работает здесь давно – его, безусловно, знает каждый из персонала. На улицу без проверки выйти тоже не вариант – тем более, что я без куртки, сдохну в этом кителе от холода. Я закрыл глаза и попытался отвлечься от всего происходящего.

«Будь, что будет» – пронеслось в голове. «Найдут – значит найдут. Убьют – значит убьют».

В голове возникли образы из прошлого. Лето. На Севере лето далеко не жаркое: градусов до пятнадцати, но мы привыкли. Дедов дом, тогда совсем немного прошло после того, как старики умерли. Уже смеркалось и начало холодать, но мы все равно пошли с отцом вверх по холмам, чтобы в озере на холмах, поставить ловушки на сома. Мы, если честно, не верили, что здесь водятся сомы, да и откуда? Но дед нам говорил, что видел, как сом утащил утку, пока конь, проехавший большой путь из леса, стоявшего с другой стороны холма, пил озерную воду. Он нам сказал, что напугался тогда, что чуть копыта там не двинул, но мы посмеялись и не поверили, а он после этого на нас обиделся, и вот так, решив отдать его памяти дань уважения, мы пришли сюда за тем злосчастным сомом.

Мы поставили ловушки на куриные потроха и полежавшие и от того сильно вонючие куски рыб, развели костер за кустами, чтобы его свет не отражался в воде и говорили не очень громко, чтобы не спугнуть рыбу. Рядом с костром поставили небольшую утепленную палатку. Отец достал небольшой котелок, вынул из своего сидора немного эрзаца из цикория, который взяли специально на вечер, чтобы согреться. Бисквиты с джемом мы оставили на утро, а пока заваривали свой коф-зам, который должны были заесть колбасками, пожаренными матерью – они всегда получались у нее лучше, чем у отца, на что он часто обижался. Мы молча сидели и не смотрели друг на друга, ожидая пока закипит эрзац, я смотрел на огонь, на то, как он сжирает лапник и хворост, дым от этого топлива имел чудесный запал ели и смолы. Не хотелось думать ни о чем, только вдыхать дым и смотреть на огонь, но тут изо рта у меня произвольно вырвались до боли глупые и банальные слова:

–Зачем мы живем?

Я сам удивился своему вопросу и, оторвав взгляд от костра, посмотрел на отца, который, на мое удивление, не рассмеялся, услышав этот вопрос от девятнадцатилетнего холуя, который всю свою последующую жизнь отдаст во служение режиму.

–Ты – для того, чтобы служить. -сказал он и был абсолютно прав.

–Нет, а смысл? Каков смысл нашего создания? Каков смысл жизни человека в целом?

Он помолчал и ответил:

–Когда-то давно ты ходил с нами в церковь и верил в Бога. Я знаю, что вас не пускают в церковь, но твоя вера сохранилась?

Я не знал, что на это ответить, ведь столкнувшись с подлостью человеческой и предательством в кадетке, я, в столь юном возрасте, потерял какую-либо веру, кроме веры в себя и свои идеалы, веры в рыцарство, если можно так сказать, и веры в Республику.

–Молчишь… Тогда я расскажу тебе свою версию. Понимаешь, Эрих, Бог создал нас просто так. Можешь верить в это, можешь не верить, но ведь и ты можешь дарить подарки просто так. Так что считай все это подарком для нас, созданных по образу и подобию…

Как только он закончил, напиток закипел, отец разлил его по кружкам, добавил туда немного коньяка, который достал из внутреннего нагрудного кармана накинутого на его плечи плаща и мы, закусывая все холодными колбасками, начали пить свой эрзац из цикория с коньяком. Впервые за долгое время внутри меня появилось чувство умиротворения. Чувство полного спокойствия и неторопливости. Я часто возвращался к этому воспоминанию и скучал по тому времени одиночества и спокойствия, когда отец уходил проверять ловушки и я сидел у костра совсем один. Ночь прошла спокойно, стрекотали сверчки, отец уснул в палатке, а я несколько часов смотрел на безоблачное, дырявое и располосованное небо и понимал, что за всю жизнь ничего более красивого я никогда не увижу. Утром на крючке сидел еще совсем небольшой, по сомовьим меркам, сомик и решили отпустить его обратно. Быть может, через пару лет он вырастет и напугает еще одного старика, чтобы человечьи сыны опять пришли охотиться на сынов сомовьих, но об этом я уже не узнаю.

Звонкие шаги по лестнице вырвали меня из грез, мозг воспаленно начал перебирать варианты того, что можно было бы сделать, как бы ему сохранить жизнь и я решил понадеяться на глупость и доверчивость идущего – больше вариантов у меня не было. Я выбежал в коридор с криками о помощи и впечатался в тело форме Совета Безопасности и лейтенантскими погонами на плечах. За ним стояли молодчики в той же форме, но с погонами помладше, вплоть до простых стрелков. Боевики? Что они здесь делают?

–Что у вас случилось?! -удивленно прокричал лейтенант, теряя головной убор и подхватывая его на лету.

–Заключенный… -начал я. -Кинулся на меня… Я ему в ухо!

Лейтенант скомандовал занять все комнаты и проверить мою, а сам начал допрашивать меня:

–Ваши документы, имя и звание!

Я протянул ему документы и начал отвечать:

–Зам. ком. звена Савелий Кармов! -сказал я и козырнул.

–Лейтенант Челехов! -сказал он и устало приставил ладонь к уху. -Стрелять умеешь?! -громко спросил он у меня.

–Умею!

–Хорошо, ты пойдешь со мной!

–Что происходит?! -недоуменно спросил я.

Мы пошли к одной из уже открытых комнат и по дороге он мне все, насколько мог, объяснил:

–Революция происходит! Гарнизон и полки, узнав о том, что с западной границы сняли дивизию Ситова и ведут сюда для того, чтобы заменить их, наши как с цепи сорвались! Пару минут назад по всем рупорам объявили, что Кернер и остальные полковники – предатели, их выдал один из посыльных… Штраус, кажется. Народ после таких новостей этих сволочей точно остановит! Будь уверен!

Мы подошли к окну и заняли выжидательную позицию. Смотрели на то, что происходит на улицах, но там не было ничего хорошего для обороняющихся. К башне через улицы двигал танк и несколько бронетранспортеров. Они ехали медленно, своими колесами и гусеницами поднимая снег в воздух. Один БТР вскоре отделился и поехал к заводу, который отапливал весь город.