Узник одинокой башни

Игнат Корявка

Узник одинокой башни

1.

Все это происходило в дни, когда над всей Республикой повисло сладкое и опасное напряжение. Каждый из нас ощущал приближение чего-то, что изменит дальнейшую историю не одной семьи, но никто не знал как развернутся те события именно для него: кому-то Фортуна улыбнется и он пробьется в первые эшелоны власти, но юмор богини удачи жесток – почти каждый из тех, кто окажется наверху, будет убит ближайшими друзьями. С другой стороны те, кто смотрит на Фортуну сзади – будут убиты сразу, через пару лет или навсегда покинут Родину, чтобы писать мемуары и умереть в престижной бедности.

Среди них был и я. Как и каждый из них, я не знал, что меня ждет, но очень надеялся получить от жизни как можно больше подарков и как можно меньше разочарований, хоть и не считал себя оппортунистом, но все получилось так, как получилось.

Дикий ветер решил этой зимой смести все не прибитое на улицах моего города. Он разгоняется и лупит своим телом стены, замораживает кирпич, хочет войти внутрь, обнять людишек, прячущихся от него. Он одинок и поэтому беснуется: поднимает снег, устраивает метель, хочет выбить стекла в окнах, но они, как назло, законопачены на зиму. Ледяной ветер, будто ребенок. Он злится, потому что с ним не хотят дружить и поэтому старается навредить всему, что есть под рукой: бездомные коты и собаки, беспризорные дети и оказавшиеся без дома бедолаги – всем им было суждено замерзнуть насмерть в эту зиму, если бы только они не нашли теплый угол. Будь то труба с горячей водой или отапливаемый подвал, все хорошо, если есть тепло, ведь холод, на самом деле, гораздо хуже, чем голод. Но даже им я завидовал. Мне казалось тогда, кажется и сейчас, спустя пару недель, когда морозы усилились настолько, что даже в хорошо отапливаемом помещении я ощущаю освежающую прохладу, так вот даже сейчас я думаю, что холод лучше, чем моя болезнь.

Так забавно, но только сейчас мне разрешили выдать тетрадку и карандаш, чтобы я не умер со скуки, хотя предыдущие две недели я должен был не сходить с ума своими силами. Может быть, это и будет звучать смешно: каких-то две недели лежишь себе ничего не делая, кормят, поят и лечат тебя бесплатно. Отдыхай – не хочу, словом. Но на самом деле, остаться наедине с собой не то, что на день – на час – сильное испытание, которое вытерпеть сможет не каждый. И все же, я отлично знаю, что эту тетрадь читать не будут, потому что все дико боятся той болячки, которую я подцепил. Мне кажется, что в тетрадке я смогу разгуляться на полную и выложить все, что накопилось. Все равно после моей смерти все, без исключения, вещи подлежат сожжению, а камеру мою будут тысячу раз обдавать химикатами, чтобы все, что я здесь надышал, было убито. И мне еще очень повезло – дали цивильные условия для того, чтобы дожить последние месяцы: приличная камера с более-менее мягким матрасом и легеньким пледом, скрипучая панцирная кровать, облезший деревянный стол с такой же табуреткой и, что является поводом для гордости, отдельная каморка под умывальник, унитаз и душ. Время от времени связной приносит мне свежую еженедельную газету, хотя со свежестью, я, конечно, погорячился. Повезет, если новости будут просрочены на недели так две и на ней будет всего пара пятен от кружки. Кроме того, он раз в неделю приносит станок, чтобы можно было сохранять опрятный вид, ну и раз в месяц тупые ножницы, которыми я подстригаю ногти на конечностях и волосы на голове. Никогда бы не подумал, что так сильно буду скучать по простым вещам вроде острых ножниц. Но как меня угораздило здесь оказаться? Тот день я помню отлично и не забуду никогда. Признаться, это утверждение звучит забавно, когда ты смертельно болен, но не суть. В штаб моего полка спустили молнию: «Штб-Кпт Штрс быть к часу в штб сдмго спц плк тчк». Лично я принял молнию и, когда прочитал, у меня упало. К особистам вызывали крайне редко для того, чтобы похвалить или наградить. Обычно на похвалу или медаль отправляли в генштаб, но для этого нужно было пропотеть насквозь, заполняя бесконечные бумажки. Сразу после получения приказа я пулей вскочил на третий этаж, чтобы доложиться.

–Разрешите доложить, господин полковник.

–Слушаю.

Полковник Кернер, один из немногих худощавых полковников на моей памяти, сидел за крепким дубовым столом, заваленным бумагами, и пил чай. Доложившись, я, не спрашивая разрешения, сел за стол. Полковник же, поставив кружку, взялся за голову.

У нас с ним были хорошие отношения, даже доверительные. Я пару раз был у него на квартире – он приглашал меня на семейный ужин. Я даже знаю с чем связана эта благосклонность: я один из немногих в части, кому не плевать на судьбу Республики, если так можно выразиться. Большинство что штаба полка, что полевой группы – оппортунисты, готовые мириться с любой властью, лишь бы сохранить пригретое злачное место, а кому-то просто нравится измываться над срочниками, поэтому они из полевых не вылезают. Эти люди готовы делать все, что им скажут и даже не важно кто это говорит: очередной идеологический горлопан, орущий с трибун или Комитет. Главное, чтобы «власть» выглядела перспективно и чтобы армии уютное местечко обещали, а остальное – дело десятое. Такими темпами, особенно с теми соседями, которые нас окружают, все дойдет до раздела, поэтому существуют такие как мы с полковником – люди, желающие установить единую и стабильную власть без балабольства в листовках и прочей ереси.

–Значит так, Эрих. Машину тебе закажу на 11, приедешь минут за 20 до начала, с запасом, в общем. Будешь делать все, что скажут, но про дело ни слова, понял?

–Понял.

–Видимо, накроют нас. Мне бумага на тебя не пришла. Что ты этот… Неблагонадежный. Обычно они мне отправляют доклад и приказ, а тут видишь, и меня, значит, скоро попросят.

Я не знал, что ему ответить. Успокаивать не было смысла, ведь мы оба прекрасно знали, зачем меня туда вызывают, а с другой стороны и я не был спокоен. Да как тут не волноваться, когда перед носом маячит угроза расстрела? Но делать нечего – надо ехать. Пусть даже будут пытать – не сломаюсь, по крайней мере, постараюсь. Да ладно, что уж там, думал я, кому я вру? Все ломаются, я разве особенный? В ожидании прошло все утро. Чтобы отвлечься я пробовал говорить, петь, отжиматься, читать – ничего не помогало, все мысли были только о том, что меня ждет в ближайшие пару часов. Одно время даже думал написать письмо домой, но решил, что родным не нужно волноваться – узнают из похоронки, все равно на могилу прийти не смогут – пепел ссыпают в общий могильник после накопления какого-то количества останков.

Машина уже тарахтела на диком холоде – прогревалась. В ней, укутанный в шинель, теплый шарф и вязанную шапку, грел руки знакомый мне водитель, Сергей.

Замок, в котором располагался штаб полка с казармами, стоял на холме у реки, с краю города, поэтому пару километров всегда приходилось ехать по пустырям и, что больше всего не нравилось всем нам, – зимой дорогу приходилось чистить по несколько раз в день. Хорошо, что сейчас не встряли. Хотя, с другой стороны, мне бы любая заминка не помешала…

–Надеюсь, мы еще с вами увидимся! -развернувшись, сказал мне Сергей.

–Что?

Он вырвал меня из фантазий о том, какими способами меня будут ломать и как быстро я готов буду сдаться после некоторых издевательств.

–Надеюсь, что мы еще увидимся, говорю!

–А, я тоже на это надеюсь…

–Вы хороший человек, Эрих, я знаю. Мы обязательно что-нибудь придумаем!

–О чем вы?

Сергей замялся.

–Да ладно, ни о чем…

Больше мы не разговаривали. Тем временем снег все мел, а на улице почти не было машин, что странно – центр города. Забавно, что место, где пропадали люди, находилось в самом центре Севера… Серые здания с яркими вывесками, в них наверняка сильно промерзли стены и даже в куртке внутри было бы холодно, потому что хозяин пожалел летом денег на утеплитель, но я это вряд ли узнаю. Да и что изменится, если меня не станет? Все так же будут стоять серые дома, Сергей все так же будет греть руки в холодном отечественном седане, предназначенном для перевозки задниц государственной важности, все так же на холме у реки будет стоять наш замок, а в мою комнатку заселят какого-нибудь нового капитана, но мне на это будет плевать.

Машина остановилась у знакомого мне дома, стоявшего особняком. У него не было забора с проволокой – а зачем? Тот, кто попал сюда по своей уже не выйдет. Какой-нибудь залетный тоже сюда просто так не захочет заходить. А если вдруг каким-то образом получится сбежать – знай, твоя радость продлиться не долго – поймают и накажут вдвойне. Даже за границей. Если захотят, конечно. А если вернуть не получится – найдут и убьют, проверено. При этом здание на вид не то, чтобы необычное – малоэтажный квадрат из красного кирпича с внутренним двориком, по центру которого стоит высокий прямоугольный донжон.

–Ну, приехали.

–Спасибо тебе, Сергей, держись там!

–Ладно, Эрих, справимся. И вы справитесь! Главное не сдаваться! Будем помнить вас до конца!

Мне бы его энтузиазм… Я хлопнул дверью машины и, смотря ей вслед, дождался, когда она уедет. Посмотрел на часы – 12:50, пора! Вскочил по ступенькам на крыльцо, с усилием открыл деревянную дверь и в лицо пахнул теплый воздух.

–Здравствуй! Передай, что штабс-капитан Штраус прибыл. -обратился я к дежурному.

Дежурный снял трубку, крутанул ручку на телефоне и вполголоса сказал:

–Господин Полковник, господин штабс-капитан Штраус прибыл!

Спустя пару минут ко мне спустился такой же капиташка, как и я. Мы козырнули друг другу и он повел меня по коридору к лифту. Он нажал кнопку и двери тут же распахнулись. Лифт, обитый красной материей, был очень красив. Как только двери закрылись и лифт поехал вниз, капитан заговорил:

–Господин Штраус, на вас возложена огромная ответственность!

Он ждал, что я его перебью, но я молча смотрел в глаза молодому штабс-капитану Варонцу и не смел его перебивать.

–Так вот, дело в том, что вам и ряду других военных чинов было разрешено присутствовать на вскрытии подопытного, умерщвленного при помощи нашего новейшего биологического оружия.

Сказать, что я был удивлен – ничего не сказать, но виду я старался не подавать.

–Ваша задача – следить за процессом и все тщательно конспектировать. Естественно, никто, в том числе и ваше командование, не должен об этом знать.

–Но почему именно я, господин Варонц? Неужели нельзя было вызвать медиков из полевых? Они-то явно лучше разбираются.

–Они здесь тоже будут. Еще вопросы?

–Да, почему я не могу доложить о вскрытии своему начальству?

–Потому что разработка секретная, здесь присутствуют лучшие. Те, кому страна может довериться?

–Комитет не доверяет полковнику Кернеру?

–Не задавайте лишних вопросов, Штраус!

Лифт остановился, двери открылись, впереди был еще один серый и холодный коридор с тяжеленной железной дверью в конце. После двери – раздевалка, больше похожая на серую бетонную конуру с одной облезлой скамейкой без спинки. Варонц выдал мне какую-то прорезиненную форму, противогаз с хоботом, который заканчивался в поясной сумке, крепившейся на ремень к форме. Что было внутри сумки я не знал – она была зашита, в руках у меня оказался планшет и привязанный к нему карандаш. Варонц, в свою очередь, одеваться не стал. Он открыл следующую дверь и сказал:

–Быстрее, все ждут только вас!

Я быстрым шагом зашел в еще одну бетонную конуру, которая отличалась от предыдущим наличием операционного стола, трупа на нем, скоплением пары-тройки людей, включая врача и ассистента и отсутствием скамейки.

–Прошу задокументировать время, господа! -сказал врач. -Час, тринадцать минут. Приступим!

Его было плохо слышно, из-за того, что он тоже находился в противогазе. Я улавливал только обрывки фраз, достраивая цепочку в голове.

«Бу-бу-бу, ание на цвет! Бу-бу-бу личена печ…»

Так мы стояли и конспектировали минут пятнадцать, пока у меня не начала кружиться голова, в носу появился резкий запах краски, а также прорезалось тоннельное зрение, но я решил не обращать на это внимания до тех пор, пока это возможно. Через пару минут голова начала резко болеть в области затылка, будто туда постепенно, методично вбивали ржавый гвоздь-сотку. На это не обращать внимания я не мог, но подавать виду не стал. Еще через минуту нарушилась ориентация: начал путать пол и потолок, а потом и вовсе завалился, зрение и слух отключились.

А потом я очнулся в уже привычной мне комнате, в том же костюме и в противогазе. Дышать было нечем, я сорвал маску и, побежав к двери, начал ее колотить. Слова смешались в голове, я не знал, что ответить и поэтому просто истошно орал. На звуки прибежали.

–Стой! Успокойся! Штраус! Это Варонц, слышишь! Тихо!

Я затих. За дверью тоже ничего. Видимо, не знает как сказать, мнется.

–Эрих, ты заражен…

Я не стал отвечать.

–Видимо, твой костюм не был герметичен. Мы разбираемся как это произошло и виновные понесут наказание, но теперь ты заражен и это факт!

Я все еще молчал, пытаясь осознать, что произошло.

–Ты слышишь меня, Эрих?! -крикнул он.

–Да… -тихо ответил я. -Сколько мне осталось?

–Не знаю… Не много, это точно. Сколько – не знаю.

–Что вы доложите моему начальству?

–Это уже не твое дело, поверь. На твоем месте я бы думал как проведу последние… Последнее время.

–Как тебя зовут, Варонц?

–Ты про имя?

–Да.

–Дитрих.

–Ответь мне, Дитрих, что вы доложите…

–Что ты был обвинен в шпионаже и расстрелян, доволен?!..

Не услышав моего ответа, он добавил:

–Извини, мы не можем раскрыть ничего из того, что случилось… Так будет лучше для нашего государства, понимаешь?

–Понимаю.

–Тебе принести что-нибудь?

–Ежедневник и карандаш, пожалуйста. И, если можно, ежедневную прессу. Ну или еженедельную хотя бы.

–Я постараюсь.

–Спасибо!

–Пока не за что. А и, кстати, через… Вообщем, скоро придет работник, Савва, Савелий. Он принесет тебе нормальную одежду и контейнер, куда ты положишь форму. Савва будет за тобой закреплен, так что проси его о чем захочешь.

–Обязательно…

Он ушел, я слышал как стучат по полу его сапоги с железными набойками. Очень непрактичная вещь, к слову. Да, в лед самое то, но ноги мерзнут просто ужас. Спустя какое-то время пришел этот Савелий. Он открыл небольшую дверцу в низу основной двери и запихнул мне контейнер, куда я и сложил форму. Взамен, через дверцу повыше, он выдал мне утепленную пижаму, паек и пару таблеток.

–Что за таблетки? Я же смертельно болен.

–Для облегчения участи. -сказал он мне.

–Наркотик?

–Можно и так сказать. Утоляет боль и больше ничего.

–Ты выпей, -продолжил Савва, -правда, не мучайся. Тебе все равно тут пару недель осталось.

–Ладно, ты прав. -ответил я и закинул колеса внутрь.

–Ладно, ты это, Эрих, не кисни тут. Я тебе газетку принесу.

Так получилось, что газета я получил за ту дату, когда я еще, скажем так, не сел. Все же делать было нечего и газету я читал почти все свободное время. Учил стихи пенсионеров на последней странице, пытался отгадать на четверть разгаданный кроссворд, вчитывался в слова и представлял как все происходило в реальности, что думали люди, участвующие в сюжете, какая у них семья, если она вообще есть, как они работают, в какую чебуречку ходят после работы и что обсуждают с женой на кухне. Иногда кажется, что в окно кто-то стучится. Странно, ведь я нахожусь на самом верху башни, а окна обнесены решетками. Только если какой-нибудь воробей мог бы залететь и стучать мне в окно, но когда я подбегал на стук, там никого не было. Так продолжалось долго: стучали часами, пока в какой-то момент окна не распахнулись. Я очень перепугался, ведь это было невозможно – на окне стояла решетка, но, тем не менее, оно было открыто, оттуда тянуло ледяным и приятным воздухом, в комнату залетали редкие снежинки. Вверху окна показалась нога в черном ботинке, потом еще одна. Они спускались все ниже, залазя в комнату, пока в ней не оказался человек в черном засаленном костюме.

–Нестор Иванович! – представился человек. -Не узнаешь меня?! – продолжал, напирая, он.

–Не узнаю… – ответил я.

Нестор Иванович отмахнулся и пошел мыть руки. Мокрые ладошки он вытер об полы пиджака и присел рядом, на кровать.

–Я заразен, вы зря…

Но он меня перебил.

–Успокойся, Эрих, мне ничего не страшно… А твой дед обо мне не говорил?

–Тот, который Леонид?

–Угу.

–Нет, не говорил.

–Да… – с явным разочарованием произнес он. -Вот так дружи с человеком полжизни, а он про тебя даже внуку не скажет.

–А вы кто? – спросил я.

–Ах, да, я лучший друг твоего деда. Мы с ним познакомились еще до Оледенения.

Хорошее было время.

–До?..

–Да, еще когда все АЭС стояли в Сибири и никакие катаклизмы им не грозили.

–А можете поподробнее рассказать про это время, Нестор Иванович? – с удивлением спросил я.

Что может быть более странным? Человек, спустившийся с крыши самого охраняемого здания в Республике в мою зараженную комнату, пытается доказать мне то, что он лучший друг деда по маминой линии, славянина по крови, жившего до Оледенения где-то в Поднепровье. Господи, деду тогда было лет пять, но зато про свое детство он всегда рассказывал так притягательно, будто гипнотизируя, я всегда слушал его рассказы не отрываясь и каждый раз ждал новых, мог переслушивать повторяющиеся по тысячу раз и поправлять деда в местах, где он ошибся или про что забыл. Прошлое не сравнится с тем, что мы имеем сейчас… Вся Скандинавия, весь Север исчез под толщей льда. От некогда Великой Британии остался клочок пригодной для жизни земли, расположившейся на юге острова. Все земли от Терсо и до Манчестера промерзли настолько, что даже мхи там не растут – все завалено бесконечным снегом. Что осталось от земель, где раньше жили славяне? Поляки, белорусы, украинцы, русские. Все это замерзло и было убито радиацией. Славяне массовым потоком двинули на запад, обосновавшись в Германии и Австрии. Мы долго не могли ужиться друг с другом – бесконечные гражданские войны и дележка территорий, но все изменилось, когда Возрожденная Империя Бонапартов решила воспользоваться нашей слабостью и оккупировала немецко-славянские земли. Мы смогли объединиться и сломать хребет самонадеянной Империи, а после этого создали свою Республику Многих Земель, куда вошли вся Германия, Австрия, Чехия и Северная Италия. Но это было уже на памяти моего отца и еще молодого меня.

–Знаешь, Эрих, тогда было так тепло. Зимой уже как лет двадцать не лежал по-долгу снег, а летом всегда было жарко. И то «жарко» не сравнится с теперешним «жарко», поверь… Тогда люди не знали меры, они порабощали, истощали, жрали и им было мало, но именно это все любили и по этим чувствам скучал твой Леонид… Чувство неутолимого голода до денег, ди бумаги, до техники, золота и тряпок. И тем недугом тогда страдали все люди. Они пожрали всю нефть и газ и решили вырубить вековые сибирские леса, чтобы построить там атомные электростанции. Весь мир строил конструкции, закупал материалы. Все ощущали причастность, все гордились своей причастностью. И вот, спустя несколько десятков лет, после конца стройки – свершилось правосудие. У них был шанс все спасти, но комету, летящую ровно в сибирские леса, заметили слишком поздно. Пришел конец всему, чего людишки так добивались – бесконечная энергия, которая не тратила ресурсов, стала смертью для всего, что было на Востоке. Сибирь, Центральная Азия, Дальний Восток, Северный Китай, Восточная и Северная Европа – все это стало непригодным для какой-либо жизни на сотни лет. Но и этого природе оказалось мало – началось Оледенение. На двадцать лет почти вся Европа погрузилась в ледяной ад и только спустя эти долгие годы люди вновь смогли потихоньку двигаться на север…

На протяжении всего рассказа его лицо ни разу не дрогнуло, оно сохраняло ледяное спокойствие, а глаза неотрывно и не моргая смотрели на меня. Я, в свою очередь, ощущал внутри себя неприязнь к тому, что говорил Нестор Иванович, но перебивать его, по какой-то непонятной мне причине, не мог.

–Ты это от меня хотел услышать, сынок? – спросил он.

Но я не мог ему ничего ответить – слова застревали в горле, а язык, онемев, не шевелился, выходили одни нечленораздельные взвывания и больше ничего.

–Эй!

Раздалось из-за двери.

–Эрих, что случилось?! – это был мой надзиратель Савелий, он говорил взволнованно.

Я зажмурил глаза, а когда открыл – в комнате никого, кроме меня, не было. В то же время Савва продолжал долбить в дверь.

–Слышишь меня, нет?! Что происходит?!

–Все в порядке… – сначала тихо, а потом уже более громко ответил я и удивился тому, что слова начали складываться.

–Жрать бери! – сказали из-за двери.

Сразу после этих слов открылась кормушка в двери и на нее поставили жестяную тарелку с вязкой перловкой, кусочком вареной селедки сверху каши, а с боку тарелки лежал ломоть хлеба. Все это предлагалось запить кружкой студеной воды. Рядом с тарелкой лежала кривая ложка и небольшая бумажка, куда была положена таблетка.

Я тихонько встал и медленно подошел к кормушке.

–Живее, а то остынет! – сказали мне.

Взяв набор, я спросил:

–А когда будет пресса?

–Когда-нибудь точно будет! – ответили мне и я услышал смех.

–Хамло… Будь я по ту сторону, за такое обращение с офицером ты бы у меня гвозди из своих гнилых калош зубами вырывал!

Он рассмеялся еще сильнее, но потом смех резко прекратился и я услышал:

–Запомни свое место и не вякай! Ведь я мог бы харкнуть в твои помои или отдать их собакам, но я этого не делаю, а жрать, поверь, всем хочется. – он помолчал и добавил: – Сегодня принесу твою газету…

Моему счастью не было предела. Мне принесут новую газету спустя столько времени… В этот момент поймал себя на мысли, что в повседневности никогда бы не был так рад обычному ежедневному вестнику, описывающему смерть и рождение, удой молока, мелкие новости города, ну и стихи стариков, конечно, куда без них? Мне всегда казалось, что чего-чего, а этого добра в редакции предостаточно. Иногда там даже были неплохие экземпляры и именно сейчас я начал прекрасно понимать пенсионеров. Жаль, что родился косноязычным и, по большей части, мне нечего сказать даже в ситуациях подобной этой. Ну да, заразился, ну да, умираю, а дальше что? Как сделать так, чтобы мысли легли в слова, а слова встали по рифме и ритму так, чтобы зевающий старик, попивавший свой эрзац в холодной комнатенке, поперхнулся от восторга? С другой стороны, в жизни должны существовать вопросы, на которых нет ответа, но таких вопросов за все время моего житья-бытья скопилось столько, сколько имеет старческих стихов редакция захолустной газетенки в своих загашниках.

2.

–Сегодня будешь просить у Кеппнера повышения, понял?! -чуть ли не на крик перешла моя жена Анна.

Она продолжала жужжать над ухом, пока я ел наполовину остывший полупустой суп. В тарелке, среди прозрачного бульона, плавали кусочки перемороженной, и от того сладкой, картошки, моркови, пшенной крупы и капусты, причем капуста преобладала, но ни в тарелке, ни в кастрюле не было ни кусочка мяса. Что уж там, суп – всего лишь способ растянуть и без того скромные запасы нашего продовольствия, да и даже и этот аргумент звучит смешно. Основа рациона моей семьи, как и многих семей в нашей стране, – хлеб, испеченный из отрубей и ржаной муки грубого помола.

–Ты меня слышишь, Савелий Евгеньевич?! -ей, видимо, надоело орать на меня через стол, поэтому она подошла вплотную и стала орать на ухо.

–Думаешь, что можешь сделать вид, что ничего не слышишь, да?! -продолжала она.

Со всей силы я ударил рукояткой алюминиевой ложки по столу так, что суп вылился из тарелки. Жена дернулась и замолкла. Не поднимая взгляда, я продолжил есть, ощущая жгучую боль в запястье, но ничего уже не лезло в горло. Анна опустилось на табуретку напротив меня и специально начала плакать тихо, делая вид, что пытается скрыть слезы, но я знал, что она всегда так делает, когда хочет, чтобы я «сделал что-то для семьи», но понятие «для семьи» у нее было специфическим. В ее понимании, мне нужно было сделать нечто экстраординарное для окружающих, но, на деле, такое банальное, чтобы ее «подруги» со своими хахалями обсуждали мой поступок следующие две недели или, что более желательно, месяц.

Я встал из-за стола и, достав свой потрепанный, подаренный еще на свадьбу, бумажник, отсчитал три сотенные купюры – все деньги, которые были у нас – и бросил их на стол.

–Чтоб сегодня было мясо. Я на работу.

Слезы сразу же прекратились, но Анна и не думала прекращать играть обиду, пока я дома. Я прекрасно понимал все ее уловки и, так называемые, женские хитрости. За восемь лет совместной жизни, я выучил все наизусть, знал, что она будет делать после каждой моей фразы, но все равно велся на все провокации и я знаю, почему я это делал – она говорила правду: о нашей бедности, о несчастливой семейной жизни, о смутном будущем детей, о том, что я делаю слишком мало – она была права и я знал этого, но не хотел признавать. И сейчас не хочу. С другой стороны, без нее и без детей, которые за восемь лет превратились не в любимых сына и дочь, а в очередной, но уже более значимый, рычаг влияния на меня, я бы никогда не перешел с водителя на охранника в штабе Совета Безопасности. Узнав об этой новости, соседи мыли мне кости еще месяца три, после устройства, и до сих пор здороваются, встречая на лестнице или на улице. Лицемерные мрази… Они обо мне думали ровно то же, если не хуже. Но всякий раз при встрече мы мило натянем улыбки и, поздоровавшись, разойдемся.