Крестоходец

Он вновь достал из барсетки портмоне, вытащил две красненькие российские и две зелёные американские купюры и бросил в шапку Руслана, а в кружку Катерины сунул пачку синеньких отечественных бумажек, окинув женщину и её детей взглядом, полным неподдельного сочувствия.

– Благодарю, – поклонился Руслан.

– Не стоит, – как-то просветлённо, легко улыбнулся российский барин и направился к чёрному «мерседесу». «Слава Богу», – произнёс в сердцах Руслан, глядя ему вслед.

В это время нищие выпивохи и больные, обступив Руслана, неотрывно смотрели в его шапку, из которой краснели и зеленели сводящие по тем временам с ума банкноты. Руслан спрятал их в карман, а из другого достал «деревянную» бумажную и металлическую мелочь и всю до рубля рассовал в сумки и руки оживившихся попрошаек.

– Теперь пойдёмте, – предложил он Кате. – По дороге зайдём в магазин, купим вам продукты. Остальные деньги возьмёте себе.

– Что вы?! – возразила и зардела румянцем его спутница. – На продукты ещё соглашусь, потому что, скажу честно, третий день дети и я практически ничего не едим, холодильник пустой. Но такую большую сумму, что дал вам этот богатый мужчина, не возьму. Это три моих месячных зарплаты, как минимум. Не заслужила я их, хотя очень молилась и плакала, когда решилась с детьми идти сегодня к храму. Со вчерашнего дня молилась, когда Господь меня вовремя остановил… не позволив наложить на себя руки… – она достала платок и вытерла слёзы. – Я несказанно обрадовалась, увидев вас. Как увидела, так сразу поняла: Боженька послал мне этого человека с крестом. Но потом стало вдруг стыдно за себя, такую ничтожную, падшую женщину, не достойную милости Божьей. По-настоящему поверила в Божие снисхождение ко мне и обрадовалась, когда вы до окончания службы вышли из храма и искали меня глазами, а затем встали рядом. В тот миг я испытала счастье, какого давно, может, никогда не знала раньше…

И продолжила протяжно и тихо, едва слышно, впитывая сердцем огромную, не вмещающуюся в неё радость:

– Продукты возьму, а денег мне благодаря вам и самой дали немало, а те, что у вас, вам самому больше пригодятся, ведь вы такое путешествие совершаете…

– Крестный ход…

– А куда идёте?

– Сейчас доеду до Брянска, оттуда – в Смоленск, затем – в Барановичи и далее – в Слоним, к чудотворной иконе Богоматери «Жировицкая». Очень к сердцу пришёлся мне её чудотворный образ, о котором много читал. Хочу там благословиться у Матери Божией на обратный путь. Затем планирую из Курска – если Бог даст! – добраться до Воронежа, оттуда – в Задонск, к святителю Тихону. Необычайно целителен для души его покаянный канон. Вместе с канонами ко Спасителю и Богородице он выворачивает душу наизнанку, помогая соскребать и вытряхивать духовную грязь. Кроме того, в тамошнем монастыре, слышал, живут мои земляки-уральцы. Хочу встретиться с ними. Помолившись там, отправлюсь дальше: на Елец, Липецк, Саратов…

– Но вы сказали сейчас страшную вещь, – с трудом, медленно произнёс Руслан, борясь с чувством осуждения. – Что готовы были решиться на самоубийство. И это при двух маленьких детях?!

– Вообще их у меня трое, старшая дочка – школьница. Просить милостыню у церкви она не пошла, заупрямилась, заревела, одна сидит дома… Плачет, наверное, – не до уроков и кукол – кушать хочет.

– Ведите скорей в магазин. Пока идём, расскажете, что случилось.

2

Набив три пакета купленными продуктами, Руслан самый лёгкий предложил нести Кате, а два тяжёлых перехватил через прорезы бечёвкой, чтобы самому взять одной рукой. Его вещи находились в рюкзаке за плечами. Автобуса ждать не стали: на остановке было много народа, с крестом не вошли бы точно.

– До моего общежития всего две остановки, – сказала спутница.

Шли они не так быстро, как ходил обычно Руслан, удерживая крест, лежащий на плече, двумя руками. Теперь приходилось держать его одной рукой, напрягая мышцы, чтобы не соскальзывал. Но это неудобство как-то сразу забылось, когда женщина после его повторной просьбы начала рассказывать, что с ней произошло.

– Три недели назад меня уволили, – говорила она, запинаясь. – Точнее: предложили, очень настойчиво, написать заявление по собственному желанию. Вроде как сократили, хотя сократить по закону не имеют права. Работала я медсестрой в спортивной школе, был у меня свой кабинет на стадионе. В последние месяцы финансирование школы практически прекратилось. Большая часть тренеров уволилась. Количество детей, занимающихся в секциях, заметно уменьшилось. Вот руководство решило, что медсестра школе уже не нужна.

Катя, остановившись, позвала детей. Когда они подошли, сказала, чтобы не убегали далеко вперёд, выдала им из своего пакета булочки с повидлом, которые они с жадностью схватили и начали усердно жевать. После этого, шагая рядом с Русланом, продолжила:

– Соревнований не стало. И раньше травм было немного, а теперь, если кто и ушибётся, тренеры сами оказывают первую помощь, используя зелёнку, лейкопластырь и таблетки, что берут в моём кабинете. Расчёта мне не выдали, не вернули и долг за последние месяцы. Сказали: как только деньги поступят, известят. Но вот уже три недели из бухгалтерии ни слуху ни духу…

Она всхлипнула. Достала носовой платок…

– Пока работала, кое-какую зарплату всё же получала – руководство входило в моё положение многодетной матери. В управлении соцзащиты, также с перебоями, выдавали пособие на детей. Да, в этом городе у меня живут родители-пенсионеры. Считают меня непутёвой, проституткой, но, когда уволилась, они выложили все свои скудные сбережения. И вот три дня назад у меня не осталось ни рубля, не было продуктов. Пошла я к отцу своих детей – двух последних, а первая дочь от другого мужчины. Просила помочь чуть ли не на коленях. У него другая семья, ребёнок от законной жены (мы с ним нажили двоих детей, так и не расписавшись), на работе зарплату ему так же выдают по чайной ложке. В общем, отказал он мне, даже не предложил крупы, макарон, консервов. В общежитии обратилась к соседке за помощью – мне дали только полбуханки хлеба и литровую банку солёных огурцов. И то со скрипом, поскольку солёности – неприкосновенный запас от похмелья. Тогда я и решила уйти из жизни, подумав, что государство найдёт после этого средства на содержание моих детей. И большой долг за общежитие мне простится…

Пока Катя так рассказывала, утирая слёзы давно влажным платком, дети бежали впереди и за обе щёки уплетали большие булки с повидлом. Они радовались, смеялись своим незамысловатым шуткам-пустяшкам, оглядываясь на Руслана и вожделенную ношу в пакетах. Руслан сам еле сдерживал слёзы, слушая Катю. Разделить радость детишек был не в силах.

Два девятиэтажных здания общежития как-то нелепо, несоразмерно возвышались над низкорослыми серыми пятиэтажками и бледно-оранжевыми, с потрескавшимися стенами, двухэтажными домами послевоенной постройки. Чем-то тоскливым, щемящим душу повеяло от этой картины. «Вот здесь распрощаться бы с Катей, дав ей денег, и пойти с крестом по городу, найти спокойное место для ночлега», – мелькнула «спасительная» мысль. Пришлось обуздать её решительно: «Нет, надо как-то иначе, посерьёзней помочь этой женщине, поверившей в помощь от Бога, и её детям!»

– Когда завод работал в полную силу, он совместно с горисполкомом построил эти два общежития, – стала охотно рассказывать Катя, когда Руслан сменил тему разговора. – Вместе с семьями молодых рабочих сюда селили и бюджетников: врачей, учителей, медиков. Так поселилась здесь и я, поругавшись с родителями, которые устали делить свою «двушку» с моей семьёй. Может, отчасти поэтому Павел на мне и не женился, что своей квартиры у него не было, а в одной с моими родителями жить было невозможно из-за тесноты. Теперь со своей законной он живёт в «однушке», доставшейся его жёнушке по наследству от бабушки. Втроём им там вольготно…

Лифт не работал. На девятый этаж Катя, её дети и Руслан с крестом и тяжёлыми пакетами поднимались по заплёванным, замусоренным лестничным маршам. На тех площадках, где горели тусклым светом мигающие лампы (их даже днём не выключали, забыв про экономию), взору Руслана представали ошарашивающие настенные рисунки с непременным изображением гениталий и надписями, которые даже повидавшим жизненной грязи взрослым читать противно.

– Давно не работает лифт? – спросил Руслан, мысленно сравнив увиденное с иллюстративными картинками ада в какой-то книжке.

– С неделю, наверное. Сколько ни ходили к коменданту, ответ один: ждём ремонтников, протрезвятся – придут. Так она отшучивается. На самом деле – нужна какая-то запчасть, во всём городе её нет. Ждут, когда оплатят и привезут из другого.

– Лифт не работает – не беда, – тяжело вздохнула Катя. – Настоящая беда – постоянные перебои с водой на верхних этажах. Ни постирать, ни помыться в душе. Чтобы приготовить обед, бежишь с кастрюлей на нижние этажи, если не запасёшься водой с ночи. Давления в трубах не хватает – вокруг пятиэтажки, забирающие всю воду. Когда строили эти девятиэтажные здания, не рассчитали, говорят, диаметр труб, а всё время гонять насосы, видимо, дорого. И без того квартплата высокая – ни в комнатах, ни на этажах нет счётчиков, за коммунальные услуги начисляют по нормативам… Чтобы помыться в душе, приходится вставать в четыре – пять утра, так как до нашего этажа вода доходит только поздней ночью. Помоешься, постираешь самое необходимое, заодно воды наберёшь в ёмкости.

3

Когда вошли в комнату, на Руслана как-то дико, испуганно взглянула девочка, сидевшая на полу.

– Маша, не бойся. Этот дядя добрый. Он купил нам много продуктов. Сейчас я буду готовить обед. А ты возьми из пакета колбасу, нарежь себе, Виталику и Оленьке. Перекусите пока с хлебом. Только много не ешьте – животы скрутит.

– Давайте я нарежу и колбасу, и хлеб, – предложил Руслан. – Маша ещё не такая большая, чтобы ножом орудовать.

– Что вы?! – возразила Катя. – Я, когда ещё работала, только через три часа возвращалась домой после её прихода из школы. Она и картошку почистит для супа, и воду в электрическом чайнике вскипятит, чай попьёт с бутербродом. Самостоятельная девочка. Этих-то двоих в детском садике накормят. Они спокойно ждут, когда что-то сварю. И Маша, перекусив немного одна, вместе с ними терпеливо дожидается…

Оглядев небольшую комнату, Руслан не без сочувствия подумал о тесноте, о том, что свалка вещей, давно требовавших стирки, до невозможного сузила здесь жизненное пространство. Стало вдруг тоскливо. Захотелось скорее на улицу, на простор. Шагать дальше, дышать полной грудью. Но следовало чем-то помочь этой женщине и её детям.

Заметив померкший взгляд Руслана, Катя залепетала, оправдываясь и жалуясь:

– Да, теснота ужасная. Свободного пятачка в комнате нет. Вещи вынуждены в углу горой сваливать, потому что ещё один шкаф ставить некуда. Для письменного стола также места нет – дочка на полу уроки делает. Готовлю я в комнате и всё время боюсь, чтобы маленькие дети, резвясь, не задели электроплитку, не обожглись кипятком. Выпускать их в коридор опасаюсь: простудятся от сквозняков, испугаются пьяных мужиков. Представляете, сосед угрожал изнасиловать меня. От него, пьяницы, ушла жена. Он приводит разных «синявок». Они украли у меня забытые на подоконнике в коридоре полотенце и мыло, туфли, что стояли у порога. Я высказала ему претензии по этому поводу. Он рассвирепел и стал орать, при моих детях. Причем таким дурным бывает всё чаще, заявить же на него в милицию – себе дороже…

– Вы раздевайтесь, садитесь на табурет, только сбросьте с него вещи, – стараясь изменить своё настроение, заметила хозяйка и улыбнулась. – Дети покажут вам, как они рисуют. А ну, малышня, покажите дяде Руслану свои шедевры…

– Почему на кухне не готовите?

– Хотите – посмотрите, что у нас на этаже осталось от кухни – курилка и злачное место, где мужики собираются выпивать… – Катя снова вернулась к невесёлому тону, и Руслан пожалел, что спросил про кухню. – Какая готовка без воды?! Плита электрическая давно не работает. Уговариваем коменданта даже не закрыть наглухо – бесполезно, ломали и вышибали не один замок, а вообще забить вход в кухню досками, чтобы алкаши там не собирались. Комендантша говорит: по технике безопасности и нормативам проживания в общежитии нельзя.

Съев по паре бутербродов, запив соком, дети обратили внимание на Руслана. Подошли с рисунками. Руслан говорил с ними, то и дело поглядывая на Катю. «Слишком красивая для такой общежитской обстановки! Однако не всё, наверное, так однозначно в её драме, чтобы все эти тяготы были просто нелепым стечением неблагоприятных обстоятельств. Может, ещё что-то расскажет…» – подумал он.

Разговор, действительно, состоялся после обеда. Когда все наелись вермишели с тушёнкой, выпили чая с пряниками, дети, набрав в руки конфет, отправились в один из углов комнаты играть, раскопав из-под брошенных на пол одеял и подушек машинки, кубики, куклы. Катя, подсев ближе к Руслану и стыдливо зарумянившись, спросила:

– Вы женаты?

– Разведён. Разве бы я отправился в такой длительный крестный ход, оставив дома жену и детей?! Мы, к сожалению, развелись и разъехались по разным городам.

– Такой хороший человек, и один?!

– Откуда вы знаете, что хороший? О себе я так не думаю…

– То, что вы добрый и смелый – вижу. Другой не отправился бы в такой долгий и трудный путь с тяжеленным крестом, не стал бы просить милостыню, чтобы помочь одинокой женщине и её детям…

– Не так всё это!.. Не думайте, что если я хожу с крестом, то почти святой, не так плох, как иные мужчины в наше время – бездельники, хитрецы, блудники, паразиты или альфонсы. Увы, Катя, – и говорю это, нисколько не рисуясь, – всё это в той или иной мере есть и во мне! От тех мужчин, которые пьют, изменяют жёнам, бьют женщин и детей, отличаюсь только тем, что у меня это в прошлом. И за это я непрестанно прошу у Бога прощения, стремлюсь исправить своё мерзкое «нутро». Однако так и не искоренил в себе себялюбца и краснобая, а в душе, несмотря на долгое покаяние, так и не изгладились до конца качества прелюбодея и пьяницы, от которого ушли жена и дети… Видимо, настолько велики перед Богом эти мои грехи, что Он пока не прощает меня…

Помолчав, немного пожалев о сказанном, добавил:

– Я, наверное, ни в какой крестный ход не пошёл бы, имея другую возможность стать лучше, быть ближе к Богу, служить людям. Работал учителем, затем журналистом. Но первую профессию оставил сам. По сути утратил безвозвратно, так и не приняв формальную, «бюрократическую» сторону учительства, когда требуют составлять многочисленные отчёты, писать многостраничные планы… Из второй профессии изгнали с позором. Устав писать под диктовку редактора и пресс-секретаря главы администрации, всё больше стал вставлять в тексты своё видение событий, то, что шло от тревоги и боли за наш народ, за страну… Это стало раздражать местную власть. Для увольнения нашлось и вполне благовидное основание: моё якобы систематическое пьянство. Скрывать не буду: иногда приходил на работу с похмелья…

Руслан, видя, как внимательно его слушает Катя, продолжил:

– Ещё в некотором роде писатель, точнее поэт. Но такая профессия в нашей стране для немногих, по-настоящему одарённых людей, понимающих, Кто наделил их писательским талантом и перед Кем они ответственны за применение этого дара. А в любителях ходят тысячи. Причём многие имеют корочки Союза писателей и творят, в основном, для самолюбования и славы. Вот и я в пользе своих немногочисленных рассказов и прорвы стихов для читателей не вполне уверен… Да, забыл: несколько месяцев прислуживал батюшке в храме, писал иконы. Трудно было, сил духовных не хватало… Не дорос, наверное, до этого поприща…

Помолчав, ещё больше потускнел взглядом и покраснел лицом от мысли, что распушил хвост перед красивой женщиной. Но, произнеся про себя Иисусову молитву и вытеснив из груди недовольство собой, с улыбкой закончил непривычно длинный монолог, резко смягчив интонацию голоса:

– Но, прошу, не будем обо мне: вряд ли это интересно. Что у вас с личной жизнью? Если не хотите, не рассказывайте…

– Наоборот. Давно хотела пойти в храм исповедоваться в своих блудных грехах. Но времени всё не было. А вернее: стыдно мне священнику-мужчине говорить об этом, смелости в себе не находила. Вот вы не батюшка, и вас я почему-то не стесняюсь. Наверное, потому что вы, думаю, меня поймёте больше. Как обычный, не без греха человек. Могу рассказать всё, как на духу…

– Батюшки тоже не святые. Но, исповедуясь перед ними, вы имеете надежду на прощение от Бога. А я могу только посочувствовать, пожалеть, утешить…

– А мне этого, может быть, сейчас больше всего надо. Так как прощения я не заслуживаю. Это не прощается…

– Всё прощается. Кроме хулы на Духа Святого и самоубийства…

Она, изменившись в лице и тихонько плача, стала рассказывать про своих мужчин. Меняла их не потому, что искала плотских утех, а потому что очень хотела выйти замуж. Знала, что внешне очень привлекательна, надеялась броской красотой и сексуальностью привлечь суженого. Но почему-то многие её бросали. Особенно обижена она на первого мужа, который развёлся с ней из-за её мнимой измены. По её словам, не измена это была, скорее, изнасилование, но ревнивый муж не стал разбираться. Собрал вещи и ушёл. Уехал на Север, сначала присылал деньги, потом перестал, сменив место жительства и работы. Иск на алименты она не подала, поскольку точно не знала, куда переехал и в какую организацию устроился бывший супруг.

Павлу, от которого родила впоследствии Виталика и Оленьку, она очень понравилась, когда увидел её в гостях у семейного приятеля. Он хотел жениться, но почему-то не решался. Тогда она взялась форсировать событие и родила от него ребёнка. Не помогло. Продолжали встречаться на квартирах у знакомых, на базах отдыха. Тогда Катя решила пойти ва-банк: родила вслед за сыном дочь. Павел переехал в квартиру родителей Кати, но больше месяца не выдержал. Встречи становились всё более редкими. И прекратились, когда он познакомился с Ларисой и женился на ней.

– Потом были красавцы-спортсмены. Были коммерсанты, но вот материальной поддержки от них выпросить было трудно. Хотя я и уступала им только потому, что хотелось сытно накормить детей, одеть их лучше…

– Наверное, Бог хотел, чтобы вы не прельстились этим … способом… улучшить своё материальное положение, не жили этим… пагубным занятием. Вот и не давал вам за это греховное падение благополучия. Иной у вас путь…

– Я это поняла не так давно, а вчера, когда решилась идти к храму просить милостыню, и особенно сегодня, увидев вас с крестом, утвердилась в этой мысли. Спасибо вам, Руслан, что помогаете мне изменить себя…

Катя говорила это, глядя на странного гостя широко раскрытыми, светящимися глазами. Как на ангела-хранителя.

– Это коснулась вас благодать Божия, – отвечал Руслан. – И всё же: что произошло, что вас остановило перед роковой чертой?

Катя молчала. Потом встала, подошла к шкафу и достала из-под стопки чистого, выглаженного белья картонную иконку.

– Вот святая великомученица Екатерина. Видите, на лице и одежде следы от слёз. Приглядитесь…

– Да, вроде что-то есть…

– Так вот, эти слёзы я увидела на иконе впервые месяца три назад. Я брала ватку и собирала их. Это была непонятная влага, ничем не пахла. На этажерке, где стоят, видите, и другие иконки, сухо. Это не вода. А вчера, перед тем, как выпить горсть таблеток, отвела детей к соседке, чтобы они поиграли с её ребятишками, взяла в руки икону, чтобы в последний раз помолиться перед ней, попросить у святой прощения. Как вдруг вижу: она плачет кровавыми слезами. Была кровь, натуральная. Ей-богу, не фантазирую: я медик, разбираюсь… И только тогда я опомнилась. Знак мне это, последнее предупреждение. И твёрдо так сказала себе: никогда и ни за что не буду передним местом зарабатывать на хлеб. Лучше милостыню пойду просить… И как только пришло это спасительное намерение, слёзы на иконе высохли. Только слабый след от них остался. Тогда и спрятала иконку в шкаф – как драгоценную реликвию…

– Какая вы счастливая: чуда удостоились! – Руслан взял и поцеловал маленькую картонную святыню, перекрестился. – А иконку-то поставьте лучше на этажерку, где стояла. Святая и дальше будет помогать вам, если молиться не перестанете.

4

– Коменданта сегодня можно увидеть? – спросил Руслан. – Хочу поговорить о вашем соседе, но так, чтобы ему прозрачно намекнули о непотребном поведении, пригрозили милицией, и при этом он не догадался, от кого поступила жалоба. И спросить у коменданта хочу: может, мне удастся в общежитии переночевать?

– Комендантша Валентина Петровна, она просит нас называть её администратором, сегодня отдыхает. Увидеть её сможете завтра утром. Насчёт ночлега не волнуйтесь. Я уже подумала об этом. Есть у нас на пятом этаже комната, бывшая игровая для детей, а затем инициативной группой одиноких и разведённых женщин переделанная под… гостиничный номер. Вижу неодобрение в ваших глазах. Да, комната для свиданий. Но не совсем в том смысле, о чём можно подумать. Много в общежитии таких женщин, как я, которые устали от одиночества, хотят найти настоящую опору в жизни в виде порядочного мужчины. Да, иногда требуется уединиться с таким мужчиной, который внушает уважение, отстраниться от разъедающего душу быта, ссор с соседями, от криков и плача детей. И вовсе не обязательно, чтобы свидание заканчивалось постелью.

– А комендант знает об этой комнате?

– Знает, конечно. Но ведь она тоже баба. И понять горести и нужды одиноких женщин может. Если приходит комиссия, у неё есть нормальное объяснение: комната для иногородних гостей, которые приезжают к родственникам, проживающим в общежитии. И это правда. Случается, в этой комнате ночуют чьи-то родители, приехавшие издалека, чей-то брат, друг и так далее.

– А вы пользовались этой комнатой?

– Грешна, раза три ночевала здесь с кавалерами, не оправдавшими мои надежды, отведя детей к родителям. Там чисто, красиво, как в гостинице: холодильник, электрочайник, диван, тумбочки со свежим бельём, журнальный столик с телевизором, туалет и душ.

– И кто это всё оборудовал, содержит?

– Инициатором стала Танька с пятого этажа, такая же разведёнка, как я, только с двумя детьми. Работает она в заводской охране, бойкая, красивая баба. Сбросились мы тогда – человек двадцать с двух зданий общежития – наняли рабочих. Они отремонтировали комнату, провели трубы из кухни, благо она по соседству. Оборудовали душ, поставили новый унитаз. Кто-то не пожалел почти нового дивана, кто-то – холодильника, телевизора, их, правда, пришлось сначала починить. Тумбочки и журнальный столик купили. Вот и устроили райский уголок среди общежитской грязи и бедлама. Уборкой и стиркой белья занимаемся по очереди, по графику. Продукты, вино – своё. Потом я схожу к Таньке и возьму у неё ключ.

5

На следующий день, утром, Руслан, полночи молившийся и переживавший, что ночует в духовно нечистом месте, поговорил с комендантшей, пообещавшей приструнить грубияна и бабника, угрожавшего Кате изнасилованием. Затем, взяв крест, пошёл пешком в редакцию городской газеты, привлекая внимание прохожих. К нему подходили некоторые, спрашивали, в своём ли он уме, а, поняв цель его крестного хождения, поддерживали высказываемые им мысли, но больше жаловались на тяготы жизни. В разговоре с ними Руслан уточнил, как найти редакцию.

На втором этаже здания, в котором на первом размещалась типография, постучал в дверь с табличкой «Отдел писем, социальной и культурной жизни». В кабинете познакомился с журналисткой примерно такого же возраста, как он. Представившись коллегой, быстро нашёл с ней общий язык. Правда, когда речь зашла о его крестном ходе, лишь тогда она обратила внимание на большой металлический крест, с которым Руслан вошёл и который поставил у стены, пока она сидела, уткнувшись в печатную машинку. Сильно удивилась, стала расспрашивать. Сказала, что подготовит основательный материал о нём. Как только записала на диктофон его лаконичный рассказ, который повторялся в разных редакциях, отличаясь незначительными деталями, Руслан заговорил о своей вчерашней знакомой, её бедственном положении и голодающих детях, просил помочь.

– Таких бедствующих семей у нас много, – с неподдельной, искренней печалью заметила журналистка. – Наверное, как и по всей стране. Городские власти пытаются что-то сделать для многодетных, неполных семей, в которых голод – частое явление, но помощь до многих не доходит. Что касается общежитий, о которых вы сказали, недобрая слава о них ходит давно…

И нарисовала картину, в общем-то знакомую Руслану, типичную для многих семейных общаг. Сначала было так, как в фильмах: жили большой дружной семьёй – вместе праздники отмечали, на генеральные уборки и субботники выходили, свадьбы и юбилеи справляли. Работали все кухни, бытовые комнаты, игровые. Потом бардак начался. И во многом оттого, что селить в эти внешне привлекательные здания стали уже не передовиков производства, а большей частью незадачливых одиноких людей, выпивох, откровенно плюющих на правила проживания в общежитии. Завод и администрация города всё меньше денег выделяла на ремонты. Облупилась краска на стенах, разбитые окна в коридорах стали забивать фанерой.