Крестоходец

В процессе работы над романом я пересмотрел свои отношения с писателем из Сатки Павлом Шаховым-Талицей: проникся к нему куда большим, чем некогда, уважением и благодарностью за его многолетнее осмысление и творческое исследование русской души, за исключительно тёплый и сердечный приём, когда бы я ни приезжал к нему в гости. В одной из глав приводятся его стихи.

Однако образы писателей в моей книги – не достоверные фотографические «слепки» с реальных художников слова, а обобщенные персонажи, соединившие в себе черты моих друзей и плоды вымысла.

Часть I

Глава I. Май 2001 года.

Болевой шок от письма дочери

1

Руслан шёл домой, вернее, в квартиру, которую снимал, мимо частного сектора, под шумящими и напористо покачивающимися ветвями высоченных тополей, шёл неторопливо, впитывая в себя запахи и звуки наступающего лета. Запахов и звуков было много: из открытых окон частных домов несло жареной картошкой, пирогами, из палисадников и садов густо поднимались в воздух ароматы цветущих кустарников сирени и калины, а также знакомый сладчайший ароматический букет от цветов яблонь, груш, сливы и вишни. Доходил сюда и «невкусный» запах от боярышника, цветущего в расположенном по соседству квартале старых двухэтажных домов.

Из открытого окна одного из них доносилась музыка – любимые ровесниками Руслана композиции шведского ансамбля, всемирно популярного квартета «АВВА». Тут же взвизгивали бензопилы, урчал с перерывами мотор не заводившегося никак мотоцикла, раздавались незлобные ругательства мужиков.

Этот участок дороги домой от трамвайной остановки напоминал Руслану деревенскую жизнь, служившую колыбелью для его души в раннем детстве. Её, эту жизнь, он отчётливо и зримо больше помнил по трём годам работы в сельской школе, где преподавал русский язык и литературу. Вообще деревенский уклад, атмосфера работящего советского села занимали, как он понимал, важное место в его мироощущении. Родившись в таком селе, он всегда подсознательно чувствовал в себе крестьянские корни, а во время крестного хождения по стране искал случаи зайти в малые и большие сельские поселения. Там почти всегда находил радушие и гостеприимство местных жителей, усаживавших его за стол, стеливших ему чистую постель, дававших в дорогу продуктов и денег. Попадались ему в деревнях, конечно, и спившиеся от безнадёги, потерявшие себя люди, но злобных среди них почти не встречал.

Не городская, а сельская школа открыла ему красоту и значимость педагогического служения, а затем подарила большую любовь и семью. Людмила, молоденькая выпускница института культуры, работала в ней библиотекарем так же, как и он, по распределению. Там, в той деревне, родилась их дочь Иришка. Как раз мысль о своём старшем ребёнке, вытесняя все прочие, сейчас не давала ему в полной мере насладиться этой полугородской-полудеревенской ностальгической картинкой размеренной, приходящей в норму жизни, умилиться ею в полной мере, успокоить сердце, в последнее два дня особенно тревожившееся из-за полученного от дочери письма.

2

Прошло больше года с тех пор, как он совершил свои поездки и хождение по стране с 36-килограммовым металлическим крестом. Но какие разительные перемены произошли в его жизни! Тогда он был безработным, а сейчас обрёл завидное поприще – собственного корреспондента областной газеты в городе Златогорске, одном из самых живописных на Урале.

Прежде его книжки, наталкиваясь на всевозможные препоны, только чудом выходили в свет, появляясь небольшими тиражами, в очень блёклых картонных обложках, печатались на самой дешёвой бумаге, а доморощенные критики демонстративно игнорировали их. Сейчас же его новая книга публицистики, прозы и поэзии благодаря поддержке известных в области благотворителей вышла в добротном твёрдом переплёте, с изумительными иллюстрациями от видного художника и сразу вошла в шорт-лист престижной региональной премии.

Раньше он маялся без своего жилья, оставив после развода жене и детям совместную двухкомнатную квартиру улучшенной планировки, в которой проживала их семья. Теперь он, хотя и снимает «двушку» брежневского типа (к слову, без всякого финансового напряжения, так как прилично зарабатывает), не сомневается, что главный редактор сдержит своё обещание предоставить ему беспроцентную ссуду из средств редакции на покупку современной «полуторки».

Тогда, перед крестным ходом, он был мало кому известен, беден, имел вид потрепанного жизнью и пьянкой неприкаянного человека (скорее от тоски и уныния, чем от возлияний, всё же имевших место). Расставшись с женой, не мог рассчитывать даже на дружеское внимание женщин. Сейчас он выглядит солидно, даже респектабельно, а женщины вьются вокруг него, как мотыльки под абажуром. И всё у него вроде хорошо.

В редакции областной газеты, как только напечатали его путевые заметки серией объёмных публикаций, сразу предложили работу журналиста на удалении и должность руководителя корпункта в горнозаводском крае. Лет пять назад его с позором выставили из районной газеты, где он после отработки в школе устроился корреспондентом. После нескольких подготовленных им критических статей поставленный отцами города и района редактор безапелляционно указал Руслану на дверь, назвав неудачником и щелкопёром, занудным правдолюбцем и никчёмным стихоплётом. Да, тогда, как и сейчас, он не умел писать «на злобу дня», про достижения аграриев, проблемы села и города в ракурсе того, как успешно справляются с ними районная и городская администрации – учредители газеты. Он не хотел врать людям, о которых писал, и себе, чувствуя сердцем, откуда произрастают беды тогдашнего крестьянства и городского населения провинции: как рыба гниёт с головы, периферия страдала от дуреломства в центре. Больше приглядывался не к «передовикам производства», назначенным сверху и пригретым начальством, а к людям скромным, совестливым, творчески непоседливым и, как правило, незадачливым. Многие из них, стеснённые жуткими обстоятельствами, как могли, боролись с нуждой, всячески цепляясь за своё дело в условиях ломающего судьбы «дикого российского капитализма», не разменивали и оберегали душу от постперестроечной грязи. Руслан писал о них с искренней симпатией и теплотой. Но такая журналистика не нравилась местным кураторам СМИ.

Сейчас, в 2001 году, совсем другое время – президентом стал Владимир Путин, вселивший в народ надежду и приобретший симпатию как молодой, не зашоренный советской идеологией и западными веяниями лидер. И кривда во власти и прессе стала меняться на правду в делах и их освещении как в целом в стране, так и в регионах. Обнадеживающе меняться. Областная газета к тому же имела прочный имидж независимого издания, не боялась критиковать руководителей высокого ранга. Тем более жизнь небольших территорий собкоры освещали именно так, как она им представлялась. Ельцинская эпоха канула в Лету, и о ней стали быстро забывать, как о кошмарном сне. Победно пробивала себе дорогу надежда на новую Россию, поднимающую из руин не только экономику и социум, но и православную Церковь. В душе Руслана всё стало приходить в норму, успокаиваться.

3

Однако это успокоение, незаметно превращающееся в корочку на душе, стало его настораживать. Всё чаще оно казалось Руслану неким соскальзыванием в сторону на том пути, на который он встал четыре года назад – в 1998 году, после приснопамятного дефолта. Это был путь, думал он после, боясь впасть в прелесть, но всё же стараясь следовать правде жизни, некоего духовного преображения, основанного на глубоком покаянии и служении людям. Тогда это выстраданное состояние, собственно, и позволило ему без больших ЧП в течение двух лет ходить и ездить по стране с крестом, возмужать как христианину.

Но вот уже длительное время он ведёт безмятежный «оседлый образ жизни», читает и пишет в своё удовольствие, и что-то медленно, как бы исподволь теряет, остужаясь и ленясь, а ещё и откровенно тщеславясь. Вкусив благ жизни, успокоился и перестал ощущать, как резко «снизил градус» того благодатного служения, которое однажды взвалил на себя вместе с крестом. Причём до того охладел и очерствел сердцем, что стал редко ходить в храм, через раз читал утренние и вечерние молитвы, а самое гнусное – завёл пагубный для души роман с женщиной, педагогом дополнительного образования Светланой. Хотя и увидел в ней сходство с собой и приятные сердцу качества, возмечтал о новой спутнице и помощнице, но предложение не делал, ограничившись намёком на женитьбу. При этом продолжал встречаться, а точнее, сожительствовать с этой женщиной. Это тяжкое греховное отступление от Божьих заповедей, всё более отчётливо понимал он, не что иное, как поругание Христова Знамени, которое он поднял с земли вместе с кованым крестом, сброшенным некогда с кладбищенской церкви в его родном селе, и под защитой которого прошагал и проехал тысячи километров. И то, что он продолжает вкладывать все силы ума и души в работу, ни на йоту не может оправдать и остановить его явного духовного скатывания в бездну.

Сейчас, взяв в руки полученное два дня назад письмо от дочери, он вновь подумал о своём предательстве Христа, снова испытал тяжёлое чувство вины перед Богом, давшим ему, Руслану, в своё время большую любовь, двоих детей, дружную семью. А затем, после страшных падений и двухлетнего непрерывного покаяния, Бог дал ему чудесную возможность восстановить духовную целостность, свободно и плодотворно заниматься литературным творчеством и журналистской работой, дождаться и увидеть в обществе те перемены, о которых он всё время молился, когда нёс и вёз по стране двухпудовый крест. Но этот бесценный дар свыше он снова постыдно теряет, чему свидетельство – брошенный Господом «спасительный круг» – «болевой шок» из прошлого в виде письма, омытого слезами родной дочери…

4

Вот уже два дня после того, как прочитал письмо, нарастало в нём почти забытое горькое чувство – острая тоска по детям, по жене, оставившей его в те злополучные годы, болезненное ощущение большой вины перед ними. Людмила развелась с ним, конечно же, за дело: за пьянки, измену и неспособность содержать семью. Эта тоска становилась нестерпимой, когда он вспоминал и заново «прокручивал» в голове строки из длинного, с размывами от слёз, письма Иришки.

Придя домой и бросив на кухонный стол пакет с продуктами, он, не переодеваясь, достал из шкафа, быстро развернул два тетрадные листа, исписанные трогательно знакомым, дорогим ему почерком. И начал в который раз медленно читать.

«Папка, родной, дорогой, здравствуй. Трудно мне было раньше писать тебе, делала это, заставляя себя, – какая-то обида всё время мешала, давила, остужала тепло в душе, которое, поверь, никуда не исчезло в отношении к тебе. Я тебя по-прежнему очень люблю, хотя в то время, видя страдания мамы, взяла её сторону и даже хотела “вычеркнуть” тебя, опустившегося человека и неудачника, из жизни. Но этого, слава Богу, не произошло. Именно Бог не дал мне забыть и перестать любить родного отца. Ведь я тайком от мамы и отчима продолжаю бывать в храме, молиться. Помню, как мы с тобой ходили в маленькую церковь, которую батюшка Александр с тобой и другими перестраивал из закрытой вечерней школы. Как ты мне рассказывал о святых, о том, как Спаситель пострадал за всех людей, взяв их грехи на себя. Об этом я думаю, когда изредка удаётся причаститься, когда радуюсь и плачу, отходя от Чаши со Святыми Дарами. Спасибо тебе за это, мой родной, мой любимый папка.

Если в храме я плачу от радости, от того, что чувствую присутствие рядом Христа, Ангела Хранителя, святых, плачу, не стесняясь слёз, то дома нередко горько рыдаю в подушку, таюсь, чтобы никто не заметил моих раскрасневшихся глаз, не стал расспрашивать, ибо вряд ли мама и брат сейчас способны понять всю мою тоску по нашей семье, когда она ещё была крепкой. Об отчиме Диме я вовсе не говорю, так как он настроен совсем противоположно: чтобы мы навсегда забыли тебя, не жалели о разрыве с тобой, а только благоденствовали «за его счёт» и были ему благодарны за то, что он «нас подобрал».

Но вот с семейной радостью у нас почему-то никак не получается. И я, и брат (он мне об этом говорил) часто вспоминаем тебя, хотя ему сейчас его мальчишеские занятия куда интереснее, чем жалеть о прошлом нашей семьи. Мама с нами не делится тем, думает ли о тебе. Внешне она пытается во всём угодить Диме, который обеспечивает нас материально. Я уже тебе писала, что она согласилась с ним жить, прежде всего, потому, что он в трудные годы имел достаточно денег, чтобы покупать лекарства Олежке, возить его по врачам, а главное – сам много сделал, чтобы поправить здоровье брата. Дима, как я уже писала, зарабатывает мануальной терапией и иглоукалыванием. Заболевание Олежки пошло на убыль: он теперь гораздо свободней и уверенней действует больной рукой. Теперь мама считает себя обязанной Диме. Но вот официально регистрироваться с ним отказывается. Может, она вспоминает, что с тобой была венчана. И в то же время, наверное, понимает, что, живя с тобой, не имела бы шансов на реабилитацию нашего Олега, что он так бы и оставался по сей день инвалидом. И, конечно, в том, что случился с ним тот паралич, она винит только тебя – твои выпивки и нашу нищету, из-за которых были такие жуткие скандалы. В один из таких скандалов, как ты помнишь, он упал и ударился головой о комод. Но время прошло, и теперь я каким-то внутренним чувством угадываю, что она совсем не любит Диму. Просто живёт с ним ради нас, если раньше из благодарности, то теперь ещё и по обязанности. А то, что ей порой несладко, догадаться просто: мама стала прикладываться к рюмке. Сначала они по вечерам выпивали с Димой халявный коньяк, которым его благодарили высокопоставленные пациенты. Нам она говорила: “Чтобы ему меньше досталось”. А теперь может и одна пропустить полстакана водки, после чего начинает неестественно смеяться, говорить что попало. И это меня не то, чтобы сильно расстраивает, а по-настоящему убивает. Настолько от этого тяжело, горько и страшно за будущее мамы, за наше будущее, что нигде не могу найти себе утешения, разве только в храме, со слезами молясь Господу и Богородице. Вот такие наши дела, папа. Написала это письмо, поплакала над ним, помолилась, чтобы никто не увидел и не помешал отправить его тебе. Я верю, что ты что-нибудь придумаешь, сможешь что-то сделать, чтобы вернуть всё в нашей семье на свои места. Не знаю, как. Но с Божьей помощью, наверное, можно. И ещё вспомни, как ты сравнивал себя и маму с пушкинскими героями – Русланом и Людмилой, говорил, что за счастье надо бороться, добыв в битве волшебный меч. Ведь у тебя был такой чудесный меч – Крест, который ты нёс по стране.

Любящая тебя дочь Ирина»

5

Старшая Иришка писала ему редко, и прежние письма он воспринимал как дань дочернему долгу, порядочности, которую им с женой удалось воспитать в девочке. Сейчас ей семнадцать, и это последнее письмо дало основание Руслану увидеть в ребёнке быстро взрослеющую девушку, с уже не детской душой, начавшей познавать вселенские горести человеческого самосознания. Он услышал и ощутил обожжённой совестью, сжавшимся от боли сердцем её внутреннюю боль. Почувствовал мечущуюся и страдающую душу подростка, по которой провели чем-то острым – и в этом восприятии начавшей трепетать и кровоточить души дочери он снова, в который раз, увидел и ощутил свою непомерную вину. В том числе и за то, что редко и скоротечно в последнее время молился о своих детях, о Людмиле. Глаза наполнились слезами…

На какое-то время он отвлёкся от горестных мыслей, унял боль в сердце, тихо порадовавшись тому, что дочь в полной мере восприняла все его добрые наставления. Не забыла совместные хождения в храм, на богослужения, а также его рассказы о Христе, про пушкинскую поэму-сказку в применении к их с Людмилой знакомству и женитьбе.

«Слава Богу, она читает духовные книги и сайты. Иначе откуда бы взялось это сравнение волшебного меча с крестом Христовым? – подумал Руслан. – Ведь не просто вычитала где-то, а усвоила сердцем, что крест – есть меч духовный, побеждающий врагов видимых и невидимых».

Наверняка читала она подробно в Интернете, как он совершал свой многомесячный крестный ход, и ощутила подъём теплоты и доверия к отцу. Он про себя отметил также, что пишет Иришка литературно грамотно, без ошибок, и мыслит, как он хотел.

В то же время ему стало и беспокойно за Иришкину раннюю воцерковлённость – наверное, в школе дразнят «монашкой», если только она тщательно не скрывает свою религиозность. Наверняка и формальный отчим Дима посмеивается над её осмысленной замкнутостью, духовными книгами, которые, может, видел в её шкафу, совсем не интересуется этой стороной её жизни и не задумывается над тем, что творится в душе приёмной дочери. «Но всё же я очень благодарен Богу, услышавшему мои молитвы об Иришке – она под Его защитой, под Покровом Богородицы», – подумал Руслан.

Глава II. Осень 1997 года.

Тяжёлая травма сына

Но тут вспомнилась фраза из письма о том, из-за чего у сына случился периферический паралич – плохо стало работать плечо, а рука обвисла. «Как ты помнишь». «Конечно, Иринушка, помню. Да как не помнить! Это на всю жизнь останется в памяти, до гробовой доски буду в этом каяться слёзно, хотя, казалось, уже сколько раз бился лбом о пол множества храмов, безжалостно казнив себя за тот скандал в семье. И не только за тот», – пронеслось в голове Руслана. И сразу вспомнился тот поздний вечер.

Он пришёл около десяти часов с заседания литературного объединения. Как стало случаться, нетрезвый. В последнее время с другом Михаилом, хорошим писателем и несчастным семьянином, как правило, задерживались часа на полтора в одной из местных библиотек, приютившей их литературное сообщество. Иногда к ним (а то и целой компании) присоединялся сторож дядя Слава, лапотный философ, не жалевший для «истинных славян» фирменного самогона, который гнал у себя дома и приносил для писательской братии, очень уважаемой им.

– Опять ты вернулся к ночи, – упрекнула Людмила. – Дома столько дел. Надо уроки проверить у Олежека, что-то с математикой у него никак не ладится. У Иришки вопросы по истории. А главное – не знала, из чего готовить ужин. Думала, у тебя какие-то деньги остались от покупки красок и картона для икон, хотела послать тебя в частный сектор к твоим знакомым за картошкой и молоком. Нашла остатки лапши, сварила на воде, но дети воротят нос. И ты, наверное, есть не станешь.

– Я? Буду, – пробурчал он тогда. – И Олежеку помогу решить задачу.

– Ты сейчас пьян, какой из тебя подсказчик, иди лучше спи. Не думала, выходя за тебя, рожая от тебя детей, что буду жить с безответственным человеком, пьяницей.

– Кто пьяница? Я? – возмутился он. – Выпиваю я редко, ты знаешь. А сегодня… Я тебе говорил, каково сейчас Михаилу, его бросила жена. Как не поддержать друга!?

– Опять с дружком своим пил. Правильно, что его оставила жена. И ты дождёшься того же…

– Что?!

С ним так резко, когда он был пьяным, Людмила позволяла себе говорить лишь в минуты отчаяния, сильной усталости, вспоминая свои бедствования, когда он учился в Москве на Высших литературных курсах и где загулял, а потом тяжело травмировался в метро, как она считала, в качестве наказания и вразумления от Господа. Слово за слово, и Руслан только краешком сознания, замутнённого алкоголем, понимал, что его несёт в чёрную пропасть духовного отупения и омерзения. В голосе стали появляться взвизги сильного раздражения и гнева, так не свойственных обычному расположению его духа, мирного и спокойного. Они вдруг начинали помимо его воли вырываться изо рта в минуты домашних ссор, участившихся в последнее время.

В тот вечер и Людмила, насколько он помнил, потеряла контроль над собой. Её, конечно, можно было понять. Но не в его тогдашнем состоянии – унижение очередным выговором на работе, безденежье, творческий застой, «залитые» самогоном, напрочь лишили его всякого самообладания. Он выпалил что-то уж очень оскорбительное для жены. И она не сдержалась – половой тряпкой, которой в тоскливом исступлении затирала за ним следы в коридоре, замахнулась на него. Перехватив её руку, Руслан попытался втолкнуть жену из коридора в комнату. Она вцепилась в его рукав, и вместе они оказались застрявшими в дверях. На свою беду их потасовку увидел сын, с самого начала болезненно реагировавший на ссору отца и матери. Он кинулся, чтобы разнять их, дёрнул отца на себя. Инерция движения Руслана была такова, что он, не твердо державшийся на ногах, всем своим телом повалился на Олежку. Мальчика отбросило к массивному старинному комоду, и он ударился об угол головой и плечом. И тут же потерял сознание. Сейчас Руслану страшно даже вспоминать эти мгновения, последовавшие за ними часы и дни отчаяния и самоуничижения. Дикие крики Людмилы, Иришки. Его натуральный рёв на кухне после того, как приехавшая «скорая» забрала Олежека в больницу, Людмила поехала с ним. Тогда-то поражение важных черепных и шейных нервов привело к вялому параличу плеча и руки мальчика, что, к слову, в школьном возрасте встречается редко. И после этого в их семье всё стало стремительно разваливаться, печально и горько.

Глава III. Сентябрь 1981 года.

И учитель, и прихожанин

1

А как замечательно всё начиналось. Уважение и любовь коллег он ощутил накануне Дня учителя, отмечаемого в первое воскресенье октября, на школьном празднике, когда кружил по очереди в красивом вальсе женщин-педагогов в то время, как немногочисленные преподаватели-мужчины отчужденно жались в сторонке, а затем топтались с приглашёнными дамами на месте, когда звучала медленная музыка. В тот вечер директор сказала ему:

– Приходи ко мне завтра утром с большой сумкой.

Он пришёл с небольшим пакетом. Она покачала головой и вынесла из подворья мешок, наполненный овощами.

– На первое время хватит, – заметила удовлетворенно. – Да, полгода никаких проверок в твоих классах не будет. Осваивайся.

Работая по распределению в сельской школе, обласканный вниманием и чуть ли не родительской заботой директора, завуча, старших коллег, Руслан много времени уделял творчеству. Был на подъёме, и стихи писались, словно сами.

Волчата, кролики, лягушки.

Чему учить вас, малышня?

Глядят прозрачно, как игрушки,

Едва ли слушая меня.

Особенно вот этот, рыжий,

С чернильной кляксой на носу.

Ещё таким тебя увижу —

Мочалку в школу принесу!

Так буднично и так непросто

Кого-то вежливо учить.

А самому таким же быть

Мальчишкой в куртке не по росту.

Удивительно, при немалой нагрузке в школе у него оставалось время, чтобы неторопливо бродить по берегу реки, любуясь закатом, слушать затихающие, убаюкивающие звуки, доносившиеся с лугов, из леса. Обсудить события в стране с курившим на завалинке соседом-старичком. А сразу после школы поговорить «за жизнь» с женщинами и бабками в сельповском магазине, где покупал одни и те же продукты на ужин и завтрак: каши, макароны, сосиски, рыбные консервы. Молодые парни, узнав, что он учитель, проходя мимо, уважительно умолкали, здоровались, даже если были навеселе.

2

В то время он «запоем» читал художественную литературу, привозил из города и духовные книги, начавшие появляться на скромных ещё книжных развалах. Свою тягу к древнерусской литературе, преданиям старины, святоотеческому духовному наследию он объяснял не иначе, как молитвами и ласковыми думами глубоко верующей бабушки Ксении, недавно почившей, но продолжавшей светиться иконоподобным образом в душе Руслана. Как редко он в последнее время приезжал к ней в деревню! Не восполнил и толики её беспредельной любви к нему, а ведь она ждала его в гости больше, чем детей и других внуков…

Перечитав Евангелие два раза полностью с величайшим упованием и благоговением, периодически читая его выборочно, стал молиться по утрам и вечерам, а по воскресеньям ездил в маленькую церквушку в соседнее село, на удивление, сохранившее тлевший десятилетиями очаг православия. Тут служил чудаковатый батюшка преклонных лет, его считали прозорливым, может, поэтому, боясь всплеска недовольства старух и стариков, никто не решался закрывать приход, собственно, никак не влиявший на сложившийся в советское время уклад деревни. Приход состоял из 10—12 пожилых селян. Из молодых он, Руслан, был один, но как-то сразу и легко был принят в немногочисленную общину верующих, очень обрадовавшихся, что среди них теперь есть учитель.

У молодого же поэта стали появляться стихи, отличные от прежних бытовых и пейзажных лирических зарисовок. В них он стал вкладывать мысли о духовном служении литератора.

Одолень-трава, помоги в пути!

Помоги друзей по душе найти.

Силушку свою в мои жилы влей,

Чтоб не смог в бою одолеть злодей.

Мне в дорогах-путях не отказано!

Только руки бы не были связаны,

Да не вышли речи лукавыми

И дела оставались правыми.

* * *

Кратчайший путь – высокая строка!