Автоконтакт

– Сколько?

– Неделю.

– Куда?

Мира не ответила сразу. Она не умела врать – не по моральным соображениям, а по техническим: её лицо не подчинялось задачам, которые не совпадали с тем, что она думала. Дмитрий называл это «твой внутренний проектор» – всё, что происходило у неё в голове, немедленно отображалось на лице, и скрыть что-либо было невозможно.

– По личным делам, – сказала она, и это была правда, хотя и не вся.

Вадим Сергеевич кивнул. Подписал заявление. Не стал задавать вопросов – и Мира была ему благодарна так, как бывают благодарны люди, привыкшие к одиночеству: молча, внутренне, без выражения.

Она вышла из кабинета начальника и почти столкнулась с Костей.

Он стоял в коридоре – не у двери, дальше, у кулера, с пластиковым стаканчиком в руке. Но Мира знала: он не пил воду. Он ждал. Он видел, как она вошла к Вадиму Сергеевичу, и ждал, пока выйдет. Не чтобы спросить – чтобы увидеть.

Мира прошла мимо. Кивнула – машинально, как кивала каждый день.

– Мира.

Она остановилась. Костя редко говорил первым. Она повернулась.

Он стоял у кулера, стаканчик в руке, и смотрел на неё – не в глаза, а чуть ниже, на подбородок, на скулы, на линию челюсти. Он смотрел на её лицо так, как она смотрела на спектрограммы: считывая паттерн. Мира вдруг поняла, что он видит её сейчас не как коллегу, а как данные. И что данные его пугают.

– Хорошего отпуска, – сказал он.

Она кивнула и пошла к себе. За спиной – тишина. Костя не сказал больше ничего. Но Мира чувствовала его взгляд до самой двери кабинета: тяжёлый, внимательный, запоминающий. Он видел что-то на её лице. Что-то, что она сама не видела в зеркале, – потому что зеркало показывает поверхность, а Костя читал глубже.

Она не знала, что Костя видел это выражение только один раз – полтора года назад, когда Мира вернулась из больницы после разговора с онкологом. Ещё до диагноза – после первого обследования, когда слово «опухоль» было произнесено впервые. Мира тогда прошла по коридору «НейроСпектра» с этим лицом – лицом человека, который только что узнал, что реальность устроена иначе, чем он думал, и что «иначе» – хуже. Костя запомнил. Костя сейчас видел то же самое.

Он решил молчать. Не из равнодушия, не из страха – из понимания, которое не требовало слов: Мира не хотела, чтобы кто-то лез. Она хотела пространства. Он даст ей пространство.

Костя допил воду, выбросил стаканчик и вернулся в свой кабинет. Сел за клавиатуру. Не стал печатать. Вместо этого открыл логи сервера и посмотрел, какие алгоритмы Мира запускала последние три дня. Не из любопытства. Из привычки: если что-то случится, он должен знать, где искать.

Поезд до Симферополя уходил с Курского вокзала в 14:32. Мира купила билет на верхнюю полку плацкарта – не из экономии, а из привычки: верхняя полка означала изоляцию. Никто не садится рядом, не заводит разговор, не предлагает вяленую рыбу и домашние котлеты, завёрнутые в фольгу.

Вокзал встретил её запахом дизельного топлива, горячего металла и чего-то сладкого – пончики? беляши? – из киоска у входа. Толпа текла к перронам: семьи с чемоданами, солдаты-срочники, бабка с клетчатой сумкой размером с небольшой холодильник, деловой мужчина в пальто, прижимающий к уху телефон. Обычные люди, занятые обычными делами. Мира шла среди них и чувствовала себя прозрачной – как если бы между ней и остальным миром было стекло, тонкое и невидимое, которое пропускало звуки, запахи, температуру, но не пропускало причастность. Она была здесь, но не с ними. Она ехала не по личным делам – она ехала по приглашению из космического шума, и эта разница делала её инопланетянкой посреди Курского вокзала.

Плацкартный вагон пах бельём и чаем. Мира забросила сумку на полку, сняла ботинки, легла. Потолок – серый, в разводах от протечек, с вентиляционной решёткой, за которой что-то гудело. Поезд дёрнулся, замер, снова дёрнулся. Поехал.

Москва отступала за окном: промзоны, гаражи, бетонные заборы с граффити. Потом – пригороды: дачные посёлки, каждый с церковью и гипермаркетом, берёзовые рощи, серые под ноябрьским небом. Потом – поля. Бесконечные, плоские, с остатками жнивья, с лужами, отражающими облака. Россия за окном поезда – огромная, неподвижная, равнодушная. Ей не было дела до антипаттернов и координат. У неё были свои координаты: расстояния, измеряемые сутками пути, пространства, измеряемые часовыми поясами, и посередине – одинокие станции с названиями, которые звучали как заклинания: Ожерелье, Узуново, Ефремов.

Мира не спала. Лежала на верхней полке, смотрела в потолок и думала. Не о сигнале – о себе. О том, что она делает. Она ехала в Крым по координатам, извлечённым из космического радиошума, в одиночку, без оружия, без связи с кем-либо, кто знал, куда она едет. Если бы кто-нибудь описал ей такой сценарий год назад, она бы сказала: безумие. Классическая картина – изоляция, одержимость, утрата критического мышления. Учебник по судебной психиатрии, глава «Бредовые системы».

Но координаты были реальны. Антипаттерн был реален. Двенадцать рисунков были реальны.

На нижней полке храпел мужчина в тренировочных штанах. Через проход – женщина с ребёнком, мальчиком лет четырёх, который не хотел спать и канючил: «Мааам, ну мааам, а когда мы приедем?» Женщина шептала: «Спи, Лёша, утром приедем», – и мальчик не спал, и мама не спала, и Мира смотрела на них – на тени на потолке от покачивающегося вагона, на детскую руку, торчащую из-под одеяла, на материнскую ладонь, накрывающую эту руку, – и что-то сжималось внутри, медленно, как затягивается узел.

Алиса любила поезда. Они ездили в Питер, когда ей было пять, – ночной поезд, верхняя полка (Алиса настояла на верхней, потому что «оттуда лучше видно»). Мира спала внизу, а Алиса свешивалась сверху и шептала: «Мама. Мама, ты спишь? Мама, а ты знала, что рельсы поют? Послушай. Слышишь? Они поют разными голосами. Вот этот рельс – низким, а вот этот – высоким. Мама? Мама, ты спишь?» – и Мира не спала, и слушала, как рельсы поют, и Алиса была жива, и мир был целым.

Мира повернулась на бок, лицом к стене. Стена дрожала от движения вагона – мелкая, монотонная дрожь, пробирающаяся через матрас, через тело, через кости. Она закрыла глаза и представила рельсы – две бесконечные линии, уходящие в темноту, каждая из которых поёт своим голосом.

Заснула.

Проснулась от тишины. Поезд стоял. За окном – станция, пустой перрон, фонарь, освещающий вывеску, которую Мира не смогла прочитать с верхней полки. Часы на телефоне – 03:17. Где-то южнее Курска. Мужчина внизу перестал храпеть. Мальчик Лёша спал, обхватив мамину руку. Тишина – полная, густая, вагонная, – и в этой тишине Мира лежала с открытыми глазами и слушала.

Ничего. Стук собственного сердца. Потрескивание вагона, остывающего на стоянке. Далёкий гудок маневрового тепловоза.

Она потянулась к сумке, достала блокнот. Включила фонарик на телефоне, прикрыв рукой, чтобы не разбудить соседей. Раскрыла на странице с координатами.

45.1869, 33.1881.

Числа остались на месте. Чёрные цифры на белой бумаге, неподвижные, как координаты и должны быть.

Поезд дёрнулся. Поехал.

Симферополь. Пересадка на электричку до Евпатории. Ещё два часа – в вагоне, который пах иначе, чем московский: солью, пылью, чем-то травянистым. Крым в ноябре – не курортный: серое небо, голые виноградники, ветер с моря, пронизывающий и мокрый. Мира стояла у окна электрички и смотрела на пейзаж: плоская степь, солончаки, иногда – развалины чего-то сельскохозяйственного, фермы или коровника. Всё было серым, низким, бесконечным.

Из Евпатории – такси. Водитель – загорелый мужик с золотой цепочкой и густыми бровями – посмотрел на координаты, которые Мира показала ему на телефоне, и хмыкнул.

– Это к тарелке, что ли?

– Да.

– Там нет ничего. Закрыто давно.

– Я знаю.

Он посмотрел на неё – оценивающе, без осуждения. Туристка? Сталкер? Блогерша? Мира не подходила ни под одну категорию: слишком худая, слишком серьёзная, слишком без селфи-палки.

– Двести рублей.

– Хорошо.

Ехали двадцать минут. Дорога – сначала асфальт, потом грунтовка, потом колея в степи, по которой машина подпрыгивала на кочках. Водитель вёл уверенно, не сбавляя скорости, – видимо, ездил сюда не первый раз. Мира молчала. Водитель молчал тоже – из тех людей, которые не заполняют тишину, потому что тишина их устраивает.

– Вот, – сказал он, остановив машину. – Тарелка.

Мира вышла. Ветер ударил в лицо – солёный, холодный, с привкусом полыни. Перед ней, в сотне метров – забор. За забором – она. РТ-70.

Даже издалека – даже в серых ноябрьских сумерках – тарелка производила впечатление. Семьдесят метров в диаметре. Параболическое зеркало, направленное в небо под углом примерно сорок пять градусов, – белое когда-то, теперь серое, в пятнах ржавчины и птичьего помёта. Конструкция – ажурная, стальная, на поворотной платформе, которая не поворачивалась. Мира видела фотографии, но фотографии не передавали масштаб: тарелка была огромной, больше, чем здание, больше, чем стадион, размером с целый мир, если стоять у её подножия и смотреть вверх.

Инструмент, созданный чтобы слушать космос. Космос молчал двадцать лет.

– Обратно когда? – спросил водитель.

Мира посмотрела на небо. Серое, ровное, без просветов. Темнело быстро – ноябрь, юг, четыре часа, и солнце уже ложилось на горизонт.

– Я позвоню.

Водитель пожал плечами, развернулся, уехал. Звук мотора растворился в ветре. Мира осталась одна.

Забор – бетонный, два метра, с колючей проволокой поверху. Ворота – металлические, на цепи. Мира обошла периметр – триста метров вдоль забора, мимо зарослей шиповника и дикого тёрна. С восточной стороны нашла пролом – два выбитых блока, арматура торчит наружу. Протиснулась боком, зацепив куртку. Треск ткани – неважно.

По ту сторону – заросшая территория: бетонные дорожки, потрескавшиеся, с травой в швах; одноэтажные здания – хозяйственные, технические – с выбитыми стёклами. Мусор: бутылки, пакеты, следы костра. И тарелка – над всем этим, как собор над руинами города. Мира шла к ней по бетонной дорожке, и с каждым шагом тарелка росла, заполняла небо, и ветер гудел в её стальных фермах – низкий, органный звук, от которого вибрировала грудная клетка.

Здание управления: дверь на одной петле, коридор, линолеум вздувшийся, запах сырости. Комнаты – пустые, разграбленные, с обрезанными кабелями и дырами в стенах от вырванных розеток. В одной комнате – стул, уцелевший, офисный, на колёсиках. В другой – плакат на стене, выцветший до призрака: «ЦЕНТР ДАЛЬНЕЙ КОСМИЧ…» – и край параболической антенны, нарисованный художником, который, наверное, давно умер.

Лестница наверх – металлическая, гулкая. Мира поднималась, проверяя каждую ступень, и каждый шаг отзывался эхом, которое здание возвращало с задержкой – как если бы стены вспоминали звук, прежде чем отпустить его. Люк на крышу – приржавевший, но поддавшийся.

Крыша. И – небо.

Облака расступились на востоке, и в прорехе горели звёзды – десятки, сотни, тысячи. Млечный Путь лежал наискось, белой рекой, и тарелка телескопа нависала над Мирой, вогнутая, гигантская, направленная в точку неба, которая сейчас, в ноябре, приходилась на созвездие Лебедя. Мира знала это, потому что астрономия была частью её работы; знала, что Лебедь – одно из самых «шумных» созвездий в радиодиапазоне, что оттуда идёт излучение Лебедя-А, и что тарелка, застывшая в этом направлении, слушала один из самых громких голосов Вселенной – и всё равно ничего не услышала.

Мира стояла на крыше и ждала. Ветер рвал куртку, трепал волосы. Тарелка гудела – низкая, басовая нота, от которой дрожали рёбра. Степь вокруг – плоская, тёмная, без единого огня до самого горизонта. Евпатория светилась на юго-западе, далёкая и нереальная, как город из другого измерения.

Ничего не происходило. Минуту. Пять. Пятнадцать.

Мира подумала: я сумасшедшая. Я приехала в Крым посреди ночи, потому что мёртвая дочь рисовала спирали, а в космическом шуме нашлись координаты. Я стою под телескопом и жду чуда. Чудес не бывает. Бывают когнитивные искажения, бредовые системы и переутомление. Я поеду обратно. Утром. Позвоню таксисту.

Она достала фонарик – карманный, светодиодный, купленный в хозяйственном в Евпатории. Включила – просто чтобы что-то сделать, просто чтобы не стоять в темноте без действия. Луч упал на бетон крыши, и в конусе света закружилась пыль – обычная, нормальная, потревоженная ветром.

Одна пылинка полетела не туда.

Мира заметила её периферийным зрением – тем самым, которое было натренировано четырнадцатью месяцами горя замечать вещи на границе взгляда. Пылинка двигалась горизонтально. Против ветра. Ровно, без колебаний, как если бы её толкала невидимая рука. Или тянула.

Мира подняла фонарь. Направила луч выше.

Ещё пылинки. Три. Пять. Десять. Они стягивались из темноты – из воздуха, из ветра, из ниоткуда – и двигались к одной точке. Точка висела в воздухе, в трёх метрах от Миры, на краю крыши, над пропастью в четыре этажа. Пылинки достигали точки и останавливались. Зависали. Собирались.

Свет начал вести себя странно.

Луч фонаря, проходя через зону скопления, – изгибался. Не сильно – на несколько градусов, достаточно, чтобы заметить, недостаточно, чтобы списать на дрожь руки. Мира зажала фонарь обеими руками, упёрла локти в грудь. Луч был ровный. Изгиб – тоже. Свет огибал пустое место в воздухе, как вода обтекает камень.

Пылинок стало больше. Сотни. Они формировали силуэт – и силуэт был неправильным.

Не потому что выглядел угрожающе – потому что выглядел невозможно. Пропорции: почти человеческие, но с чем-то лишним – как если бы у фигуры было на одно измерение больше, чем позволяло трёхмерное пространство, и это лишнее измерение проступало, как рёбра проступают под кожей. Контуры – нечёткие, пульсирующие: силуэт мерцал, как лампа, которая не может решить – гореть или погаснуть. Углы – в тех местах, где у человека были бы плечи, локти, колени, – углы были неправильными. Не тупые и не острые – другие. Как если бы геометрия этой фигуры подчинялась правилам, которые Мира знала из учебника, но никогда не видела в реальности. Неевклидовы углы. Углы, которые не сходились.

От этой геометрии болели глаза. Физически, не метафорически: тупое давление за глазными яблоками, как при попытке разглядеть стереограмму. Мозг пытался обработать форму и не мог – он видел её, принимал, отвергал, принимал снова, и каждый цикл приёма-отвержения был болью. Мира прищурилась – хуже. Широко открыла глаза – хуже. Отвела взгляд чуть в сторону, посмотрела периферийным зрением – и там, на границе, фигура стала терпимой. Не понятной – терпимой. Как если бы она была создана для восприятия, которое шире человеческого, и краем глаза Мира дотягивалась до этого восприятия – самым краем, на пределе.

Тени. У фигуры были тени – три, четыре, – и все падали в разные стороны, от источников света, которых не существовало. Фонарь Миры давал одну тень. Лунный серп – вторую. Остальные – чьи? Свет из измерений, которых Мира не видела? Или свет из времени, которое ещё не наступило? Она не знала. Она стояла и смотрела на тени, и тени шевелились, и одна из них – та, что была длиннее других – указывала на Миру.

Ветер стих. Не ослабел – прекратился. Мгновенно, как если бы кто-то закрыл окно. Тишина упала на крышу – тяжёлая, давящая, не пустая, а заполненная. Заполненная чем-то, что Мира не могла услышать, но чувствовала: присутствие. Огромное, древнее, чужое – и одновременно знакомое, как лицо в толпе, которое ты узнаёшь, не помня, где видел.

Силуэт мерцал. Пылинки вращались вокруг него по орбитам – медленно, гипнотически, как планеты. И тогда пришёл голос.

Не звук. Мира не услышала его ушами. Слова появились внутри – в пространстве между мыслью и восприятием, где обычно живут внутренние монологи. Но это был не её монолог. Чужая интонация – или отсутствие интонации: ровная, без эмоций, без акцента, без пола. Слова, которые не были произнесены, а возникли. Как если бы кто-то аккуратно, с хирургической точностью, вложил их в её сознание – не через уши, не через глаза, а через канал, которого секунду назад не существовало.

Мы – это то, чем вы станете. Слушай внимательно.

Фонарь в руке Миры дрожал. Она сжала его обеими руками, вдавила в грудь. Сердце колотилось – не от страха, от чего-то другого, чему у неё не было названия. Не восторг. Не ужас. Что-то между – как момент перед прыжком, когда тело уже наклонилось вперёд, и отменить падение невозможно, и остаётся только выбрать: кричать или нет.

Мира не кричала.

Она стояла на крыше заброшенного радиотелескопа, и перед ней из пыли и невозможных углов проявлялось нечто, что не было человеком и не было машиной, и в её голове звучали слова, которых никто не произносил, и тарелка над ней – семьдесят метров, направленных в небо – казалась не инструментом, а ухом. Гигантским ухом, которое слушало сорок пять лет и наконец услышало.

Она опустила фонарь. Выпрямилась. Посмотрела на силуэт – не прямо, а чуть мимо, на той границе, где он был терпим.

– Я слушаю, – сказала она.

И голос – без голоса, без звука, без воздуха – продолжил.

Глава 5. Посланники

Контакт длился сорок три минуты. Мира знала это, потому что потом посмотрела на часы и увидела: 23:47. Она поднялась на крышу в 23:04. Сорок три минуты – время контрольной по математике, время серии сериала, время детского сна после обеда. Мало – для того, чтобы вместить всё, что было сказано. Много – для того, чтобы вынести.

Первые слова – Мы – это то, чем вы станете. Слушай внимательно – были ясными. Чёткими. Как титры на экране. Потом начался перевод.

Не перевод – адаптация. Мира поняла это не сразу, а когда поняла, у неё потемнело в глазах, и она села на бетон, потому что ноги отказали. То, что говорила фигура – то, что появлялось у Миры в голове, – было не исходным сообщением. Это были руины исходного сообщения, пропущенные через фильтр, который отсекал всё, что человеческий мозг не мог обработать. Как если бы кто-то пытался объяснить четырёхмерную геометрию, рисуя тени на стене: тени передавали контуры, но не глубину. Не ту глубину. Не все глубины.

Мира ощущала отброшенное – фантомное давление за глазами, нарастающее с каждым «словом». Это был информационный шум: всё, что фигура пыталась сообщить и что Мирин мозг отвергал, как желудок отвергает несъедобное. Тошнота – настоящая, физическая – подступала волнами. В какой-то момент Мира наклонилась в сторону и её вырвало на бетон. Фигура не прервалась. Фигура адаптировалась: следующее «слово» было проще, мягче, как если бы переводчик увидел, что собеседник падает, и замедлил темп.

То, что Мира поняла – или решила, что поняла, – выглядело примерно так:

Они – не инопланетяне. Не пришельцы из космоса, не гости с другой планеты, не Чужие из кинофильмов. Они – мы. Человечество. Только не сейчас – потом. Очень, очень, очень потом. Четыре миллиона лет. Число не было произнесено – оно возникло как ощущение масштаба: расстояние от одноклеточного до Миры, повторённое дважды. Бездна, от которой кружилась голова.

Они называли себя – нет, не называли. Мира назвала их, потому что мозг требовал ярлыка, и ярлык, который появился, был: Конвергенция. Схождение. Слияние. Не одно существо – множество. Не множество – спектр. Существа, настолько изменившиеся, что слово «человек» к ним применимо так же, как к нам – слово «бактерия». Мы – их прошлое. Мы – клетки эмбриона, из которого они выросли. Они смотрят на нас – но не сверху, не снисходительно. Они смотрят на нас, как мы смотрим на собственные детские фотографии: с нежностью, с непониманием, с ужасом от того, как мало мы знали.

Они воспринимают время – здесь Мира споткнулась, потому что «слово» было плотнее остальных, как если бы переводчик сжал абзац в предложение. Они воспринимают время иначе. Не «вперёд», как мы. Не линейно. Для них прошлое – не «было». Для них прошлое – «там». Как для нас «слева» или «на юге». Координата, а не воспоминание.

Мира сидела на бетоне, прижав колени к груди, и пыталась вместить это в голову, и голова не вмещала, и рвота подступала снова, но рвать было нечем, и она просто дрожала – от холода, от информации, от невозможности того, что происходило.

Палимпсесты. Ещё одно «слово» – тяжёлое, многослойное. Мира получила образ: пергамент, на котором один текст написан поверх другого. Нижний слой – старый, стёртый, но проступающий. Верхний – новый, чёткий, но не полностью скрывающий предыдущий. Конвергенция пишет на ткани реальности, на квантовых состояниях материи, на волновых функциях частиц. Они записывают информацию – не слова, не буквы, а паттерны, смещения вероятностей, едва заметные аномалии – в прошлом, в нашем настоящем. Эти записи – палимпсесты. Они просвечивают сквозь время, как старый текст просвечивает сквозь новый.

Мира открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Сигнал, – сказала она вслух, и собственный голос звучал странно – хриплый, тонкий, голос человека, который забыл, как разговаривать. – Антипаттерн. Это – палимпсест?

Пауза. Фигура мерцала. Пылинки замедлились, как если бы что-то думало.

Потом – ответ. Не «да» и не «нет». Образ: радиошум, в котором кто-то убрал определённые частоты, определённые амплитуды. Негатив. Дыра в форме сообщения. Не текст – отсутствие текста, формирующее контур. Палимпсест-сигнал – самая дешёвая, самая безопасная форма. Смещение вероятностей, не создающее ничего нового – только убирающее что-то из шума. Почти незаметно. Почти безвредно.

Почти.

И здесь – следующее «слово», от которого у Миры заболели зубы, как от удара тока. Бифуркация. Развилка. Ветвление. Не метафора – событие. Что-то, что произойдёт. Скоро. Здесь. Мира получила не дату, не место – ощущение: нарастающее давление, как перед грозой. Чувство, что реальность натянута, как мембрана, и вот-вот лопнет. Или не лопнет. Зависит от…

От чего?

Фигура не ответила. Или ответила, но Мирин мозг отверг ответ – слишком плотный, слишком многомерный, слишком не человеческий. Тошнота вернулась. Мира перегнулась через колени и сплюнула горечь.

– Что вы… – начала она. Сглотнула. – Чего вы хотите? От меня?

Молчание. Долгое – пять секунд, десять, – и в этом молчании фигура менялась. Пылинки перегруппировывались, геометрия пульсировала, как если бы внутри силуэта шёл процесс, которого Мира не могла видеть. Потом ответ – медленнее, аккуратнее, как если бы говорящий старался:

Ты уже слышишь. Это – начало.

– Начало чего?

И тогда – сбой.

Мира не сразу поняла, что произошло. Голос – тот, что возникал в сознании, ровный, безличный, – на мгновение расщепился. Как если бы два радиоприёмника, настроенные на близкие частоты, зазвучали одновременно. Один голос продолжал: …выбора, который определит…

Другой – тише, глуше, как из-за стены, – произнёс:

Мы не уверены.

Три слова. Потом – тишина. Голос восстановился, снова единый, снова ровный: …траекторию вида на протяжении…

Мира вздрогнула. Она слышала – или ей показалось? Второй голос, тот, что тише: «мы не уверены». В чём? В ней? В послании? В том, что контакт – правильное решение? Она не успела переспросить – фигура продолжала, и информация шла плотнее, и мозг захлёбывался, и второй голос исчез, и Мира не знала, был ли он – или это её собственное сомнение, спроецированное на чужие «слова».

Она запомнила. Записала в блокнот потом, ночью, в гостинице: «2-й голос: МЫ НЕ УВЕРЕНЫ». Подчеркнула дважды.

Контакт оборвался не плавно – схлопнулся. Одна секунда – фигура мерцала, пылинки вращались, голос звучал. Следующая – ничего. Пыль упала. Свет выпрямился. Ветер вернулся – ударил в лицо, солёный и реальный. Тишина стала обычной тишиной: степь, море, далёкая собака.

Мира сидела на бетоне крыши и тряслась. Не от холода – от перегрузки: тело реагировало на информационное насыщение, как реагирует на болевой шок. Мышцы дрожали, зубы стучали, руки не слушались. Она попыталась встать – колени подогнулись, она схватилась за перила и повисла, пока ноги не вспомнили, как держать вес.

Звёзды были обычными. Тарелка была обычной. Бетон под ногами – обычный, с трещинами и пучками травы. Всё вернулось в норму – кроме Миры.