Автоконтакт

Эдуард Сероусов

Автоконтакт

Часть Первая: Шифр

Глава 1. Шум

Интерфейс работал.

Елена Чернова стояла перед монитором и смотрела на цифры, не мигая, уже вторую минуту. Три года расчётов, восемнадцать месяцев калибровки, четыре пересмотра протокола – и вот кривая нейро-квантового отклика легла на прогнозную модель с отклонением в три сотых процента. Три сотых. Статистически – идеал. Практически – прорыв. Она должна была чувствовать триумф.

Вместо триумфа – тяжесть между лопатками. Тупая, давящая, как взгляд в спину. Чернова обернулась. Лаборатория была пуста: Павлов ушёл в одиннадцать, стажёры разбежались ещё раньше, охранник на первом этаже наверняка спал перед камерами видеонаблюдения. За окном – ноябрьский Академгородок, голые берёзы, фонарь, проталина под трубой теплотрассы. Ничего.

Она вернулась к монитору. Кривая не изменилась. Три сотых процента. Идеально.

Чернова потёрла шею – мышцы одеревенели – и потянулась к клавиатуре, чтобы сохранить протокол. Пальцы замерли над клавишами. Ощущение не ушло. Не взгляд даже – присутствие. Как если бы кто-то стоял за плечом и читал те же данные, и понимал их значение лучше, чем она сама.

Чернова закрыла файл. Выключила монитор. Экран погас, и на чёрной поверхности отразилось её лицо – бледное, с тенями под глазами. А за отражением – за ним, в глубине, – на мгновение показалось что-то. Не форма, не свет. Просто ощущение, что стекло экрана – не граница, а окно.

Она тряхнула головой. Усталость. Она встала, натянула пуховик, проверила замок серверной. Всё – штатно. Всё – в порядке.

У двери обернулась ещё раз. Лаборатория молчала: шкафы с оборудованием, кабели, сервер с зелёным огоньком индикатора. Обычная комната. Обычная ночь.

Тяжесть между лопатками не ушла до самого дома.

Четыре тысячи километров к западу, в подвальном этаже офисного здания на Ленинском проспекте, Мира Северцева смотрела на шум.

Не метафорический – буквальный. Космический радиошум, оцифрованный, разложенный по частотам, растянутый на двадцать семь мониторов рабочей станции. Поток данных с радиотелескопа РАТАН-600, пропущенный через фильтры, нормализованный, очищенный от земных помех. То, что оставалось после очистки, было равнодушным белым шумом вселенной – излучением межзвёздного водорода, реликтовым фоном, случайными импульсами квазаров. Информационный мусор, в котором Мира провела последний год жизни, потому что мусор был лучше тишины.

Кофе в кружке остыл настолько, что на поверхности образовалась матовая плёнка. Мира взяла кружку, сделала глоток, поморщилась. Часы на мониторе показывали 2:47. За стеной, в соседнем кабинете, давно погасли все экраны – сотрудники «НейроСпектра» уходили в шесть, в семь, самые одержимые в девять. Мира оставалась. Охранник на входе привык: кивал ей, когда она проходила мимо в три, в четыре, иногда в пять утра. Иногда не проходила совсем – засыпала прямо здесь, на продавленном диване у стены, подложив под голову свёрнутую куртку.

Она сняла очки, протёрла стёкла краем футболки. Без очков мониторы превратились в размытые световые пятна, и на секунду это было почти красиво – как огни из окна скорой помощи, увозившей Алису. Мира надела очки обратно. Мониторы стали мониторами.

Криптолингвистика – наука о структуре в бесструктурном. Мира занималась ей пятнадцать лет, и за эти пятнадцать лет поняла одну вещь, которую невозможно объяснить людям, далёким от анализа данных: шум – не отсутствие сигнала. Шум – это бесконечное множество сигналов, наложенных друг на друга до неразличимости. Разница между хаосом и порядком – не качественная, а количественная: вопрос угла зрения, масштаба, терпения.

Терпения у неё было много. Больше ей нечего было делать с ночами.

Она запустила очередной цикл фильтрации – четырнадцатую модификацию алгоритма, который сама написала три месяца назад. Алгоритм перебирал частоты, искал повторяющиеся структуры, сравнивал с базой известных паттернов. Мира не ожидала результата. Четырнадцать модификаций подряд не дали ничего, кроме ложных срабатываний: остаточные следы земных передатчиков, которые фильтры пропустили, артефакты оцифровки, статистические флуктуации, которые имитировали осмысленность, не будучи осмысленными. Каждый раз – вспышка надежды, потом три часа проверки, потом ничего.

Она не искала инопланетян. По крайней мере, не сознательно. «НейроСпектр» занимался анализом данных для астрофизических проектов – государственных и частных, грантовых и коммерческих. Мирина работа заключалась в том, чтобы находить в потоке радиоизлучения то, что не объяснялось известными источниками. Обычно это были банальности: засорённый фильтр, неучтённая помеха, забытый кем-то мобильный телефон в зоне приёма. Она находила объяснения. Закрывала тикеты. Писала отчёты. Получала зарплату.

Зарплату она тратила на аренду квартиры, в которой почти не бывала, и еду, которую почти не ела.

Алгоритм закончил цикл. Мира взглянула на результат и потянулась к мышке, чтобы закрыть окно, – привычное движение, четырнадцать раз отработанное, – и остановилась.

На экране было что-то.

Не ложное срабатывание, не артефакт. Она увидела это мгновенно, тем самым чутьём, которое невозможно объяснить ни коллегам, ни грантовым комитетам, ни бывшим мужьям. Чутьё, которое видит паттерн до того, как мозг успевает его осознать. Как будто что-то в подкорке – древнее, дочеловеческое – щёлкнуло: «Это не случайно».

Мира придвинулась ближе к монитору. Свет экрана окрасил её лицо голубым.

Структура. Повторяющаяся, фрактальная, самоподобная. В диапазоне 1420 мегагерц – линия водорода, священный Грааль SETI, частота, на которой ищут разумные сигналы уже семьдесят лет. Но это не был классический сигнал. Классический сигнал – последовательность: простые числа, математические соотношения, пульсация с регулярным интервалом. То, что видела Мира, не было последовательностью. Оно было – она подбирала слово – текстурой. Как разница между вязаной тканью и куском войлока: оба – волокна, но в одном есть структура переплетения, а в другом – нет. Шум вокруг аномалии был войлоком. Аномалия – вязкой, сложной, самоповторяющейся тканью.

Она отъехала на кресле от стола. Кресло скрипнуло, и звук показался неприлично громким в пустой лаборатории. Мира прислушалась к тишине: гудение серверов за стеной, далёкий шум проспекта за тройным стеклопакетом, собственное дыхание. Ничего больше.

Ничего больше. Это хорошо. Значит, никто не видит, как у неё трясутся руки.

Первое правило криптолингвиста: не верь первому результату. Второе правило: проверь оборудование. Третье: проверь себя.

Мира начала с оборудования.

Она поднялась с кресла и прошла в серверную – маленькую комнату, заставленную стойками, где стоял кондиционер, который работал даже зимой, потому что серверы грелись круглый год. Открыла журнал логирования. Последний сбой – девятнадцатого числа, три недели назад, перегрев блока питания в стойке номер четыре. Починен в тот же день. С тех пор – штатная работа. Мира проверила целостность данных: хеш-суммы совпадали, временные метки были непрерывны, ни одного пропуска в потоке. Данные были чисты.

Вернулась к рабочей станции. Перезапустила алгоритм с нуля – не четырнадцатую модификацию, а первую, базовую, без всех хитрых надстроек. Базовый алгоритм был грубым, но честным: если аномалия – артефакт обработки, базовая версия её не увидит.

Двадцать три минуты ожидания. Мира встала, вымыла кружку из-под кофе, налила новый из кофеварки, которая стояла на подоконнике и принадлежала, строго говоря, всему отделу, но по ночам была целиком её. Растворимый, дешёвый, «Жокей» из зелёной банки – Костя Рождественский, программист из соседнего кабинета, каждую неделю покупал новую банку, хотя выпивал максимум три чашки в день. Остальное уходило Мире. Она ни разу не поблагодарила его. Она вообще не была уверена, что знает, откуда берётся кофе.

Базовый алгоритм закончил работу. Аномалия была на месте. Та же частота. Та же текстура. Те же фрактальные самоповторения.

Мира стала проверять себя.

Апофения – склонность видеть значимые паттерны в случайных данных. Профессиональная болезнь криптолингвистов, астрологов и людей, потерявших ребёнка. Мозг, отчаянно ищущий смысл, находит его везде: в облаках, в шуме, в расположении трещин на потолке. Мира знала об этом. Знала, что последний год её мозг работает в аварийном режиме, перегружая распознавание паттернов, потому что один паттерн – самый важный, паттерн дочкиного смеха в коридоре – исчез навсегда, и нейронные сети, которые его обрабатывали, не выключились, а стали цепляться за всё подряд. Тень на стене – Алиса. Детский голос на улице – Алиса. Фрактальная структура в космическом шуме – Алиса?

Нет. Не Алиса. Мира заставила себя выдохнуть. Прижала ладони к столу, почувствовала прохладу пластика, шероховатость царапин. Здесь. Сейчас. Данные.

Она импортировала параллельный поток – архивные данные с того же телескопа, записанные тремя неделями ранее. Наложила на текущий. Если аномалия – артефакт аппаратуры, она будет и в архиве. Если это что-то реальное – что-то внешнее – его не будет.

Архив оказался чистым. Три недели назад на этой частоте не было ничего, кроме обычного белого шума.

Мира откинулась на спинку кресла. Потолок лаборатории – белый, подвесной, с жёлтыми пятнами от протечки, которую починили два года назад, но пятна остались. Она смотрела на пятна и думала.

Структура была новой. Она появилась между архивной записью и текущими данными – за последние три недели. Это исключало статический артефакт: постоянную помеху от оборудования, от здания, от линии электропередач за окном. Статический артефакт был бы и в архиве.

Оставались варианты: динамическая помеха (новый источник, появившийся за три недели – например, спутник на новой орбите, военный передатчик, чья-то нелегальная радиостанция), ошибка в последнем обновлении программного обеспечения (Мира обновила фильтры двенадцать дней назад, и это совпадало по времени), или – третий вариант, тот, от которого сжималось что-то под рёбрами – нечто настоящее. Нечто там, за пределами земного шума, в четырнадцати миллиардах световых лет пространства, которое молчало с начала времён.

Мира выбрала второй вариант. Не потому что верила в него – потому что он был проверяемым.

Она откатила обновление фильтров. Запустила алгоритм на старой версии кода. Двадцать минут.

Аномалия осталась.

Она проверила спутниковые каталоги – публичные, те, к которым имела доступ через институтскую подписку. Ни одного нового объекта на нужной орбитальной позиции за последние три недели. Проверила базу военных частот – «НейроСпектр» имел ограниченный доступ через контракт с Роскосмосом. Ничего нового в диапазоне 1420 мегагерц. Проверила журнал радиопомех – местные источники, электрички, вышки сотовой связи. Всё было штатно.

К четырём утра Мира исчерпала список объяснений.

Структура в космическом шуме была реальной. Она появилась недавно. Она не была артефактом аппаратуры, программного обеспечения или известного земного источника. Она была фрактальной, самоподобной и слишком упорядоченной для случайного процесса.

Мира встала. Ноги затекли – она просидела на кресле почти четыре часа без движения. Прошлась по лаборатории: двенадцать шагов до стены, двенадцать обратно. Привычный маршрут – ноги знали его наизусть, даже в темноте, даже с закрытыми глазами. Она ходила так каждую ночь, когда данные не отпускали: взад-вперёд, как маятник, пока мысли не выстроятся.

Мысли не выстраивались. Мысли кружили, как мотыльки вокруг лампы, и лампой была одна простая невозможность: в космическом шуме не бывает фрактальных структур. Не бывает – точка. Излучение водорода на 1420 мегагерц – это тепловой шум, квантовый переход, физика, отработанная до уровня учебника. Межзвёздный водород не создаёт фракталов. Квазары не создают фракталов. Реликтовое излучение не создаёт фракталов. Фракталы создаёт – Мира остановилась посередине шага – обработка. Сознание. Система, которая вкладывает информацию в среду передачи.

Или – сломанный алгоритм, и три часа сна.

Мира посмотрела на часы: 4:12. За окном – ни намёка на рассвет, ноябрь, Москва, темнота продлится до девяти. Она могла остаться. Могла прогнать ещё десять проверок, ещё двадцать. Могла не спать вовсе – не первый раз, не последний.

Но что-то сдвинулось в ней – тектонически, как плита, лежавшая год без движения. Не радость. Не возбуждение. Чувство, которому она не могла подобрать имени – ближе всего к нему была нужда: потребность быть дома, сейчас, немедленно. Не в лаборатории – в квартире, где в запертой комнате стояли запечатанные коробки с детскими вещами.

Мира выключила мониторы. Все двадцать семь – один за другим, щелчок, щелчок, щелчок. Последний экран погас, и лаборатория утонула в темноте, прорезанной только зелёным огоньком серверного индикатора за стеной. Она натянула куртку – чёрный пуховик, купленный два года назад и с тех пор ни разу не стиранный. Замок на лаборатории. Кивок охраннику, который действительно спал и проснулся, когда хлопнула дверь. Ноябрьский воздух ударил в лицо – минус восемь, ветер с реки, запах выхлопа и мёрзлой земли.

Маршрутка в это время не ходила. Такси – она посмотрела на телефон – девятьсот рублей до Бирюлёва. Поколебалась. Открыла приложение. Поехала.

Водитель – молчаливый мужчина в вязаной шапке – ничего не спрашивал. Москва за окном была пустой, промёрзшей, красивой той красотой, которую замечаешь только ночью: заиндевелые деревья вдоль бульваров, вспышки светофоров на пустых перекрёстках, редкие такси-двойники, проносящиеся навстречу с жёлтыми огнями. Мира смотрела в окно и не видела ничего этого. Она видела фрактал – закрученный, самоподобный, повторяющийся на каждом масштабе, от целого до частей, от частей до частей частей. Он горел на внутренней стороне век, когда она закрывала глаза.

Квартира встретила её запахом пыли и нежилого пространства. Не грязная – Мира убирала по субботам, методично, без пропусков, как выполняла любую процедуру. Но квартира без детей пахнет иначе, чем квартира с ребёнком: чище, суше, мертвее. Нет запаха разлитого сока на кухне, нет запаха пластилина и акварели, нет запаха детского шампуня из ванной. Есть запах моющего средства, стирального порошка, пустоты.

Она включила свет в коридоре. Бросила ключи на тумбочку. Куртку – на крючок. Ботинки – к стене. Каждое движение – автоматическое, каждое – на своём месте. Мира жила как хорошо написанная программа: без ошибок, без отклонений, без исключений. Года полтора назад, до Алисы, до диагноза, до скорой, – она жила иначе: разбрасывала вещи, забывала закрывать шкафы, оставляла чашки по всей квартире. Алиса ходила за ней и собирала – и это превратилось в игру: «Мама, ты опять!» – «Ну, я же не специально!» – «Специально-специально, я видела!» Теперь Мире некуда было разбрасывать вещи. Некому было их собирать.

Года полтора. Нет – год и два месяца. Мира знала точно: четыреста двадцать семь дней с момента, когда врач вышел из реанимации с тем самым выражением лица, которое не нужно расшифровывать, потому что оно одинаково на всех лицах всех врачей мира. Четыреста двадцать семь дней, каждый из которых начинался с двух секунд – ровно двух, она засекала – блаженного неведения, когда мозг ещё не проснулся и не вспомнил, а потом вспоминал, и каждый раз это было как первый раз, как нож, не тупеющий от повторения.

Мира прошла мимо закрытой двери детской. Не остановилась. Не заглянула. Дверь была закрыта четыреста двадцать семь дней – с того момента, как она вернулась из больницы и поняла, что не может видеть розовые стены, нарисованных бабочек на потолке, кровать с бортиками, из которой Алиса давно выросла, но отказывалась переезжать во взрослую, потому что «в этой – безопаснее, мама, тут бортики». Мира зашла в комнату один раз. Один. Собрала вещи в коробки – методично, как убирала квартиру, как анализировала данные, как делала всё, кроме того, что требовало чувств. Коробки стояли в комнате: семь штук, подписанных маркером. «Одежда». «Игрушки». «Книги». «Рисунки». «Школа» – хотя Алиса ходила не в школу, а в подготовительную группу, но Мира не стала переписывать этикетку. Две коробки без подписи – туда вошло всё, что не поместилось в категории: заколки, ластики, коллекция камней с дачи, пластиковый динозавр без хвоста.

Семь коробок – всё, что осталось от семи лет.

Мира прошла в кухню. Включила чайник. Пока вода грелась, стояла у окна и смотрела на двор – пустую детскую площадку, засыпанную снегом. Качели были привязаны к перекладине верёвкой – так делали каждую зиму, чтобы ветер не бил сиденьем о стойку. Мира помнила, как Алиса сердилась на эту верёвку каждый ноябрь: «Мама, а вдруг зимой тоже захочется покачаться?» – «На морозе руки прилипнут к цепочке, Алис.» – «А в перчатках?» – «В перчатках – скользко.» – «А я буду осторожно!»

Чайник щёлкнул. Мира заварила чай. Не стала пить. Отнесла кружку в комнату, поставила на стол рядом с ноутбуком. Ноутбук был личным – не рабочим. На рабочем – алгоритмы, спектрограммы, отчёты. На этом – фотографии. Она не открывала их. Иконка папки «Алиса» стояла на рабочем столе, и каждый раз, включая ноутбук, Мира видела её и не кликала. Это было её ежедневным упражнением в дисциплине – или, может быть, в самоистязании, граница между которыми стёрлась где-то на третьем месяце.

Она не стала открывать фотографии и сейчас. Вместо этого – села на кровать, не раздеваясь, и уставилась в стену. Стена была белая, с трещиной в правом верхнем углу, похожей на реку с притоками. Мира видела эту трещину каждый вечер. Каждый раз трещина была трещиной – дефектом штукатурки, результатом усадки дома, ничем.

Сейчас – сейчас трещина была фракталом.

Мира моргнула. Подошла ближе. Провела пальцем по штукатурке – шершаво, сухо, пыль. Обычная трещина. Разветвления – случайные, подчинённые физике хрупкого материала, а не какому-то запредельному замыслу. Мира отступила. Тряхнула головой.

Апофения. Ты видишь фракталы, потому что два часа назад нашла фрактал в космическом шуме. Мозг на взводе. Паттерн-машина перегрелась. Ложись спать.

Она не легла. Вместо этого вернулась в кухню, достала блокнот – бумажный, разлинованный, из тех, что продают в канцелярском отделе «Ашана» за сорок рублей. В блокноте Мира рисовала. Не картинки – схемы. Она думала руками: если мысль не выстраивалась в голове, она выстраивалась на бумаге, в стрелках, кругах, перечёркнутых словах. Дмитрий когда-то смеялся над этим: «Двадцать первый век, все люди как люди – в планшетах, а ты – как бухгалтерша». Мира отвечала: «Бумага не зависает». Дмитрий парировал: «Ты тоже». Это была их игра – тихая, домашняя, из тех, что возможны только между людьми, прожившими вместе достаточно долго, чтобы любить недостатки друг друга. Игра закончилась четыреста двадцать семь дней назад, когда всё закончилось.

Мира нарисовала круг. Внутри – волнистую линию: шум. Рядом – второй круг, поменьше: аномалия. Стрелки между ними. Знак вопроса.

Что она знала:

Фрактальная структура в диапазоне 1420 МГц. Появилась в последние три недели. Не артефакт оборудования. Не артефакт обработки. Не известный земной источник. Не похожа на естественные астрофизические процессы.

Чего она не знала:

Всего остального.

Мира перевернула страницу. Нарисовала ещё один круг – больше, охватывающий оба предыдущих. Написала внутри: «Что если это настоящее?»

Посмотрела на слово. Зачеркнула «настоящее». Написала рядом: «Что если это внешнее?»

Ручка замерла на бумаге. Мира слушала тишину квартиры. Холодильник гудел на кухне – ровный, низкий звук, который она обычно не замечала. Батарея под окном тихо потрескивала, остывая к утру. Где-то наверху – сосед, страдавший бессонницей, как и она, ходил из комнаты в комнату. Приглушённые шаги, скрип паркета.

Обычные звуки. Обычная ночь.

Мира закрыла блокнот. Встала, прошла в коридор, снова натянула куртку, ботинки, вышла из квартиры. Было 5:20. Через полтора часа – первая маршрутка до Ленинского. Она не стала ждать. Пошла пешком до метро – двадцать минут по промёрзшим дворам, мимо припаркованных машин с заиндевелыми стёклами, мимо круглосуточного «Магнита», мимо церкви, чей купол поблёскивал в свете фонарей.

Метро открывалось в 5:30 в будние дни. Мира была одной из первых – она и несколько человек с серыми лицами, ехавших в депо, на склады, на утреннюю смену: люди, для которых пять утра было не концом ночи, а началом дня. Мира села в вагон. Поезд тронулся. За окном – чёрные стены тоннеля, мелькание кабелей, вспышки света на стыках. Она закрыла глаза.

Фрактал стоял перед ней – на внутренней стороне век, спроецированный на темноту. Самоподобный, закрученный, разветвляющийся на каждом масштабе, живой, как кровеносная система, как дерево, как бронхи лёгких. Как речная дельта, видимая с орбиты. Как трещина в штукатурке на стене спальни.

Она открыла глаза. Вагон покачивался. Люди вокруг – сонные, замкнутые – смотрели в телефоны или в пустоту. Никто не видел того, что видела Мира. Никто не знал, что в четырёх тысячах километров от них, в потоке радиоизлучения, который путешествовал миллионы лет, появилось что-то, чего там быть не могло.

Лаборатория встретила её запертой дверью – всё как оставила. Она включила мониторы. Все двадцать семь: щелчок, щелчок, щелчок. Данные были на месте. Аномалия – на месте. За два часа ничего не изменилось.

Мира начала работать.

Она действовала методично – так, как учили, как привыкла, как делала всё в жизни, кроме воспитания Алисы, где методичность не работала, потому что дети – не алгоритмы. Хотя Алиса иногда была алгоритмом: последовательная, логичная, задающая вопросы в определённом порядке – от простого к сложному, как будто тестировала реальность на прочность. «Мама, а почему небо голубое?» – объяснила. «А почему закат красный?» – объяснила. «А почему я вижу цвета, а кошка – нет?» – объяснила, хотя пришлось полезть в Википедию. «А почему мы видим вообще?» – вопрос, на который Мира не знала ответа. Не с точки зрения физики – с точки зрения философии.

Мира отогнала воспоминание. Алиса приходила к ней так – не когда Мира звала, а когда Мира была занята. Врывалась в ход мысли, как помеха в чистый сигнал. И, как всякая помеха, несла информацию – только не ту, которую Мира пыталась получить.

Она выгрузила данные за все три недели – полный объём, без фильтрации. Восемнадцать гигабайт сырого потока. Разложила по временным срезам: каждый час – отдельный файл. Начала сравнивать.

Аномалия была не постоянной. Она нарастала.

В самом раннем срезе – три недели назад – структура едва угадывалась: лёгкое отклонение от ожидаемого распределения, на грани статистической значимости. Через неделю – заметнее: фрактальный рисунок проступал, как водяной знак на просвет. Две недели – ещё отчётливее. Три – то, что Мира увидела сегодня: полноценная, сложная, самоподобная структура, вплетённая в шум, как нить в ткань.

Она нарастала. Как будто кто-то медленно, осторожно увеличивал громкость.

Мира записала результат. Откинулась в кресле. Посмотрела на часы: 8:40. Через двадцать минут придут коллеги – первые ранние пташки, за ними остальные. Она подумала о том, что должна кому-то рассказать. Подумала о Косте – он бы выслушал, не перебивая, задал бы правильные вопросы. Подумала о начальнике – Вадиме Сергеевиче, пожилом астрофизике, который руководил «НейроСпектром» и чью подпись она видела на каждом отчёте, но чьё лицо забывала через минуту после разговора. Подумала о Дмитрии – нет, не о Дмитрии. Не сейчас.

Решила: не рассказывать. Пока – не рассказывать. Ещё рано. Ещё слишком мало данных, слишком много объяснений, которые она не проверила. Она была учёным – не конспирологом, не энтузиастом, не охотницей за зелёными человечками. Если это окажется помехой от нового военного спутника, которого нет в открытых каталогах, – а такое случалось, – она не хотела быть человеком, который поднял панику из-за засекреченного передатчика.

Кроме того – и это было честнее всех рациональных аргументов – она не хотела делиться. Не сейчас. Аномалия была её. Первая вещь за четыреста двадцать семь дней, которая принадлежала ей, а не горю. Первая вещь, которая тянула вперёд, а не вниз.

Мира сохранила данные, сделала резервную копию на внешний диск, убрала диск в ящик стола. Заварила кофе – второй или третий за эту ночь, она уже не считала. Села перед мониторами и стала ждать новых данных. Поток шёл непрерывно – РАТАН-600 работал круглосуточно, и данные поступали с задержкой в двенадцать минут. Каждые двенадцать минут – новый срез. Каждый новый срез – ещё один шанс увидеть, что аномалия реальна. Или – что она исчезла, растворилась, оказалась тем, чем обычно оказываются аномалии: ничем.