Голос

– Я завтра сам попробую, – вдруг сказал он, поднимаясь. Он не смотрел на неё. – На той стройке. Без тебя. Это моя…

– Ну уж нет, – перебила она, и её голос прозвучал так резко, что он вздрогнул. Она шагнула к нему, загораживая путь к двери, хотя была на голову ниже. – Одного я тебя не отпущу. Ты слышишь? Не отпущу. Ты либо идёшь туда со мной, по всем нашим правилам, с подстраховкой, с планом. Либо ты не идёшь никуда. И мы идём к Виктору Ильичу и всё ему рассказываем. И пусть он решает, сажать тебя на цепь или нет.

Они стояли друг против друга в полутьме, среди груд хлама. Два упрямых силуэта, объединённые теперь не просто интересом к тайне, а взаимной ответственностью, которая родилась здесь, среди пыли и страха.

Артём смотрел на неё. На её разгорячённое лицо, на сжатые губы, на глаза, в которых больше не было архивиста – была соратница. И что‑то ещё. Что‑то, из‑за чего в его груди ёкнуло тепло, наперекор всему холоду и ужасу.

– Хорошо, – сдался он. Не потому, что испугался её угрозы. Потому что понял: она не отступит. И в этой её готовности идти с ним в самое пекло была сила, которая вдруг сделала его собственное безумие чуть менее одиноким, чуть более… осмысленным.

Он вытащил из кармана смятый блокнот, оторвал листок, протянул ей ручку. – Напиши свой адрес.

Она взяла ручку. Её пальцы слегка дрожали, но почерк был твёрдым, чётким. Она протянула ему листок. Он взял его, и при этом его пальцы на секунду коснулись её пальцев. Не случайно. Осознанно. Тёплое, быстрое прикосновение в холодном полумраке комнаты. Он замер, глядя на неё, словно впервые видя не помощника, а женщину.

– Хорошо, – повторил он, и на этот раз улыбка, которая тронула его губы, вышла не натянутой, не горькой. Она была тёплой. Почти нежной. И в ней была благодарность. – Спасибо, Лиза. За всё.

Она отвернулась, делая вид, что поправляет сдвинутые во время «экспериментов» коробки. Ей нужно было скрыть лицо, потому что по щекам разлилось предательское тепло. Внутри всё трепетало, как лист на ветру. Она не могла признаться даже себе, что ей нравится в нём это безумное упрямство. Что его взгляд, когда он говорит о поиске, заставляет её сердце биться чаще. Что его голос, низкий, немного хрипловатый, стал для неё за этот день самым знакомым звуком. Что страх за него смешался с чем‑то таким острым и сладким, что у неё перехватывало дыхание.

Артём, будто почувствовав её смятение сквозь спину, тихо сказал:

– Знаешь, если бы не ты сегодня… я бы, наверное, или уже сидел на той стройке один в темноте, делая что‑нибудь необратимо глупое. Или… сдался бы. Запер это всё в себе. И медленно сходил бы с ума в тишине.

Она не обернулась, но её плечи расправились.

– Вот именно поэтому я и иду с тобой, – сказала она в пол, голос её был немного приглушённым. – Чтобы ты не делал глупостей в одиночку. Чтобы была хотя бы одна адекватная голова рядом.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно. Это был первый по-настоящему живой звук, который он издал с тех пор, как они нашли дневник.

Глава 5

Утро было не просто свежим – оно было промытым, кристальным. Воздух, прозрачный и прохладный, как вода из горного ключа, хранил в себе последние следы ночи: запах влажной земли, прелых листьев и той особой, предрассветной тишины, которая бывает только в промежутке между сном города и его пробуждением. На траве у подъезда Артёма лежал иней, не снежный, а бриллиантовый, переливающийся в первых косых лучах солнца. Каждая травинка была унизана каплями росы, блестевшими, как рассеянные бусины.

Артём позавтракал наскоро – бутерброд с сыром и два глотка крепкого, почти горького кофе. Еда казалась безвкусной во рту. Потом он взял телефон, долго смотрел на экран, набирая номер, отложил. Снова взял. Набрал.

Трубку подняли после второго гудка.

– Соболев, – голос Виктора Ильича был хриплым, но ясным, как всегда, по утрам. В нём уже слышалось нетерпение предстоящего дня.

– Виктор Ильич, доброе утро. Это Артём.

– Артём. Редко звонишь в такую рань. Проблемы с материалом?

– Нет… то есть да. Но не с материалом. Мне нужно… задержаться сегодня. Не приду к планерке. Мне кое-что нужно проверить. Лично.

На том конце провода повисла пауза. Артём слышал, как шеф откладывает трубку, делает глоток чего-то – наверное, чая. Потом тихий вздох.

– Проверить, – повторил Виктор Ильич без интонации. – Это связано с нашим… вчерашним разговором? С той коробкой?

– Да, – честно ответил Артём. – Я нашёл кое-что в архиве. И теперь нужно это… подтвердить. На месте.

Ещё одна пауза, более долгая. Артём почти физически чувствовал, как по ту сторону провода шеф взвешивает его слова, его тон, его скрытое напряжение.

– Артём, – наконец сказал Виктор Ильич, и его голос стал тише, серьёзнее. – Ты помнишь, что я говорил? Про осторожность?

– Помню.

– Хорошо. Делай, что должен. Но держи меня в курсе. Хоть раз в пару часов смс. Даже если просто «всё ок». Договорились?

– Договорились.

– И… Артём? – голос смягчился на полтона. – Не лезь на рожон. Глупости оставь для газетных заголовков. В жизни они стоят дороже.

– Постараюсь.

Он вышел из дома, и холодный воздух обжёг лёгкие, протрезвил. В кармане пальто лежала смятая записка. Он достал её, развернул, снова прочёл аккуратный, сдержанный почерк: улица, дом, квартира. Адрес казался обыденным, бытовым, но для него он сейчас был координатами на карте неизвестного. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять лёгкое, предательское волнение, подкатывающее к горлу.

Район, куда он приехал, был тихим, почти сонным. Не спальный муравейник, а островок старой застройки: пятиэтажные «хрущёвки» из рыжего кирпича, утопающие в кронах старых, мощных лип. Их стволы были толстыми, узловатыми, а голые, чёрные ветви на фоне бледно-голубого неба складывались в причудливый, кружевной узор. Под ногами шуршала пожухлая листва. Тишину нарушал лишь далёкий лай собаки и скрип качелей на детской площадке.

Артём нашёл нужный подъезд. Дверь была не захлопнута, приоткрыта чьим-то пакетом с мусором. Он вошёл в полумрак парадной, пахнущий котом, варёной картошкой и слабым запахом хлорки. Лифт, обшитый жёлтым линолеумом с потёртыми до дыр рисунками, стоял с открытыми дверями. Он нажал кнопку третьего этажа. Кабина с глухим стуком тронулась, медленно, с болезненным скрипом раздвигая металлические створки.

В тусклом зеркале на стенке отразилось его лицо. Бледное, с синевой под глазами от бессонной ночи. Он машинально провёл рукой по волосам, сбитым ветром, поправил воротник рубашки под тёплым свитером. И тут же поймал себя на этом жесте. «Зачем? – мелькнула ироничная мысль. – Это же не свидание. Это вылазка на территорию потенциального безумия. Работа». Но сердце, предательски участившее ритм, не слушало логики.