Голос

В кабинете повисла тишина. Но теперь она была иной. Не пустой, а насыщенной. Насыщенной общим знанием, тяжёлым, как свинец, и опасным, как неразорвавшаяся бомба.

Артём бережно, двумя руками, принял коробку. Она оказалась на удивление тяжёлой. Вес был не только физический – картон, бумага. Это был вес историй. Вес чужих переживаний, страхов, сломанных судеб. Вес тайны, которая теперь ложилась и на его плечи.

– Спасибо, – произнёс он. Слово вышло тихим, но в нём была какая-то новая, стальная нота. Он больше не дрожал.

Виктор Ильич не ответил. Он лишь кивнул, один раз, коротко и ясно. Его губы были плотно сжаты. Но в его взгляде, который проводил Артёма до двери, читалось всё: и тревога старого волка, чувствующего приближение бури; и поддержка человека, который дал оружие; и то самое негласное, самое важное предупреждение, которое теперь будет жужжать в ушах Артёма, как назойливая муха: «Будь осторожен».

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отсекая мир кабинета с его тикающими часами и запахом истории от шумного зала с его сиюминутными проблемами. Но для Артёма эти миры уже слились. Он нёс коробку, как реликвию, и знал, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после». «До» – это когда он был просто журналистом. «После» началось сейчас.

Анализ находок затянулся далеко за полночь. Артём не пошёл домой. Он остался в редакции, когда все разошлись, заперся в своём крошечном кабинетике, заваленном книгами и дисками, и при свете настольной лампы погрузился в бумажный океан.

Он разложил материалы на столе, не по хронологии, а по категориям, как учил Виктор Ильич. У него была натура систематизатора, и хаос информации нужно было укротить.

Свидетельства очевидцев. Самая объёмная папка. Здесь были письма, написанные от руки на тетрадных листках, на оборотах квитанций, на фирменных бланках. Разные почерки – корявый, дрожащий старческий, острый, как шило, подростковый. Были расшифровки интервью, которые сам Виктор Ильич, судя по пометкам, вёл с некоторыми людьми. Были вырезки из местных газет – «Рабочая трибуна», «Окраинный вестник», «Голос города», где сенсационность заголовков контрастировала с сухим, скупым изложением фактов. И везде – одни и те же ключевые слова: «услышал внутри головы», «голос был чёткий», «предупредил за секунды/минуты», «никому не говорил, боялся».

Официальные отчёты. Это были копии, снятые, судя по всему, на древний ксерокс. Полицейские сводки с пометкой «странные обстоятельства ДТП»; выписки из карт вызова скорой помощи, где фельдшер отмечал: «Пациент в состоянии аффекта, утверждает, что был предупреждён «внутренним голосом» о падении кирпича»; даже справка из пожарной части, где среди причин возгорания стояло «короткое замыкание», но в примечании мелким шрифтом: «Хозяйка квартиры Н. утверждает, что была предупреждена «Голосом»».

Слухи и фольклор. Самые интересные и самые расплывчатые материалы. Записи, сделанные со слов стариков в библиотеках и краеведческих музеях: истории про «вещих бабок» в деревнях, про «шептунов», которые могли почувствовать беду; пересказы давних городских легенд – о призраке на железнодорожном переезде, который «кричит в уши» машинистам перед опасностью; о «Белом голосе» в тоннеле метро, который спас будто бы несколько человек от поезда-призрака. Всё это было обрывочно, туманно, но складывалось в единый узор.

Артём вчитывался, делая пометки в своём новом, чистом блокноте. Он выписывал закономерности:

Тембр и пол голоса: не всегда женский. Описания разнились: «мягкий, материнский», «резкий, командный, как у офицера», «нейтральный, как у диктора», «старческий, скрипучий». Пол тоже – мужской, женский, несколько раз было «непонятно, ребёнок или старик».

Время предупреждения: почти всегда за секунды или минуты до события. Максимум – час. Никаких предсказаний на дни или недели вперёд. Это было связано с непосредственной, сиюминутной угрозой.

Реакция свидетелей: Подавляющее большинство молчали. Мотивы: страх осуждения, непонимания, диагноза «шизофрения». Те, кто говорил, чаще всего получали негативную реакцию – от насмешек до агрессии. Лишь единицы находили поддержку в близких.

Последствия: у многих, кто пережил такой эпизод, отмечались изменения. Не у всех, но у многих. Обострялась интуиция – «стал чувствовать опасность кожей». Появлялись яркие, реалистичные сны, иногда снова предупреждающего характера. Некоторые начинали «слышать» тишину громче – замечать малейшие звуки, чувствовать напряжение в воздухе. Это не было сверхспособностью, скорее, повышенной, почти болезненной чувствительностью.

И одна заметка, пожелтевшая, вырезанная явно из какой-то дореволюционной газеты или журнала (копия копии), зацепила его особенно. Бумага была настолько хрупкой, что он боялся к ней прикасаться. Текст, набранный убористым дореволюционным шрифтом с ятями, гласил:

«1887 г., ноябрь. Работница ткацкой фабрики купца Прохорова, Аксинья Д., 22 лет, утверждала, что во время работы на неё «нашло оцепенение», и она услышала «тихий глас, якобы из самой головы», который предупредил её о поломке челнока станка за минуту до оной. Девушка успела отдернуть руки, челнок разлетелся вдребезги, поранив лишь её платок. Мастер и сам купец сочли сие выдумкой и ленью, пригрозили штрафом. Через месяц аналогичный случай, с тем же описанием «гласа», произошёл с другой сотрудницей, Матреной П. Обе работницы в страхе, дабы не кликать беды или обвинения в колдовстве, оставили работу и удалились из города. На место их взяли других, и происшествий более не было.»

Артём откинулся на спинку своего стула, которая жалобно заскрипела. Он уставился в потолок, где трескалась побелка, образуя причудливые, похожие на карты созвездий, узоры. В ушах звенело от напряжения. Он подчеркнул дату в блокноте. 1887. Задолго до радио, до массовых психозов, вызванных медиа, до теорий о подсознании Фрейда. Задолго до его рождения, до рождения Виктора Ильича, до рождения, возможно, их прадедов. Этот феномен не был плодом современного стресса или цифровой эпохи. Он был древним. Как сама человеческая… что? Психика? Душа? Или что-то ещё?

В голове, перегретой от информации, выстраивались контрасты, яркие, как вспышки магния.

XX век, его середина, даже конец. Человек, пришедший и рассказавший о «голосе в голове», мог ещё рассчитывать на внимание. Пусть с подозрением, пусть с отсылками к религиозному опыту («бес попутал» или «ангел-хранитель»), пусть с советом «пойти к батюшке» или «полечиться нервы». Но его выслушивали. Мистическое, иррациональное было частью культурного кода: народные поверья, сказки, религиозные мистерии, даже официальная наука признавала гипноз, телепатию как области для изучения. Было пространство для чуда, пусть и на периферии сознания.

XXI век, здесь и сейчас. Стоит кому-то заикнуться о «внутреннем голосе», не в метафорическом, а в буквальном смысле, как его маршрут предопределён: участковый психиатр → диагноз (шизофрения, острый психоз) → таблетки. Общество, одержимое рациональностью, доказательной медициной, нейронаукой, выжгло калёным железом всё, что не вписывается в стройную парадигму. Чудо стало синонимом болезни. Иррациональное – врагом прогресса. Свидетели молчали, замуровывая свой опыт в глухую кладку собственной психики. А их истории тонули в бурном, бессмысленном потоке фейков, мемов, различных шоу и откровенного шарлатанства. Правда стала неотличима от лжи, и потому её стало легче отвергнуть.

«Вот почему, – подумал Артём, и мысль эта была холодной и ясной, как лезвие. – Вот почему городской архив – ключ. Не форумы, не газеты, не рассказы. Архив. Там нет самоцензуры, нет желания сделать сенсацию или, наоборот, замять скандал. Там – голые, сухие, бюрократические факты, зафиксированные чиновниками, полицейскими, врачами, священниками в метриках. Людьми, которые не ставили целью понять, а ставили целью зафиксировать. Даже если они сами не понимали, что записывают, они записывали факт. А факты, как гвозди, из которых можно сколотить каркас реальности. Даже самой невероятной.»

Он посмотрел на часы. Было три ночи. За окном редакции горели редкие фонари, отбрасывая длинные, тоскливые тени. Коробка с материалами лежала перед ним, полупустая, её содержимое теперь было упорядочено в его блокноте и в его голове. Он чувствовал усталость, накатившую тяжёлую, свинцовую волну. Но под ней бушевало другое – азарт охотника, нашедшего первый след. И страх. Глубокий, первобытный страх человека, который только-только осознал, что стоит на краю тёмного леса, полного неизвестных существ, и ему предстоит в него войти.

Завтра, вернее, уже сегодня, он пойдёт на Историческую, 12. К Марье Петровне. К «Необычным происшествиям». Он взял со стола ту самую, дореволюционную заметку про Аксинью-ткачиху, аккуратно положил её в прозрачный файл и сунул во внутренний карман пиджака. Как талисман. Как доказательство, что он не сходит с ума.

Он выключил лампу. В темноте кабинета только свет уличного фонаря выхватывал очертания стола, заваленного бумагами. Они казались теперь не просто листками, а страницами из огромной, тайной книги, которую город вёл о самом себе. И Артём только что прочёл введение.

Глава 3

Утро не наступило – оно прокралось в город сквозь плотное, ватное одеяло свинцовых туч, застряло где-то на уровне крыш и застыло в серой, безвкусной полутьме. Свет был не солнечным, а тусклым, рассеянным, как сквозь грязное стекло. Воздух пах влажным асфальтом, выхлопами и тяжёлым предчувствием дождя, который ещё не решался пролиться, но уже нависал над головами сокрушительной тяжестью.

Артём застегнул свой старый, добротный пиджак из тёмно-серой шерсти на все пуговицы. Жест был не от холода – на улице стояла осенняя, промозглая сырость – а скорее инстинктивным стремлением оградить себя, создать хоть какую-то скорлупу перед погружением в неизвестное. Внутренний карман пиджака оттягивала папка – не обычная канцелярская, а кожаная, потёртая по углам, доставшаяся от деда. В ней лежали не просто заметки, а свод улик, тревожная мозаика из прошлой ночи: его собственные записи, копии статей из коробки Виктора Ильича, и та хрупкая, дореволюционная вырезка про ткачиху Аксинью, завёрнутая в прозрачный файл, как священный артефакт. Он проверил её наличие прикосновением пальца, почувствовал шероховатость старой бумаги сквозь пластик. Тактильный якорь в реальности.

Здание городского архива не просто стояло на улице Исторической – оно въелось в этот участок земли своими тяжёлыми, гранитными фундаментами и вздымалось вверх в стиле позднего классицизма с налётом провинциальной вычурности. Не особняк, а скорее дворец для бумаг. Две пары белых, чуть пожелтевших от времени колонн, поддерживали треугольный фронтон, на котором когда-то, вероятно, красовался герб, а теперь зияла выщербленная каменная поверхность. Массивные дубовые двери, окованные чёрным кованым железом в простые, но надёжные узоры, казались воротами не в учреждение, а в другое время. Они были приоткрыты, и из щели тянуло специфическим, густым воздухом – смесью старой бумаги, древесного воска, каменной пыли и тишины.

Артём переступил порог, и мир изменился. Гул города, скрип тормозов, голоса – всё это осталось снаружи, приглушённое толстыми стенами. Здесь царила особая, сакральная тишина библиотек и хранилищ. Она не была пустой – её наполняли мелкие, чёткие звуки: тихий шелест перелистываемой страницы, сдержанный кашель, далёкий перезвон колокольчика на стойке. Запах был сложным букетом: кисловатая нота разлагающейся целлюлозы, сладковатый аромат старого кожаного переплёта, резковатый – химических средств для консервации, и под всем этим – фундаментальный, тёплый запах отполированного годами ног деревянного паркета.

Просторный зал с высокими, в три человеческих роста, потолками, украшенными лепниной, потрескавшейся, но ещё величественной, был залит мягким, рассеянным светом из огромных окон с матовыми стёклами. Между массивными дубовыми столами, заваленными папками, фолиантами и лупами, склонились несколько фигур. Пожилой мужчина с седой бородкой клинышком что-то выписывал в тетрадь с зелёной обложкой, его движения были медленными, почти церемониальными. Молодая девушка в очках лихорадочно листала микрофильм, её лицо было освещено холодным, синеватым светом проектора. Все они были погружены в свои миры, отгороженные от общего пространства невидимыми стенами концентрации.

Артём направился к центральной стойке администратора. Она была вырезана из того же тёмного дуба, что и всё остальное, и напоминала не рабочее место, а алтарь. За ней, в высоком, жестком кресле с прямой спинкой, сидела женщина. Её нельзя было назвать просто «не молодой». Её возраст был не количеством лет, а качеством присутствия. Лет шестьдесят, может, больше, но в её осанке, в спокойном, уверенном взгляде, была сила векового дерева. Седые волосы, убранные в строгую, но изящную шиньонную причёску. Одежда – тёмно-синий жакет и юбка, белая блуза с жабо. На лацкане жакета, как орден, был приколот старомодный бейджик в металлической рамке: «М.П. Соколова. Старший архивариус».

Артём остановился перед стойкой, давая ей закончить заполнять какую-то графу в толстой книге учёта. Она писала перьевой ручкой, и скрип пера был единственным звуком в их мире.

– Здравствуйте, – сказал он, когда она подняла голову. Её глаза, цвета выгоревшего неба, оценили его мгновенно, просканировав от ботинок до волос. – Меня зовут Артём. Мне к вам посоветовал обратиться Виктор Ильич Соболев.

Имя подействовало не как пароль, а как ключ, поворачивающий сложный механизм. Жесткие складки вокруг её рта не разгладились в улыбку – они смягчились, стали теплее. Взгляд из оценивающего стал узнающим, почти родственным.

– Виктор Ильич… – произнесла она, и в её низком, грудном голосе прозвучала нота глубокого уважения. – Давно его не видела. Как он? Все ещё бьётся с этими газетными драконами?

– Живёт, – улыбнулся Артём, чувствуя, как лёд официальности тает. – И порой даже побеждает.

– Рада слышать, – она кивнула и, не спрашивая больше ничего, повернулась к ряду столов. Её взгляд остановился на одной из фигур. – Лиза! К нам посетитель. От Виктора Ильича. Поможешь?

Артём перевёл взгляд. За соседним, меньшим столом, устроенным в нише между стеллажами, сидела девушка. Сначала он увидел только профиль: тонкий, с аккуратной, чуть вздёрнутой линией носа, резко очерченную скулу. Она что-то вводила в компьютер, но на зов Марьи Петровны оторвалась, и её лицо повернулось к нему.

Ей было на вид лет двадцать пять, двадцать семь. Но её возраст тоже определялся не годами, а состоянием. В ней чувствовалась не юность, а ранняя, сосредоточенная зрелость. Большие глаза, цвета морской волны в пасмурный день (серо-зелёные, с золотистыми вкраплениями у зрачков), смотрели из-под густых, прямых ресниц не просто внимательно – аналитически. Они скользнули по нему, быстрым, профессиональным взглядом, фиксируя детали: качество пиджака, состояние обуви, то, как он держит папку. Тёмно-русые волосы, цвета спелой ржи, были собраны в небрежный, но от этого не менее строгий хвост у затылка. Однако несколько тонких, непослушных прядей вырвались на свободу, обрамляя высокий лоб и слегка заострённые скулы, придавая лицу что-то живое, лёгкое, почти птичье. Не хрупкое – а стремительное.

Одета она была просто, даже аскетично: кремовая блузка из тонкого хлопка с длинным рукавом, закатанным до локтя, обнажая тонкие, но не худые запястья. Тёмно-серая юбка-карандаш строгого кроя до колен. Никаких украшений, кроме тонкого серебряного браслета простой работы на правой руке – не декора, а скорее талисмана или просто привычной вещи. На столе перед ней лежала не шариковая ручка, а изящное перо с чёрным перламутровым корпусом, и блокнот в твёрдой обложке с тиснёным, стилизованным цветочным узором – единственный намёк на что-то личное в этом царстве казённого порядка.

– Конечно, Марья Петровна, – её голос был негромким, чётким, с едва уловимым, «архивным» тембром – привычкой говорить тихо, чтобы не нарушать священную тишину. Она встала. Её движения были удивительно точными, экономичными, без единого лишнего жеста. Она не шла – она проскальзывала между столами, и Артёму почему-то пришло в голову сравнение с хирургом или реставратором, привыкшим работать с хрупкими, бесценными объектами.

– Здравствуйте, – Артём слегка наклонил голову, стараясь не показать бурлящее внутри нетерпение и тревогу. – Мне нужно поработать с фондами. Примерно с 1650-х по 1980-е годы.

Лиза остановилась перед ним, снова окинула его оценивающим взглядом, на этот раз чуть дольше задержавшись на его лице, на глазах. В её взгляде читалось вежливое, но непробиваемое профессиональное любопытство, смешанное с лёгким недоумением. Такой широкий временной диапазон редко запрашивали без чёткой цели.

– Цель исследования? – спросила она, вернувшись к своему столу и открывая толстый, кожаный журнал регистрации посетителей. Её перо уже было готово к записи.

Артём на секунду запнулся. В ушах зазвучало предупреждение Виктора Ильича: «Будь осторожен». Но врать этому проницательному взгляду казалось и глупо, и кощунственно.

– Я журналист, – начал он, выбирая слова. – Пишу материал. О… необычных исторических случаях. А точнее, о феномене необъяснимых предупреждений. Ситуациях, когда люди избегали катастроф, несчастных случаев благодаря… – он сделал небольшую паузу, – внутреннему голосу. Не метафорическому. Буквальному.

Лиза приподняла одну бровь. Это было почти незаметное движение, но оно изменило всё её выражение лица. Уголок её губ дрогнул – не в усмешке, а в невольной, мгновенной реакции на нечто, находящееся за гранью её профессионального опыта. Она положила перо.

– То есть, вы ищете свидетельства о… паранормальных явлениях? – её тон остался безупречно корректным, профессиональным. Но в нём, как лёгкий холодок сквозняка, явственно прозвучал скепсис. Не агрессивный, а осторожный, из разряда «о, ещё один охотник за привидениями».

Артём почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна – желание оправдаться, привести доводы, убедить. Он сдержал её. Вместо этого он просто открыл свою кожаную папку и осторожно, как самое драгоценное, вынул тот самый файл с заметкой о ткачихе Аксинье 1887 года. Молча протянул его Лизе.

– Не обязательно паранормальных, – сказал он, и его голос приобрёл ту самую «стальную» ноту, что появилась вчера в кабинете Виктора Ильича. – Возможно, это феномен восприятия, не изученный аспект коллективной психологии, исторический курьёз. Я просто хочу проследить, были ли зафиксированы подобные случаи в прошлом. Не в бульварных листках. А в официальных документах. В полицейских протоколах, отчётах фабричных инспекторов, церковных метриках, газетных хрониках. Вот, например.

Лиза взяла файл. Её пальцы, длинные, с аккуратно подстриженными ногтями без лака, коснулись пластика. Она поднесла листок к свету, и её глаза, сузившись, побежали по строчкам дореволюционного шрифта. Артём видел, как меняется её лицо. Сначала – профессиональное любопытство к старому документу. Затем – концентрация при чтении. И наконец – лёгкое, едва заметное замешательство. Её взгляд оторвался от бумаги и встретился с его взглядом. В её серо-зелёных глазах скепсис пошатнулся. Его сменило недоверчивое удивление.

– Это… из наших фондов? – тихо спросила она.

– Копия копии, – пояснил Артём. – Оригинал, думаю, где-то здесь. Я хочу найти его. И другие. Не рассказы. Факты.

Лиза закрыла журнал регистрации. Не резко, а мягко, как закрывают книгу после прочтения важной главы. Она сложила руки на столе, переплетя пальцы, и наконец посмотрела на него прямо, по-настоящему. Теперь в её взгляде не было вежливого отстранения. Было живое, пробуждающееся любопытство.

– Хорошо, – сказала она. – Но предупреждаю сразу: наши фонды – не сборник мистических рассказов Булгакова или Гоголя. Здесь сухие, часто скучные документы: инвентарные описи, судебные протоколы, отчёты земских управ, подшивки газет. Если что-то подобное и было, оно скрыто между строк. В одной строчке протокола. В примечании врача. В странной формулировке причины несчастного случая. Это не клад, который лежит на поверхности. Это археология. Требует терпения. И чутья.

Артём улыбнулся. На этот раз улыбка была искренней, облегчённой. На его щеке, у уголка губ, проступила та самая едва заметная ямочка, которую он сам никогда не замечал.

– Именно это мне и нужно, – сказал он. – Археология правды.

Позже, анализируя этот момент, Лиза не могла бы точно сказать, почему решила пойти ему навстречу. Не только потому, что это была её работа. Она видела десятки исследователей, приходящих с самыми разными, порой бредовыми запросами. Она научилась фильтровать. Но здесь… здесь было иное.

Настойчивость. Не навязчивая, не агрессивная. Тихая, упорная, как вода, точащая камень. Он не требовал, не давил авторитетом Виктора Ильича. Он просил о возможности найти. И в этой просьбе была сила.

Взгляд. Тёмные, глубокие глаза, в которых читалась не истеричная одержимость мистикой, не жажда сенсации, а трезвое, почти болезненное любопытство. И что-то ещё – тень усталости, может быть, даже страха, но поверх него – стальная решимость.

Он был симпатичен. Не в смысле обложки журнала. Его привлекательность была тёплой, человеческой. Правильные, но не идеальные черты, лёгкая небритость, придававшая лицу не неопрятность, а лёгкую, мужскую небрежность. Когда он улыбался, появлялась та ямочка, и всё его лицо менялось, становилось моложе, более открытое. Его руки – большие, с длинными пальцами – бережно держали папку и тот файл, словно там лежали не просто бумаги, а осколки чьей-то души.

И ещё – он не пытался произвести впечатление. Не сыпал терминами, не хвастался связями. Он просто хотел найти ответы. А она, Лиза, всегда ценила в людях именно это – искренний, ненасытный голод к знанию.

– Ладно, – сказала она, и в её голосе впервые прозвучала не профессиональная вежливость, а что-то вроде договорённости между союзниками. – Пойдёмте. Вам нужен отдельный зал.

Она провела его через лабиринт стеллажей в небольшое помещение – бывшую, судя по всему, кладовую или кабинет, переоборудованный под читальный зал для работы с особо ценными или объёмными делами. Здесь был один большой, дубовый стол у высокого окна с матовым стеклом и несколько стеллажей вдоль стен, заставленные коробками и книгами в серых, безликих обложках. Воздух был ещё гуще, ещё насыщеннее запахом времени.

– Вот описи основных фондов за указанный период, – Лиза с усилием сняла с полки толстый том в потрёпанном дерматиновом переплёте. Он с глухим стуком лег на стол, подняв облачко пыли. – Ищите по ключевым словам: «несчастный случай», «спасение», «чудесное избавление», «необычные обстоятельства», «загадочное». Газетные подшивки – вон в том шкафу, зелёном. Начинаются с 1650 года, но до середины XVIII века это, по сути, рукописные ведомости в одном экземпляре. Будьте осторожны, бумага очень хрупкая.

Артём открыл опись. Это была не книга, а гигантская таблица, испещрённая убористым, каллиграфическим почерком разных эпох. Он провёл пальцем по строчкам, его глаза бегали по номерам дел, кратким аннотациям. Лиза стояла рядом, наблюдая за его движениями. Она видела, как он полностью погружается в процесс, его лоб наморщился от концентрации.

– Вы правда верите в это? – вдруг спросила она, не сдержавшись. Вопрос вырвался сам, минуя фильтры профессиональной дистанции. – В голоса, которые… предупреждают?

Он поднял глаза, не отрывая пальца от строки. В его взгляде не было раздражения.

– Не знаю, – честно ответил он. – Я верю в факты. В совпадения, которые повторяются с пугающей частотой. В истории, которые люди, абсолютно разные, из разных эпох и сословий, рассказывают, даже если им за это грозит насмешка, осуждение или хуже. Таких совпадений слишком много, чтобы их игнорировать. Я не ищу подтверждения своей вере. Я ищу закономерность. Даже самую призрачную.

Её собственный скептицизм, этот прочный бастион рациональности, который она выстроила за годы работы с пыльными, безэмоциональными документами, впервые дал трещину. Он не рухнул. Но в её мысли просочился луч сомнения. Она вспомнила, как её бабушка, прагматичная, трезвая женщина, врач по профессии, однажды, уже будучи старой, рассказала ей историю. Про 1962 год, про ночное дежурство в больнице. Как её разбудил не звук, а чёткое, ясное ощущение – «встань и пройди в палату №3». Она встала, пошла, заснув на минуту, и застала пациента в начале приступа удушья, успев вколоть лекарство. «Будто кто-то подсказал», – говорила бабушка, а потом махала рукой: «Старость, наверное, память играет». Лиза тогда, лет в шестнадцать, отнеслась к этому как к старческой фантазии. Сейчас, глядя на серьёзное лицо Артёма и на пожелтевшую заметку про ткачиху, она задумалась. А что, если это не фантазия?

– Ладно, – она снова сказала это слово, но теперь оно звучало как решение. Она села на стул напротив, сдвинув в сторону свой цветочный блокнот. – Давайте я помогу вам. У меня сейчас как раз нет срочных задач. Двоим будет быстрее. И… – она позволила себе лёгкую, едва уловимую улыбку, – признаться, мне стало интересно.