Альфонс и его дамы

– Неплохо, – наконец, изрекает она, откладывая отчет. – Структура логичная. Но выводы слишком прямолинейны. Жизнь, а особенно бюджетные деньги, любит кривые пути. Нужно добавить параграф про возможные злоупотребления при закупках и как их замаскировать под оптимизацию.

Я присвистываю тихо. Вот она – ее натура.

– То есть, тебе не просто сдать работу. Тебе нужно блеснуть цинизмом?

– Нужно продемонстрировать понимание предмета в его естественной, грязной среде обитания, – поправляет она, и в ее глазах вспыхивает азарт. Она достает ручку и начинает что-то быстро править на полях моего безупречного отчета. – Папа говорит: «Хочешь поймать вора – думай, как вор». Я хочу не сдать, я хочу получить «отлично». А для этого нужно показать, что я мыслю на шаг впереди среднестатистического вора. Или экономиста.

Я откидываюсь на стуле, изучаю ее. Она не красива в общепринятом смысле. Резкие черты, прямой нос, тонкие губы, которые редко улыбаются. Но в ней есть магнитная сила. Сила ума, почти физическая.

– Говоря о ворах и их мышлении… – начинаю я осторожно, разглядывая узоры на деревянной столешнице. – У меня есть один… гипотетический вопрос.

– Гипотетические вопросы – моя специальность, – говорит она, не отрываясь от правок.

– Допустим, есть человек. Он организует мероприятия. На них продается мерч – футболки, значки, прочее. Все легально, налоги уплачены. Но наличная выручка… она немаленькая. И хочется ее как-то… легализовать для личных нужд, минуя лишние взгляды. Гипотетически.

Ее ручка замирает. Она медленно поднимает голову. Теперь ее взгляд – не скальпель, а рентген. Он просвечивает меня насквозь.

– Гипотетически, – повторяет она, растягивая слово. – И этот гипотетический человек – не ты, конечно.

– Конечно, нет. Я просто интересуюсь правовой стороной. Для общего развития.

Она откладывает ручку, складывает руки перед собой. Поза следователя на допросе.

– «Минуя лишние взгляды» – это криминальная формулировка, Воронов. Легализация – это отмывание. Статья 174 УК РФ. Гипотетическому человеку нужен не экономист, а адвокат. Или очень хороший бухгалтер с пониженной социальной ответственностью.

– А если сумма небольшая? И если есть, скажем, ИП, через которое можно провести эти деньги как оплату за… консультационные услуги? – настаиваю я, сохраняя легкий, почти игривый тон. – Опять же, гипотетически.

Она смотрит на меня долго. В тишине угла слышно только шуршание ее пальцев по бумаге.

– Гипотетически, – говорит она наконец, – схема примитивная. Выглядит как серая зона, но при желании ее можно раскрутить как отмывание. Риски: контрагент (тот самый ИП) может оказаться ненадежным. Налоговая может заподозрить мнимую сделку, особенно если «консультационные услуги» ничем не подтверждены. И самое главное – если у твоего гипотетического человека есть хоть один недоброжелатель, который намекнет в нужную инстанцию… – Она делает паузу, ее взгляд становится еще острее. – Ты уверен, что тебе нужно это «общее развитие», Мирон? Оно пахнет большими проблемами.

В ее голосе нет осуждения. Есть предупреждение. И интерес. Чисто профессиональный.

– Знание – сила, Вероника. Я просто изучаю ландшафт, – пожимаю я плечами. – Спасибо, что просветила. Возвращаемся к твоим химерам?

Мы возвращаемся к макроэкономике. Но атмосфера изменилась. Между нами протянулась невидимая нить – нить общего, пусть и гипотетического, риска. Она объясняет мне нюансы монетарной политики, а я ловлю себя на мысли, что анализирую ее уже не как «актив», а как… союзника? Потенциально опасного союзника.

Через час она закрывает последний конспект.

– Ладно, сойдет. Спас меня от позора. Теперь я хотя бы понимаю, о чем буду нести на семинаре.

– Всегда рад помочь блюстительнице будущего правопорядка, – улыбаюсь я.

– Блюстительнице? – она фыркает, собирая вещи. – Я скорее… системный аналитик. Мне интересно, как система ломается. И как ее можно починить. Или сломать так, чтобы не попасться.

Она встает, натягивает косуху. Смотрит на меня оценивающе.

– Ты сегодня какой-то… отполированный, Мирон. Стрижка свежая. К тебе не пристанет соринка. Прямо как… как свидетель на суде, которого готовили к выступлению хорошие адвокаты.

Ледяная игла проходит по моему позвоночнику. Она слишком наблюдательна.

– Просто уважаю твое время и профессионализм, – говорю я, тоже вставая. – С тобой нельзя приходить в чем попало.

– Лесть? – она поднимает бровь.

– Констатация факта.

– Принимается. До скорого, гипотетический экономист.

Она разворачивается и уходит между стеллажами, ее шаги гулко отдаются в тишине. Я остаюсь один в полумраке угла. Разговор про мерч не дал практических решений, но дал нечто большее – понимание границ. И ее интерес. Она не отшатнулась. Она анализировала.

Процессор в голове обновляет статус: «Актив Вероника: переход от нейтрального контакта к потенциальному соучастию в обсуждении «серых» схем. Уровень риска повышен до «высокий». Вознаграждение: юридическая экспертиза, возможное прикрытие. Требуется осторожность. Следующий шаг – предложить реальный, мелкий, но «грязный» кейс для анализа».

Я смотрю в грязное окно на кирпичную стену. В отражении вижу свое лицо – отполированное, безупречное, холодное. Свидетель, которого готовили хорошие адвокаты. Она была права. Но она не знала главного: я не свидетель. Я – архитектор дела. И каждый разговор, каждая встреча – это кирпичик в стене, которая должна защитить меня от всего. Даже от таких проницательных, как она.

До звонка Марине из Лондона остается два часа. Пора переключаться на режим «влюбленного на расстоянии». Снова трансформация. Я вздыхаю, собираю вещи. Сеть росла. И вместе с ней росла сложность игры. Но я еще не делал ошибок. И не собирался.

Глава 5

Глава 5. Правила безопасности

Вечерний звонок Марине – это всегда высокое искусство. Нужен правильный фон (тихая музыка у меня в наушниках, чтобы создать иллюзию, что я расслаблен дома, а не сижу в припаркованной на темной улице Audi), правильный свет (мягкий, от настольной лампы, который я имитирую, включая плафон в салоне), и главное – правильные эмоции. Скучающая нежность, разбавленная легкой усталостью от «трудного, но успешного дня».

– Марик, привет, солнце, – мой голос становится на полтона ниже, теплее, с легкой хрипотцой. – Как Лондон? Уже соскучился по нашему серому небу.

Ее голос в трубке – чистый, звонкий, будто она и правда излучает свет. – Миш, привет! Лондон… дождливый, конечно, но безумно вдохновляющий! Мы сегодня подписали контракт с одним молодым художником из Стенфорда, он просто гений! Папа в восторге.

Папа. Отец Марины, Аркадий Львович, владелец сети галерей и еще парочки менее легальных, но очень прибыльных бизнесов. Мой самый желанный актив, доступ к которому лежит через его дочь.

– Рад за тебя, – говорю я искренне. Ее успехи – мои будущие возможности. – Расскажешь все в деталях, когда вернешься. А то тут без тебя скучно. Даже на выставку в тот новый центр на Набережной не пошел – без тебя нет смысла.

Это ложь. Я был там с Полиной, чтобы она сделала контент. Но Марина верит. Она хочет верить.

– Ой, ну ты даешь! – смеется она. – Ты же сам говорил, что искусство должно быть вне эмоций, чистый инвестиционный актив.

– Для меня единственный эмоциональный актив – это ты, – парирую я без запинки. Слышу ее счастливый вздох. Работает. – Когда возвращаешься?

– Послезавтра, вечерним. Встретишь?

– Встречу, конечно. Стер весь график. – Еще одна ложь. В этот вечер у меня запланирована «групповая проектная работа» с Алисой и ее одногруппниками. Придется выкручиваться.

Мы болтаем еще минут десять. Я рассказываю вымышленную историю о сложных переговорах с «гипотетическим инвестором», вплетаю парочку умных терминов, которые подчеркивают мою серьезность. Она ловит каждое слово. Для нее я – не просто красивый парень. Я – перспектива. Проект, в который она с отцом могут вложиться.

Кладу трубку. Тишина в салоне кажется внезапно гнетущей. Я выключаю «свет лампы» и откидываю голову на подголовник. Усталость, настоящая, физическая, накатывает волной. Пять разговоров, пять ролей за день. Переключение контекста съедает больше ресурсов, чем кажется.

Вибрация телефона вырывает меня из полудремы. Сообщение. От «неизвестного номера».

«Мирон. Ты сегодня очень занят был. Интересный маршрут: центр – промзона – общага – библиотека – окраина. Спортсмен. А.З.»

Кровь стынет в жилах. Я медленно выпрямляюсь, перечитываю сообщение. Каждое слово – как удар тупым ножом. «А.З.» Алиса Завьялова. Это она. Но как? Она не должна… Не могла…

Паника, острая и животная, сжимает горло. Но длится она лишь секунду. Потом включается холодный, спасительный режим анализа. Она следила. Как? На машине? Маловероятно, она не из тех. Приложение? Возможно. Я проверяю телефон на предмет трекеров – чисто. Значит, старая школа. Может, кто-то видел? Одна из ее подруг? Или… Лика? Нет, Лика не способна. Полина? Слишком занята собой.

Я должен ответить. Но как? Отрицать? Бессмысленно, раз она пишет так уверенно. Играть в обиду? Рискованно.

Мои пальцы сами набирают ответ, прежде чем мозг полностью оценит стратегию: «Любопытство – не порок, Алис. Но слежка – уже нарушение границ. Я работал. Над разными проектами. Для нашего же будущего. Ты хочешь этим будущим рисковать?»

Отправляю. Игра на повышение. Перевод ее любопытства в агрессию, а затем – в чувство вины. Ставка на ее страх меня потерять.

Минута тянется мучительно долго. Тишина. Потом телефон снова вибрирует.

«Не учи меня, что такое границы. Я не следила. Мне сказали. Сказали, что видели тебя днем с той… блогершей, Полиной. У фабрики. Обнимались. Объясни.»

Вот оно. Свидетель. Черт. Значит, все же кто-то увидел. Неудачное стечение обстоятельств. Мозг лихорадочно ищет выход. Правда не вариант. Нужна полуправда, обернутая в красивый фантик.

Набираю голосовое. Это важно. Чтобы она слышала интонации – усталую искренность, легкое раздражение, за которым прячется «правда».

«Алис, послушай, – начинаю я, голос чуть хриплый, без фальшивой нежности. – Да, я был у Полины. Она снимает для одного моего… стартапа. Пиар-кампанию. Это бизнес. Ты же знаешь, я подрабатываю. Она – профессиональный контент-мейкер. А «обнимались» – это, скорее всего, она кидалась на шею, как она всегда это делает. Она со всеми так. Это ее рабочий стиль. Поверь, если бы у меня были к ней какие-то чувства, разве я стал бы рисковать и приводить ее на съемочную площадку в промзону, где нас может увидеть кто угодно? Я бы прятался. А я не прячусь. Потому что мне нечего скрывать от тебя. Мне просто нужны были ее услуги. И точка.»

Делаю паузу, давая этому впитаться. Потом добавляю, уже мягче:

«Мне жаль, что ты услышала это от кого-то. И что это испортило твой день. Давай не будем портить еще и вечер. Я устал. И мне сейчас нужна не сцена ревности, а твоя поддержка. Хотя бы понимание.»

Отправляю. Ставка сделана. Полуправда (да, был), оправданная деловой необходимостью (стартап), смешанная с логикой (не стал бы светиться) и эмоциональным шантажом (мне тяжело, а ты меня добиваешь).

Жду. Секунды превращаются в пытку. Я смотрю на темное стекло, в котором вижу лишь свое искаженное отражение. Впервые за долгое время чувствую, что контроль ускользает. Одна случайность. Один лишний свидетель. И вся хрупкая конструкция может рухнуть.

Телефон вибрирует. Не сообщение. Звонок. От Алисы.

Я делаю глубокий вдох, выравниваю голос. Беру трубку.

– Алло?

– Ты… ты правда так устал? – ее голос дрожит, в нем слышны слезы и растерянность.

– Очень, – говорю я с той самой, выверенной долей слабости, которая обезоруживает. – Это был долгий и сложный день. И эта история с Полиной – просто работа. Ничего более. Ты веришь мне?

Молчание. Потом тихий вздох.

– Верю. Прости. Это… меня так задело. Эта дура Настя с филфака сказала… Ладно, неважно. Приедешь завтра утром? Папа хочет с тобой позавтракать. Поговорить о стипендии.

Расслабление, сладкое и головокружительное, разливается по телу. Кризис миновал. Более того, он обернулся победой. Теперь она чувствует себя виноватой. И открывает мне доступ к отцу.

– Приеду, – говорю я мягко. – Спи спокойно, ладно? И не слушай глупых сплетниц.

– Спи… ты тоже. Люблю.

– И я.

Кладу трубку. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки, пока кости не хрустнут. Это был слишком близкий вызов. Слишком.

Я завожу машину и еду в свою съемную однушку. Настоящее логово. Безликие белые стены, минималистичная мебель, ноутбук на голом столе. Здесь я не Мирон для кого-то. Я – никто.

Сажусь перед ноутбуком, открываю файл. Он называется «Правила безопасности». Я веду его с самого начала. Дополняю. Сегодня добавляю новый пункт, выведенный жирным шрифтом:

«ПРАВИЛО 7:

НИКОГДА НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ЗОНЫ АКТИВОВ БЕЗ КРИТИЧЕСКОЙ НЕОБХОДИМОСТИ. СВИДЕТЕЛЬ – НЕПРЕДСКАЗУЕМЫЙ ФАКТОР. ВЕРОЯТНОСТЬ СЛУЧАЙНОЙ ВСТРЕЧИ > 0. ТРЕБУЕТСЯ ПЕРЕСМОТР ЛОГИСТИКИ.»

Я откидываюсь на стуле, смотрю в потолок. Сеть держалась. Но в ней появилась первая, почти невидимая трещина. Не в логике, не в расчетах. В человеческом факторе. В случайности. И против случайности у меня нет алгоритма.

Процессор в голове, заглушая нарастающую тревогу, выдает сухой отчет: «Инцидент с Алисой: локализован. Эмоциональная связь усилена за счет индуцированного чувства вины. Доступ к активу «Отец Алисы» получен. Однако, выявлена системная уязвимость: пересечение маршрутов. Требуется срочная оптимизация».

Оптимизация. Да. Завтра. А сейчас нужно спать. Завтра снова пять, а может, уже шесть ролей. Игра продолжается. Но правила стали жестче.

Глава 6

Глава 6. Пластика обмана

Утро после инцидента с Алисой должно было быть идеальным. Идеальным спектаклем. Я проснулся за час до будильника в своей казенной однушке, отрепетировал в уме каждую фразу, каждый жест. Завтрак с ее отцом, деканом Завьяловым, – это не еда. Это защита диплома, только на тарелке вместо листов лежит омлет с трюфелем.

Я приехал к их дому на рассвете, оставив машину за углом, и вошел с видом человека, который не спал, усердно работая над своим будущим. И моим с Алисой, конечно.

– Мироша, заходи, – встретила меня Алиса в шелковом халате, ее глаза чуть припухли. От слез или бессонницы. Она обняла меня, вжалась в грудь, и в этом объятии было что-то новое – цепкое, почти отчаянное. – Прости за вчерашнее… я была дура.

– Забудь, – прошептал я, целуя ее в макушку. Мой голос был бальзамом. – Все хорошо.

За столом в светлой столовой, заставленной фамильным серебром, сидел Игорь Сергеевич Завьялов. Человек лет пятидесяти пяти, с умными, холодными глазами за очками в тонкой оправе и привычкой смотреть сквозь собеседника, как будто оценивая его курс на бирже.

– Мирон, садитесь, – сказал он, не удостоив меня рукопожатием, лишь кивнув на стул. – Алиса говорит, вы вчера до ночи корпели над каким-то проектом. Надеюсь, он того стоит.

– Надеюсь, Игорь Сергеевич, – ответил я, с правильной долей почтительности, но без подобострастия. Я сел, отрегулировал салфетку на коленях. – Это проработка модели для того самого конкурса стипендий. Хочу представить не просто заявку, а готовое бизнес-решение.

– Амбициозно, – заметил он, разбивая яйцо-пашот. Желток растекся, как маленькое солнце. – Конкурс, между прочим, серьезный. Там и дети моих коллег участвуют. И не только с экономфака.

– Я это понимаю, – кивнул я. Алиса налила мне кофе. Ее пальцы дрожали. Она все еще была на взводе. Ее нога под столом нашла мою, прижалась. Я не отодвинулся. – Поэтому и стараюсь сделать работу, которая заявит о себе сама. Чтобы у жюри не осталось вопросов.

Мы говорили о макроэкономике, о новых трендах, о важности связей. Я ловил каждое его слово, вставлял свои – выверенные, взвешенные. Я был не женихом его дочери, а перспективным молодым специалистом, который случайно водит с ней знакомство. Такой подход он уважал. Через полчаса его холодность растаяла на градус. Он даже улыбнулся пару раз, обсуждая недостатки новой университетской программы.

– Вы, Мирон, мыслите здраво, – заключил он, отодвигая тарелку. – Заявку подали. А насчет остального… я, конечно, могу поговорить с председателем комиссии. Как о талантливом студенте. Не более того.

– Этого более чем достаточно, Игорь Сергеевич. Спасибо, – я склонил голову. Миссия выполнена. Доступ к нужному человеку открыт.

После завтрака Алиса, словно освобожденная пружина, почти втащила меня обратно в свою комнату. Дверь захлопнулась.

– Ты видишь? Папа тебя принял! – она сияла, обнимая меня за шею. Ее возбуждение было истеричным, с надрывом. Вчерашний страх трансформировался в жажду обладания. – Он так редко кого-то хвалит!

– Это твоя заслуга, – сказал я, гладя ее по спине. Но ее эйфория была слишком шумной. Мне нужно было ее утихомирить. Закрепить успех. И стереть последние следы вчерашних подозрений. Самый эффективный способ был очевиден.

Я притянул ее к себе и поцеловал. Нежно, но с нарастающим давлением. Она ответила сразу, с голодом, в котором смешались благодарность, страх потерять и желание доказать что-то себе. Ее пальцы впились в мои волосы, сминая безупречную укладку Данилы.

– Мирон… – прошептала она, отрываясь, ее дыхание было горячим и частым. – Я так испугалась вчера…

– Я знаю, – перебил я ее, целуя шею, ощущая под губами бешеный пульс. – И сейчас я покажу тебе, как все на самом деле.

Я не стал вести ее к кровати. Это было бы слишком привычно. Я развернул ее и мягко прижал к стене у окна. Солнечный свет залива комнату, делая все слишком ярким, слишком реальным. Я видел каждую пору на ее коже, каждую ресницу. Это было неудобно. Слишком откровенно.

– Не здесь… папа может… – попыталась она запротестовать, но ее тело уже выгнулось навстречу моей ладони, которая скользнула под шелк халата.

– Он ушел в университет, – сказал я, и мой голос звучал как окончательный приговор. Я знал расписание Игоря Сергеевича лучше, чем свое. – И сейчас здесь только мы.

Халат соскользнул с ее плеч и упал бесшумным шелковым облаком к ногам. Она стояла, прижатая к стене, вся на виду, дрожа от возбуждения и, возможно, стыда. Мне было нужно это унижение. Не злое, а демонстративное. Чтобы она почувствовала себя полностью обнаженной – не только телом, но и ситуацией. Чтобы поняла, кто здесь задает правила.

Мои поцелуи стали жестче, требовательнее. Я не давал ей времени думать, анализировать. Только чувствовать. Я вел ее к пику с безжалостной эффективностью, как будто выполнял сложную, но знакомую работу. Каждый жест был рассчитан: давление здесь, пауза там, шепот в нужный момент. Она металась, стонала, кусала губу, чтобы не кричать слишком громко. Ее ногти оставили красные полосы на моей спине через рубашку.

Когда она была на грани, я отстранился на долю секунды, глядя ей в глаза. Они были мутными, полными слез и абсолютной капитуляции.

– Кто я? – тихо спросил я.

– Мой… ты мой, – выдохнула она.

– А ты?

– Твоя. Только твоя, Мирон. Верь мне.

Это было нужно. Закрепление. Я снял ремень. Звяканье пряжки прозвучало как выстрел в тишине комнаты. Я видел, как по ее коже пробежала новая волна дрожи – не от страха, а от предвкушения полной потери контроля.

Больше не было времени на тонкости. Я взял то, что было моим по праву победителя. Она вскрикнула – от неожиданности, от боли, от наслаждения. Ее тело напряглось, потом сдалось, приняв мой ритм. Стекло окна было холодным под ее ладонью, а с другой стороны простирался солнечный город, абсолютно безучастный к этой маленькой драме власти и подчинения.

Я закрыл глаза. В этот момент мне нужно было не думать. Просто быть машиной, выполняющей функцию. Но из глубины сознания всплыло другое лицо. Лика. Ее тихий, доверчивый взгляд. Контраст был таким резким, таким отвратительным и сладким одновременно, что это подхлестнуло меня. Я ускорился, сжимая ее бедра так, что наутро останутся синяки. Она кричала теперь в полный голос, не стесняясь, полностью сломленная, полностью моя.

Когда все кончилось, она сползла по стене на пол, на клубок шелкового халата. Я стоял над ней, поправляя одежду, восстанавливая дыхание. Мое отражение в большом зеркале напротив было бесстрастным. Только растрепанные волосы выдавали произошедшее.

– Я люблю тебя, – прошептала она с пола, обнимая мои ноги. В ее голосе не было игры. Это была клятва пленника своему тюремщику.

Я наклонился, поднял ее, усадил на край кровати. Потом взял ее халат и накинул ей на плечи, как рыцарь, возвращающий плащ своей даме. Жест заботы после бури. Это закрепит эффект.

– И я тебя, – сказал я, целуя ее в лоб. – Но теперь мне правда нужно идти. Работа.

Она кивнула, безропотно. Ее глаза сияли обожанием и пустотой.

Я вышел из их квартиры, из этого храма благополучия и скрытого насилия, и вдохнул прохладный воздух подъезда. На мне была та же рубашка, что и вчера, только теперь на ней были следы ее помады другого оттенка и морщины. А на спине, я знал, под тканью краснели царапины.

Процессор в голове, заглушая физическое отвращение к себе и странную пустоту, выдал отчет: «Актив Алиса: лояльность восстановлена на 200%. Эмоциональная зависимость усилена через физическое доминирование. Связь с активом «Отец» установлена. Инцидент исчерпан».

Но внизу отчета мигал новый, тревожный пункт: «Предупреждение: эмоциональный расход в ходе инцидента превысил расчетный на 40%. Обнаружены симптомы психологического сопротивления у оператора (субъективные образы, не относящиеся к миссии). Рекомендована компенсация».

Компенсация. Мне нужно было увидеть Лику. Ее тишину. Ее чистоту. Чтобы стереть с себя это липкое ощущение власти и грязи. Но сначала – душ. Самый долгий и горячий за последние годы.

Глава 7

Глава 7. Игра на повышение

После душа, который не смыл странную тяжесть с кожи, я отправился в университет. Не на лекцию – расписание я контролировал так, чтобы появляться только там, где это было необходимо для поддержания легенды. Я направлялся в новый корпус, где располагался Центр карьеры и инноваций. Там сегодня проходил финал конкурса студенческих стартапов, спонсором которого выступал один крупный технологический фонд. Мне это было не нужно. Но туда точно должна была прийти Вероника – чтобы «посмотреть на будущих клиентов», как она цинично выразилась в одном из наших разговоров.

Я нуждался в ее остром, не сентиментальном взгляде. В разговоре, где не нужно притворяться влюбленным или вдохновителем. Где можно быть холодным и расчетливым, и это будет оценено по достоинству.

Конференц-зал был забит. На сцене нервный парень в мешковатом пиджаке пытался объяснить, как его приложение для учета личных финансов «перевернет рынок». Я стоял у дальней стены, сканируя толпу. Нашел ее быстро. Она сидела в третьем ряду, одна, в темно-синем пиджаке поверх белой футболки. Поджала ноги под стул и что-то быстро писала в блокноте. Не конспектировала. Рисовала карикатуры на выступающего, судя по ее едва заметной ухмылке.

Я прокрался вдоль стены и опустился на свободное место через одно от нее. Она почувствовала движение и бросила беглый взгляд. Ее брови поползли вверх.

– Патологическое совпадение, – сказала она, не отрываясь от своего блокнота.

– Статистическая погрешность, – ответил я, тоже глядя на сцену. – Просто искал в этой толпе единственный адекватный мозг.

– Нашел? – она дорисовала выступающему огромные уши летучей мыши.

– Кажется, да. Хотя он сейчас занят творчеством.

Она фыркнула, закрыла блокнот.

– И что привело тебя в этот храм наивных амбиций? Ищешь вдохновение для своего «гипотетического» стартапа?

– Ищу тебя, – сказал я прямо, поворачиваясь к ней. Ее глаза сузились, оценивая этот ход. – Мне нужен твой… профессиональный взгляд на одну ситуацию. Не гипотетическую. Вполне конкретную.

Интерес вспыхнул в ее взгляде, быстро, как огонек зажигалки. Она любила конкретику.

– Тут шумно. И пахнет дешевым кофе и отчаянием, – она встала. – Пойдем на лестничную клетку. Там хотя бы можно курить. В смысле, дышать.

Мы вышли в бетонный пролет пожарной лестницы. Здесь было пусто, прохладно и пахло пылью. Вероника прислонилась к перилам, достала пачку жевательной резинки и сунула одну пластинку в рот.

– Ну? Говори. Конкретно.

– У меня есть знакомый, – начал я, глядя на нее, а не в сторону, чтобы видеть каждую реакцию. – Он занимается организацией небольших, но дорогих мероприятий в арт-среде. Фуршеты, закрытые показы. Все легально. Но есть нюанс. Часть гонорара ему платят налом. Небольшими суммами, от разных заказчиков. Чтобы не светиться в их отчетности.