Денарих Сиббер
Тот кто помнит
ЖЭК №4 был филиалом ада, но Илья Иванович, слесарь шестого разряда, этого не замечал. Он сидел в подвале пятиэтажки, по пояс в ледяной жиже, и уже три часа держал руками лопнувшую задвижку. Его мышцы, способные гнуть подковы, подрагивали, но он не отпускал. Для него это был «Пост». Если он отпустит – затопит всё. В его сознании, затуманенном Мороком, эта ржавая труба была главной артерией мира, а грязная вода – черной кровью демона.
Иван вошел в подвал, пригибаясь, чтобы не удариться о низкие своды. Лапти хлюпали по мазуту, а вместо расшитой рубахи на нем был заляпанный дождевик.
– Здорово, Илья Иванович, – Иван присел на корточки у края воды. – Кончай геройствовать, я перекрыл вентиль в соседнем квартале. Вода больше не идет.
Слесарь поднял на него тяжелый взгляд. Его лицо было серым от усталости, а в глазах вместо искр подвига застыла покорность судьбе.
– Нельзя, Ваня, – прохрипел слесарь. – Сорвет. Всё погибнет. Весь район… вся земля на мне держится.
Он был так стоек в своем заблуждении, что морок вокруг него уплотнился, превращая гаечный ключ в рукоять призрачного меча. Илья не просто работал – он служил, но его служба была направлена в пустоту.
– Ты не трубу держишь, Илья, – Иван протянул ему старый, пахнущий полынью сухарь. – Ты себя в этой яме держишь. Вспомни, как пахнет степь после грозы, а не хлорка из подвала. Вспомни Бурушку-Косматушку. Разве он был не дорог тебе.
Иван знал: чтобы разрушить этот морок, нужно не вентиль крутить, а заставить Илью сделать то, чего «правильный» слесарь никогда не сделает – бросить работу ради чего-то более важного.
Иван залез в запазуху и вытащил тяжелый том, обернутый в промасленную мешковину. Как только ткань сползла, подвал ЖЭКа осветился мягким, пульсирующим светом. Это не был свет лампы – так светится первый луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. На обложке, тисненной кожей и медью, горели слова: «Ветер Былин».
– Смотри сюда, Иваныч, – Иван перекинул тяжелые страницы, которые шелестели, словно листва векового дуба. – Тут про тебя написано. Про настоящего.
Слесарь Илья, нехотя оторвав взгляд от ржавой задвижки, глянул на страницу. И время в подвале замерло. С пергамента на него смотрел воин на могучем коне. Взгляд того воина был таким же тяжелым и честным, но в нем не было рабской покорности трубе. Там была власть над своей судьбой.
Свет истины, исходящий от букв, коснулся грязного лба слесаря. Черная мазутная жижа на его руках вдруг начала осыпаться сухой шелухой.
– Это же я… – прошептал Илья. Его голос, до этого сиплый от простуд, обрел глубину колокольного звона. – Я же не трубу держал. Я… я заставу держал.
Он разжал пальцы. Задвижка, которая секунду назад казалась делом всей жизни, с жалобным лязгом упала в воду. Но вода не хлынула. Морок лопнул. Илья начал медленно выпрямляться. Его спина, привыкшая к низким потолкам подвалов, расправилась, и послышался хруст – будто гора пришла в движение. Спецовка на его плечах треснула по швам, обнажая крепкие, как узловатые корни, мышцы.
– Вспомнил, Ваня, – Илья поднял голову, и в его глазах отразилось небо, которого не могло быть в подвале. – Ветер… я чувствую ветер из Книги.
Он протянул огромную руку и коснулся страницы. В этот миг старый гаечный ключ в его кобуре вспыхнул и превратился в рукоять тяжелого булата.
Иван захлопнул книгу, и гулкое эхо пробежало по подвалу, окончательно вытесняя шум канализации. Илья, теперь возвышающийся над Иваном на две головы, тяжело дышал, сжимая и разжимая огромные кулаки.
– Что это было, Ваня? – голос Ильи вибрировал, как натянутая струна. – Словно я тридцать лет и три года спал на печи, а проснулся в бетонной клетке. Где мы?
Иван присел на старый ящик и бережно уложил «Ветер Былин» на колени.
– В чужом мире мы, Илья Иванович. В мире, где магия пахнет бензином, а герои забыли свои имена. Кто-то из наших – кто-то очень сильный и очень злой – открыл ворота Морока. Эта дрянь пострашнее любого Змея. Она не убивает тело, она крадет суть. Она нашептала тебе, что ты просто винтик в системе, что твой удел – ржавые трубы и ЖЭК. И ты поверил, потому что твоя стойкость превратилась в привычку терпеть.
Илья нахмурился, глядя на свои руки, на которых ещё виднелись следы мазута, теперь похожие на боевые шрамы.
– А ты? Почему ты… не как все?
– Так я ж Дурак, – Иван беззлобно усмехнулся. – С меня взятки гладки. Морок цепляется за гордость, за ум, за амбиции. А у меня в голове ветер гуляет, цепляться не за что. Вот я и остался при памяти. Книгу эту чудом уберег – в ней истинный облик наш запечатан. Только она может пелену с глаз снять.
Иван поднялся и кивнул на выход из подвала, где за грязным окошком шумел мегаполис.
– Злодеи наши тоже здесь, Илья. Только они, в отличие от вас, в этом мире неплохо устроились. Те, кто кровь сосал, теперь банками заправляют. Те, кто в лесах разбойничал, в кабинетах сидят. Нам Добрыню искать надо. Без его мудрости нам этот узел не распутать.
Илья Муромец тяжело опустился на старый верстак, который жалобно скрипнул под его весом. Боевой доспех, проступивший сквозь лохмотья спецовки, тускло мерцал в свете магической книги.
– Рассказывай, Ваня, – глухо произнес богатырь. – Что это за царство такое безлесное? Где кони? Где вольный ветер? И сколько же мы здесь… в этом мареве пробыли?
Иван прислонился спиной к холодной стене подвала и вздохнул, глядя на обложку «Ветра Былин».
– Мир этот зовется «Нашим временем», Илья. Тут люди в небо не на коврах-самолетах летают, а в железных птицах. Информацию не через гусли передают, а по невидимым нитям. Магии здесь нет, одна механика. А находимся мы тут… – Иван замялся, – по меркам этого мира лет двадцать. Но Морок время крутит, как хочет: для кого-то вечность прошла, а для кого-то – один затянувшийся понедельник.
Иван подошел к маленькому подвальному окну, через которое были видны только колеса проезжающих машин.
– Ты спрашиваешь, где Добрыня? Его найти будет труднее всего. Морок дал каждому ту роль, которая его дар в клетку запирает. Твоя сила стала рабским трудом. А Добрыня? Он же у нас дипломат, мастер слова и знаток обычаев. Человек чести.
Иван обернулся к Илье, и взгляд его стал серьезным.
– В этом мире честное слово мало что значит. Здесь правят бумаги. Поэтому Добрыню Морок забросил туда, где слов больше всего, но правды в них – ни на грош. Я слышал об одном адвокате в центре города. Говорят, он может оправдать любого грешника и запутать любого праведника, используя тысячи законов. Имя у него странное – Никитич Д.Н. Сидит в кабинете из стекла и бетона, в дорогом кафтане-костюме, и глаза у него пустые, как выпитый кубок.
– Адвокат? – Илья нахмурился, пытаясь переварить незнакомое слово. – Это вроде как ходатай в суде?
– Хуже, Илья. Это тот, кто буквой закона живую душу душит. Нам нужно идти в «Сити». Только помни: Добрыня теперь не мечом владеет, а параграфами. Он нас и слушать не захочет, если мы к нему просто так ворвемся.
Иван достал из сумки зеркальце и посмотрел на отражение «Сити» – сверкающих башен из стекла.
Они вышли из подъезда, и Илья на мгновение зажмурился. После полумрака подвала город обрушился на него лавиной звуков и красок. Богатырь замер, глядя на проносящийся мимо поток машин.
– Ваня, что за лютые звери в железных панцирях? – Илья указал на черный внедорожник, который с рыком пролетел мимо. – Урчат, нутром дымят, а глазницы огнем светят. Неужто Змей Горыныч детей наплодил и в упряжь их сдали?
– Это «машины», Илья Иванович, – усмехнулся Иван, аккуратно ведя друга за локоть по тротуару. – Внутри них нет жизни, только механизмы да огонь из мертвой воды – нефти. Люди теперь сами не ходят, всё норовят в железных коробках перемещаться.
Илья остановился перед огромным светящимся экраном на фасаде торгового центра. Там белозубая девица размером с дом рекламировала духи. Богатырь невольно схватился за воображаемую рукоять меча.
– Исполинша! Плененная в стекле? – пробасил он.
– Тьфу ты, – Иван махнул рукой. – Это «реклама», морок местного разлива. Тень без души, картинка для приманки глаз. Люди тут живут в вечном шуме, Илья. Видишь, у каждого в руках по «черному зеркалу»? – Он указал на прохожих, уткнувшихся в смартфоны. – Через них они и смотрят на мир, и новости узнают, и друг с другом лаются. Думают, что владеют знаниями, а на деле – зеркала владеют ими.
Илья качал головой, глядя на возвышающиеся до облаков башни из стекла.
– Странный мир. Дома – до небес, а неба-то и не видать за смогом. Люди тесно живут, плечом к плечу, а в глаза друг другу не смотрят. Словно каждый в своей невидимой темнице сидит.
– Верно мыслишь, – отозвался Иван. – Морок здесь не цепями держит, а удобством. Зачем меч, если есть доставка еды? Зачем подвиг, если есть скидки в магазине? Добрыня наш в самом сердце этой паутины сидит. Его офис – в самой высокой башне. Там слова превращают в золото, а правду – в пыль.
Они подошли к подножию сверкающего небоскреба «Сити». У входа стояли охранники в черной форме, с рациями и суровыми лицами. Илья выпрямился, и его мощная фигура в обрывках спецовки начала вызывать недоуменные взгляды прохожих.
– Слушай, Ваня, – Илья поглядел на вращающиеся стеклянные двери. – А если Добрыня меня не признает? Если он в своих бумагах совесть похоронил, как мне на него руку поднять? Он же мне как брат был.
Иван почувствовал, как по спине пробежал холодок от десятков недоуменных взглядов. Люди в строгих пальто и модных куртках замедляли шаг, доставая те самые «черные зеркала», чтобы снять странную парочку. Для них это был косплей или неудачный розыгрыш, но Иван знал: лишнее внимание сейчас – это риск привлечь слуг Морока раньше времени.
– Илья, спрячь сталь, – шепнул Иван, набрасывая на широкие плечи богатыря свой старый доспех-дождевик. – Здесь не любят тех, кто выделяется. В этом мире если ты в броне – значит, ты либо в кино снимаешься, либо опасен. А нам нужно просочиться тише воды, ниже травы.
Илья, чья кольчуга под грязной робой испускала едва заметное золотистое сияние, недовольно хмыкнул, но подчинился, прикрыв грудь мощными руками.
– Смотри, Ваня, – пробасил Илья, кивая на прохожих. – Они на нас глядят, как на юродивых. А сами-то? Вон тот, в узких штанишках, – разве это муж? А девица с губами как у рыбы? Морок не просто память стер, он красоту человеческую исковеркал.
Они подошли к массивному входу из хрома и стекла. Охранник, молодой парень с коротким ежиком волос и пластиковым наушником, преградил им путь, окинув подозрительным взглядом огромную фигуру Ильи и холщовую сумку Ивана.
– Сюда нельзя в рабочей одежде, – отрезал охранник, упираясь рукой в пояс. – И с сумками такими… габаритными. Вы к кому? Доставка еды со служебного входа.
Иван сделал шаг вперед, нацепив свою самую «дурацкую» и безобидную улыбку.
– Мы не к еде, мил человек. Мы к главному по буквам – к Дмитрию Никитичу. У нас дело государственной важности… семейное, так сказать. Наследство от прадеда делим, без него никак.
Охранник уже собирался вызвать подмогу, но в этот момент Иван незаметно приоткрыл край сумки, и «Ветер Былин» издал короткий, едва слышный звон, похожий на звук задетой струны гуслей. Парень на секунду замер, его взгляд остекленел, а рука, тянувшаяся к рации, бессильно опустилась.
– Сороковой этаж… – пробормотал охранник, отступая в сторону. – Лифт справа.
– Вот и ладненько, – подмигнул Иван Илье. – Пошли, Илья Иванович. Сейчас нас «колесница» в небо поднимет. Главное – внутри не перекрестись со страху, а то лифт застрянет.
Илья замер на пороге, и его огромная ладонь невольно коснулась гладкой, как лед, колонны из белого мрамора. Потолки уходили ввысь, теряясь в сиянии точечных светильников, которые казались богатырю застывшими искрами небесного огня.
– Эк завернули, Ваня… – выдохнул Илья, озираясь. – Чисто, светло, аки в палатах у самого князя Владимира в светлое воскресенье. Неужто люди сами такую красоту возвели, без колдовства? Глянь, пол-то – зеркало! Ступать боязно, того и гляди, вглубь провалишься.
– Красота-то она красота, Илья Иванович, – Иван настороженно принюхался, – да только холодная она. Ни духа живого, ни запаха хлеба. Камень да стекло.
Но не успел Илья ответить, как реальность содрогнулась. Яркий свет ламп вдруг болезненно мигнул и сменился мертвенным, багрово-серым маревом. Стены холла начали удлиняться, искажаясь, как в кривом зеркале. Дорогой глянец пола помутнел, покрывшись инеем и пеплом.
Из теней, что залегли по углам строгого вестибюля, начали соткаться фигуры. Это не были люди. Стражи Морока – рыцари в тяжелых доспехах цвета запекшейся крови и пепла. От сочленений их лат исходила густая черная дымка, а вместо лиц под забралами пульсировала пустота. Их мечи, длинные и зазубренные, скрежетали по современному кафелю, оставляя на нем глубокие борозды.
– Разлом! – выдохнул Иван, прижимая к груди сумку с Книгой. – Мы на самой кромке, Илья! Морок почувствовал «Ветер Былин» и выставил заслон. Для обычных людей мы сейчас просто застряли в лифте или стоим столбом, но здесь… здесь нам спуску не дадут!
Один из стражей сделал шаг вперед, и пол под его сапогом треснул. Дымка от его доспехов потянулась к богатырю, пытаясь опутать его ноги, вернуть в состояние сонного слесаря.
– Ишь, нечисть, – пробасил Илья, и в его голосе больше не было усталости. – Думали, если я трубы крутил, так и за правду постоять не смогу?
Он рванул на груди остатки спецовки. Золотая кольчуга под ней вспыхнула ответным светом, разрезая серый туман Разлома.
– Ваня, Книгу береги! – Илья шагнул навстречу первому рыцарю. – Я их задержу, а ты ищи путь к Добрыне! В этом мареве лестница должна быть… настоящая, не механическая!
Иван видел, как первый рыцарь замахнулся тяжелым, окутанным тленом мечом. Илья выставил вперед мощное предплечье, но без своего верного Меча Истины и щита он был уязвим против магии Разлома. Дымка стражей уже начала лизать кожу богатыря, вытягивая из него только что обретенную силу.
– Стой, Илья! Стой, родненький, не берись! – закричал Иван.
Он понял: если сейчас прольется кровь, Разлом закроется навсегда, похоронив их в этом сером промежутке. Нужно было не воевать, а менять правила игры.
Иван зажмурился. Он всегда знал, что его «глупость» – это умение видеть мир не таким, какой он есть, а таким, каким он может быть. Он погрузился в состояние, которое дед называл «Сон Дурака» – мгновение, когда реальность становится податливой, как теплый воск.
– Спите, касатики, – прошептал Иван, и голос его пронесся по холлу эхом, перекрывая скрежет лат. – Устали вы по векам шататься, железом греметь. Пора и на покой.
Из сумки, где лежала Книга, вырвалась волна нежного, молочно-белого тумана. Она не была похожа на черную гарь стражей. Это был туман сонных лощин, пахнущий парным молоком и покоем.
Мир замер.
Страж, занесший клинок над Ильей, вдруг качнулся. Его доспех, еще секунду назад изрыгавший дым, начал покрываться тонкой коркой серого камня. Фиолетовый свет в забралах мигнул и погас. Один за другим рыцари застывали в нелепых, агрессивных позах, превращаясь в безжизненные статуи. Скрежет сменился тишиной, а их мечи стали обычными кусками холодного гранита.
Илья, застывший с занесенным кулаком, медленно опустил руку и потрогал окаменевшее плечо ближайшего врага.
– Ну и диво… Ты их, Ваня, словно словом заговорил.
– Не заговорил, Илья, а просто сказку им другую рассказал, – Иван вытер пот со лба, его лицо осунулось. – «Сон Дурака» долго не держит. Пока они в камне спят, нам нужно наверх. Без твоего Меча нам Добрыню не пробудить – Морок там будет посильнее этих консервных банок.
Иван указал на лифты, которые в этом странном застывшем мире теперь светились золотистыми порталами.
Створки лифта плавно сомкнулись, отсекая их от застывших каменных истуканов в холле. Лифт вздрогнул и начал стремительный подъем. Илья, непривычный к ощущению уходящей из-под ног земли, ухватился за поручень, едва не согнув стальную трубу.
– Ох и хитрая карета, Ваня, – пробасил богатырь, глядя на меняющееся табло с цифрами этажей. – В животе всё к горлу подступило. Но скажи мне, как же ты, «Дурак», сумел Книгу уберечь? Нас всех по углам разметало, память стерло, силу в землю закопало… А у тебя артефакт цел. Неужто Морок тебя побрезговал тронуть?
Иван бережно прижал сумку к боку.
– А Морок, Илья Иванович, на жадность да на гордость ловит. Книга эта – не просто бумага. В ней Ветер живет. А ветер в мешок не запереть. Когда всё рушиться начало, я её за пазуху сунул да в дурака «играть» начал. Морок глянул – ни корысти во мне, ни амбиций, только улыбка до ушей. Он и решил: «Пустое это, пусть катится». Вот так Книга со мной и прошла – под видом старого хлама.
Илья тяжело вздохнул, и его лицо омрачилось. Он посмотрел на свои пустые ладони, привыкшие сжимать рукоять, от которой по жилам бежал огонь.
– А Меч мой… Где он теперь? Без него я – как дуб без корней. Одно дело – в подвале трубы держать, другое – супротив истинного зла выйти. Без стали заговоренной я лишь гора мышц, Ваня. Морок его первым делом спрятал, знал, что этот клинок любую ложь враз перерубит. Тяжело мне без него, тошно…
Иван подошел к Илье и посмотрел на отражение богатыря в зеркальной стенке лифта.
– Не кручинься, Илья. Меч твой никуда не делся. Он ведь не из железа кован был, а из твоей решимости. Пока ты в ЖЭКе спину гнул – он в небытии спал. Сейчас ты проснулся – и он где-то близко.
Створки лифта разошлись с мягким шелестом, и на героев пахнуло дорогим кофе, озоном от принтеров и чем-то неуловимо стерильным. Марево Разлома осталось позади: здесь свет был ровным, белым, а за панорамными окнами во всю стену раскинулся вечерний город, сияющий миллионами огней.
– Вышли, – выдохнул Иван, пряча Книгу поглубже в сумку. – Здесь Морок тоньше, Илья, но коварнее. Он здесь не камнем давит, а порядком.
Весь сороковой этаж представлял собой открытое пространство, залитое светом. Десятки людей в одинаковых серых костюмах бесшумно перемещались между стеклянными столами, уставленными мониторами. Тихий шелест клавиатур напоминал стрекот саранчи.
Илья шагнул на мягкий ковролин, и его мощная фигура в обрывках спецовки и мерцающей под ней кольчуге смотрелась здесь как скала посреди бассейна. Он озирался, дивясь масштабам «палат» Добрыни.
– Сколько же он челяди держит, Ваня… – шепнул богатырь. – И все при деле, все пишут чего-то. Неужто это и есть современная дружина? Ни щитов, ни копий, только доски светящиеся.
В центре этого стеклянного муравейника возвышался отдельный кабинет за прозрачной стеной. Там, за огромным столом из темного дерева, сидел мужчина. Безупречно повязанный галстук, идеальная укладка, холодные глаза, в которых отражались графики котировок.
Это был Добрыня Никитич. Но он не смотрел на входящих друзей. Он диктовал что-то в тонкую гарнитуру, и его голос, когда-то певший былины, теперь чеканил сухие юридические термины:
– «Согласно пункту семь-три, право на самоопределение аннулируется при несоблюдении сроков подачи претензии…»
Илья замер, его лицо исказилось от боли.
– Он не видит нас, Ваня. Он смотрит прямо на меня, а видит «пункт семь-три».
Но внимание Ивана привлекло другое. На стене за спиной Добрыни, в подсвеченной стеклянной витрине, висел необычный экспонат. Это был длинный, прямой предмет, запечатанный в прозрачный пластик, с табличкой: «Артефакт эпохи раннего средневековья. Дар за выигранное дело». Сквозь маскировку Иван видел – это и есть Меч Истины, превращенный Мороком в бездушный сувенир.
– Смотри, Илья! – Иван указал на витрину. – Твой меч под стеклом, как бабочка сушеная!
К героям уже спешила высокая женщина в строгом черном платье с планшетом в руках. Её взгляд был острее бритвы.
– Господа, вы записаны? У Дмитрия Никитича сейчас аудит. Покиньте помещение, или я вызову службу безопасности.
Иван мгновенно включил «режим дурачка». Он расплылся в широкой, простодушной улыбке и преградил дорогу секретарше, активно размахивая руками.
– Ой, милая барышня, вы только не гневайтесь! – затараторил Иван, пятясь и увлекая её за собой в сторону кофе-машины. – Мы из аварийки, тринадцатый участок! Там внизу, на тридцать девятом, такой прорыв – чисто Ганг во время разлива! Ваш Дмитрий Никитич – человек важный, мы не могли допустить, чтобы у него паркет поплыл. Вот, зашли проверить давление в стояках… Скажите, а у вас тут трубы с позолотой или просто хромированные? Нам для отчета в ЖЭК крайне важно!
Пока опешившая женщина пыталась осознать поток этого бессвязного бреда про «золотые стояки», Илья тяжело и уверенно зашагал к прозрачному кабинету.
Каждый его шаг отзывался в офисе едва слышным гулом. Сотрудники начали поднимать головы от мониторов: мощная фигура Ильи, его суровый лик и странное свечение, исходящее от него, пробивали даже самый плотный офисный туман.
Илья толкнул стеклянную дверь. Она не поддалась – сработал магнитный замок. Богатырь нахмурился, положил огромную ладонь на ручку и просто… потянул. Металл заскрежетал, стекло пошло мелкой паутиной, и замок с сухим щелчком вылетел из паза.
Добрыня Никитич поднял взгляд. Его лицо оставалось маской холодного безразличия. Он медленно снял гарнитуру.
– Мужчина, вы нарушаете частную собственность, – сухо произнес он, голос его был лишен всяких эмоций. – Порча имущества – статья 167 УК РФ. Я советую вам выйти, пока я не довел дело до судебного иска.
Илья остановился прямо перед столом, за которым сидел его названый брат.
– Добрынюшка… – пробасил Илья, и в этом слове было столько тоски, что даже кондиционеры в офисе, казалось, притихли. – Неужто ты меня по статьям судить будешь? Вспомни, как мы с тобой на заставе стояли. Вспомни, как ты на гуслях играл, да так, что птицы в лесу замолкали.
Добрыня нахмурился. Где-то глубоко в его зрачках промелькнула искра – не закона, а памяти. Но он тут же отвел взгляд, наткнувшись на витрину со своим «сувенирным» мечом.
– Я не знаю никаких гуслей, – отрезал адвокат, но рука его заметно дрогнула, потянувшись к тяжелой ручке на столе. – Я знаю только факты. Кто вы такой?
Илья сделал шаг вперед, и под его весом дорогой паркет из карельской березы жалобно скрипнул, словно прося защиты.
– Ты не бумажный червь, Добрыня! – голос Ильи заполнил кабинет, от него завибрировали панорамные стекла. – Ты – Честь наша, совесть богатырская! Ты тот, кто миром конфликты решал, когда другие за мечи хватались. А теперь что? Морок тебя в паука превратил, который правду в сетях лжи душит! Ты же за золото виноватых выгораживаешь, братец! Вспомни, как мы клятву давали – за землю русскую, за справедливость стоять, а не за кошельки толстосумов!
Добрыня криво усмехнулся, хотя в глубине его глаз на мгновение отразился испуг – слова Ильи резали его без ножа, пробиваясь сквозь наслоения юридического цинизма.
– Сказки, – холодно бросил адвокат, нащупывая под столом тревожную кнопку. – Честь не оплачивает счета, «богатырь». Есть только закон и те, кто умеет им пользоваться. Вы – либо сумасшедшие, либо конкуренты подослали вас сорвать мне сделку.
Его палец уже занесся над кнопкой вызова охраны. В приемной за стеклом секретарша, поняв, что «сантехник» Иван просто тянет время, уже судорожно набирала номер полиции.
– Всё, – отрезал Добрыня, – разговор окончен. Сейчас приедет ГБР, и ваши «былины» вы будете рассказывать следователю.
Иван понял: Добрыня слишком «умен», чтобы поверить словам. Его разум – это крепость из параграфов, которую не взять тараном.
– Илья, не кричи на него! – крикнул Иван через плечо, уворачиваясь от секретарши. – Его логикой не прошибить, он её сам выдумал! Покажи ему Книгу! Только свет Истины сожжет этот гербовый пергамент у него в голове!
Иван рванулся к столу, на бегу выхватывая из сумки сияющий том.
– Гляди, Дмитрий Никитич! – Иван с грохотом опустил «Ветер Былин» прямо на стопку документов Добрыни. – Вот твоя единственная Конституция!
Книга сама раскрылась на странице, где был изображен Добрыня Никитич в ослепительно белых доспехах, усмиряющий Змея не силой, а праведным словом.
