Демон нашего времени

– Кто это? – переспрашивает голос.

– 46-й.

– А я Миша. 45. Где ты?

– Там же где и ты.

– Если б знал, – говорит детский голос, – что здесь так, то никогда бы не поставил свою подпись.

– А я бы расписался не задумываясь, – отвечаю я. – Меня осудили за убийство, к счастью, за одно, поэтому я кое-как закрыл шкафы с центнерами костей, и признался во всём – точнее, в одном. А ещё нужно было скрыться, и когда прокурор протянул документ о заключении в тюрьме нового типа – я подписал. Плюс этого места и этой самой подписи на этой самой, мать его, бумажке в том, что срок сокращался вдвое, а место заключения оставалось неизвестным и ты исчезал. Но там ещё пару десятков листов было, я не помню о чём – возможно, стоило прочесть. – Ничего этого я не говорю 45-му.

Позже мы находим вентиляцию.

Конструкция наших камер позволяет свободно разговаривать через неё.

День 5-й

И был вечер, и было утро: день пятый (Книга Бытие 1:23).

Разносчик еды подарил мне книжку!

Библия, ага.

День 6-й

Каждый вечер за несколько минут перед ужином, включается фонарь.

И сказал Бог: да будет свет. И стал свет (Книга Бытие 1:3).

В это время у меня в камере открывается театр теней. Львы, черепахи, страусы, собаки – получается довольно жалко.

Я делаю зайчика, если бы он мог говорить, то сказал: убей меня. Но сейчас он рассказывает о знакомом в соседней камере: Михаил Андреевич, восемнадцать лет, брошенный глупой мамой, забытый отцом, не признанный обществом, бедный и несчастный Миша, за что ему такая участь – всё с его слов. Я скажу, за что тебе такая участь, Михаил Андреевич, не каждый ученик одиннадцатого класса приходит на последний звонок с отцовским пистолетом и далеко не каждый выпускник расстреливает в упор преподавателей и одноклассников.

Он убил троих. Троих ранил.

Бедный Михаил Андреевич – постоянно жалуется. Жалуется на свою судьбу. Жалуется мне.

– За что? – его любимая фраза: – За что мне такие испытания? За что я здесь? За что нам это?

– Может быть, – нравится ему чуть меньше: – Может быть, притвориться мёртвым? Может быть, сбежать? Может быть, стоило давать еду получше?

– Почему? – тоже одно из его любимых слов: – Почему у нас нет кроватей? Почему нас не выпускают? Почему нам дают по одной сигарете?

– Ты куришь? – спрашиваю я.

– Я пробовал в средней школе, мне не понравилось. А ты?

Не знаю зачем, возможно, от безысходности я рассказываю:

– Я начал курить, когда на сигаретах ещё не было никаких картинок. Порой я курил, порой нет. Мои периоды курения и некурения менялись так же часто, как выходили новые игры серии Call of Duty и FIFA вместе взятые. В периоды некурения я пробовал и альтернативное получение никотина в организм: никотиновый пластырь – в нём слишком мало никотина, на мой взгляд; снафф – нюхательный табак, коричневый порошок с мятным запахом, хотя сейчас у любого продукта может быть любой вкус и запах; снюс – порционные пакетики, похожие на чайные, родом из Швеции; насвай, в отличие от снаффа, его запах вызывает только рвотный рефлекс. Но пускать дымовые кольца…

Мой рассказ прерывает Михаил Андреевич:

– Почему нас ещё не покормили, может быть, они забыли?

День 9-й

Погода мерзка, как и всегда, как и всегда в этой камере.

Несильный дождь пиксель за пикселем перекрашивает асфальт в тёмно-серый цвет. Серая стена с окном. Бетонная стена слева. Холодная стена справа. Чёртова стена сзади. Хочется прижаться к одной из них щекой и идти, раскрашивая шероховатый прямоугольник красной линией.

Михаил Андреевич по-прежнему жалуется на свою судьбу.

Если бы у голоса был цвет, его стал прозрачным. Прозрачным, как вода. Целебный дождь после долгой засухи. Он начался маленькими капельками, робко падающими с неба, постепенно превратившимися в ливень, со временем перешедшими в противную морось, продолжавшуюся изо дня в день.

По ночам я ощущаю себя под протекающей кровлей, медленно пропускающей прозрачные капельки, которые, накопив свою силу, падают одна за другой, с грохотом ударяются о бетонный пол, постепенно образуя противную лужу.

***

Я слышу, как 45-й смывает за собой.

Слышу, как он плачет.

Слышу, как он дрочит.

Я слушаю его прозрачный голос и вечное нытье.

Как-то я спросил:

– А ты не думал застрелиться сам?

И он замолк.

День 11-й

Несмотря на то что по ночам сильно холодает, погода радует солнечными деньками.

Читаю Библию. Вафуил – смешное имя, а моя новая книга – нет, но чем-то напоминает Игру престолов, единственное, чем занимаются герои – познают друг друга и умирают.

Игра престолов – были там у меня любимчики: Нэд Старк и Серсея Ланнистер.

И карлик, забыл, как его зовут, а у меня тут Вафуил.

В камере удивительно тихо, моего соседа не слышно уже три дня, начинаю переживать за него.

День 12-й

Ем рис и сало.

Вспомнил, как зовут карлика из Игры престолов – Тирион Ланнистер.

Михаил Андреевич по-прежнему молчит.

День 13-й

Идёт пятый день тишины. Загорается фонарь. Я слышу, как 45-й смывает.

– Уже думал, что ты умер, – радостно говорю я в вентиляцию.

– Так и есть, – отвечает он, голос изменился, погрубел. – Твой сосед повесился: снял с себя штаны, привязал их к решётке в окне, встал на свёрнутый матрац, обмотал штаны вокруг шеи и повесился. Возле тела охрана нашла следы спермы. Быть может, он и не хотел себя убивать, а просто решил усилить ощущения или намеревался убить себя и решил умереть в блаженстве. Придурок.

А ведь я всего лишь шутил насчёт самоубийства… глупый Михаил Андреевич.

– А ты кто? – спрашиваю я.

– 45-й.

Новый 45-й сразу начинает рассказывать о месте, в котором мы находимся:

– Изначально в поезд посадили 230 человек, но вышло лишь 218. Рекорд по смертности получил бабский вагон. Дело в том, что из 230 человек было 14 женщин – их посадили в отдельный вагон, а вот мест на мужчин не хватало, и последних 6 закинули к ним. Представь, заходят 6 изголодавшихся мужчин и видят 14 женщин. Изголодавшихся – это я не про еду, как ты понял. – 45-й начинает ржать. Акустика здесь просто шикарная. Его смех пугает. Чувство юмора стучит молотом по наковальне-адекватности. 45-й успокаивается. – Скорее всего, если бы женщины сидели в колонии немного дольше, всё произошло по обоюдному согласию. Но почти все, кто здесь находиться, включая тебя, никогда раньше не были в местах лишения свободы, максимум месяц. Так вот, двое схватили себе по бабе и завалили их на пол. Женщины подбегали, чтобы помочь своим, но мужчины лупили их. Лупили серьёзно и по мордам. Этих дам хоть и сложно назвать ледями, но одно из тел погибших весело 120 килограмм – гора мышц, вот и представь, какого 60-килограммовой бабе, держать удар этого лося. Но дальше больше, у баб оказались заточки. Как только мужики повалили первую партию, одна из женщин перерезала горло насильнику, и началось. В итоге из вагона вышли только женщины. Не все, разумеется.

Приносят ужин. Рис, на этот раз даже без сала.

– Приятного аппетита, – желаю я новому 45-му, но он не обращает внимания.

– В другом вагоне толпа китайцев изрезала негра – выглядело его тело дико, я даже не буду описывать. – 45-й на секунду замолкает. – Кстати, никогда не видел живых негров. А ещё в одном вагоне восемнадцатилетний парень умер из-за открытой черепно-мозговой травмы.

– Это мой вагон, – говорю я, пережёвывая недоваренный рис.

– В этом же вагоне у пятидесятидвухлетнего мужчины был инсульт, он умер. И из поезда вышли 218 человек из 230. Но метки получили 214. Трое были застрелены при попытке к бегству. Один умер во время эпилептического припадка.

– 46 должен был стать его номером, – вспоминаю я.

– И таким образом, – говорит 45-й: – метки получили 214 человек из 230. Понял да.

Я закуриваю.

День 14-й

Мой день начинается в камере. Точного времени я не знаю, местонахождения тоже. На завтрак съедаю тарелку риса.

…а пищею его были акриды и дикий мёд (Св. Евангелие от Матфея 3:4). Акриды – это вроде бы саранча? Значит, у меня всё ещё не так уж и плохо.

 С самого утра включается вентиляционное радио 45-FM.

– Знаешь, что? – говорит 45-й.

– Что? – как будто мой ответ имеет значение.

– В 1971 году был проведён Стэндфордский эксперимент с искусственной тюрьмой. Филипп Зимбардо решил изучить поведение людей в условиях тюрьмы. Двадцать четыре добровольца, не имевших ранее опыт прибывания в заключение, разделили на заключённых и надзирателей. Зэки абсолютно вжились в свои роли, начали ощущать себя, как в настоящей тюрьме, они даже по именам друг друга не называли, про свои принципы, вообще говорить не буду, а вот в каждом третьем охраннике обнаружились садистские наклонности. Эксперимент планировался на две недели, но уже через шесть дней он был остановлен из-за возникших опасных ситуаций. Всего шесть дней продлился эксперимент в Стэнфорде, а у нас тут бесконечно долгая реальность. Рано или поздно мы все сойдём с ума: охранники, заключённые. Хочу сказать, что твой сосед не первый суицидник в этих стенах и не последний. Хотя, это даже ненастоящая тюрьма, так, детский санаторий для убийц.

– Откуда, ты это знаешь? – спрашиваю я.

– Пойми, любой охранник, в отсутствие босса приравнивается к богу, он может делать с заключённым всё. Пёс с ней, с женевской конвенцией. Официально этого места не существует. Представь, что ты можешь сделать что угодно и никто об этом не узнает. Что ты сделаешь? Наверное, всё. С заключёнными можно делать всё, что когда-то было лишь в твоей голове.

Я уже занимаюсь своими делами – рисовый баскетбол.

45-й перечисляет:

– Первым стал 213-й – повесился на пятый день. Второй была девушка, жалею об этой смерти больше всего, она расплавила сигаретный фильтр, заточила его и вскрыла вены – ничего она не понимала. Третий твой сосед.

Голос нового 45-го бурого цвета. Порой он становится коричнево-красным, в эти моменты 45-й строит кирпичную стену, кладя кирпич за кирпичом всё выше и выше, игнорирую любые вопросы извне и оставляя их за этой стеной. Но обычно его голос бурый, прущий вперёд и давящий своей массой словно медведь.

– Через неделю было пять убитых при попытке к бегству, – продолжает 45-й.

– И как это возможно? – спрашиваю я. – Нас даже не выпускают?

– 67-й убит при попытке к бегству, не знаю причину смерти, то ли тяжёлые побои, то ли он задохнулся головкой члена, найденной после вскрытия. В этот же день один из охранников скончался от потери крови. 75-й, 18-я и 40-й также убиты, но уже при менее интересных обстоятельствах.

– Откуда ты всё знаешь? – бросаю я вопрос в стену.

– Это не первый эксперимент, а я здесь давно.

День 17-й

Как же тесно в камере. Угол. Пять шагов. Угол. Четыре шага. Угол. Пять шагов.

45-й спит, только так он замолкает.

Я скучаю по старому 45-му, по Михаилу Андреевичу, порой виню себя в его смерти. Почему я с ним не поговорил? Время подумать предостаточно настолько, что даже самая трезвая мысль обрастает безумием.

Новый 45-й – я конкретно устаю от этого общения. Какая бочка громче шумит: полная или пустая? Бочка 45-го пустеет с каждым днём, а его монологи вёдрами черпают воду, но приходится слушать, потому что он здесь и здесь я.

Бесконечные рассказы лишь изредка переходят в односторонний диалог. Он выматывает уже который день. 45-й кладёт на мои мысли, с его точки зрения – он всегда прав, даже если чего-то не понимает, а не понимает он многого. Его правильная и словно заученная речь превращается в пустой трёп.

Он утверждает, что эволюции не существует, это вынуждает меня на долгий спор – безрезультатно. Следом он утверждает, что Голландия столица Амстердама, но так и не называет столицу Нидерландов.

– 46-й, ты знал, что Байкал самое глубокое озеро на планете, а его размеры сопоставимы с Нидерландами. Прикинь, целая страна в одном озере. По объёму воды Байкал занимает первое место среди пресных озёр. Мне пирожок передали в газете. А ещё его называют морем. Понял да.

Незаметно для меня рассказ о Байкале переходит в историю о Сане Решетникове, который утопился в колодце, том самом Сане Решетникове, с которым 45-й двигался десять лет назад.

Зачем мне это, 45-й?

День 19-й

Ненавижу рис. Непроваренный и хрустящий на зубах. Переваренный клейстер. Горелый с угольным вкусом и запахом. Пресный, как вата. Холодный. С камнями. Ненавижу рис, потому что он рис.

Глава VI

День 22-й

Очередное утро или вечер, говоря другими словами, я всё ещё в вечно серой камере.

Что-то холодное касается моей руки, что-то мокрое. Я вскакиваю с матраца и оказываюсь в огромной луже. Унитаз протекает, струится как фантан на второе августа – вода довольно быстро заполняет пространство камеры.

Я делюсь ситуацией с 45-м и получаю пару бездельных советов: первое, я могу орать, жаловаться, танцевать, вешаться – никто не обратит внимания, второе, я должен ждать, когда принесут разнос с едой.

По камере плывёт библейский ковчег, последнее святое в этом месте идёт по пизде. Книга испорчена. До того как полностью намокает матрац, я сворачиваю его трубочкой и переношу ближе к двери. Воды по щиколотку. В это время 45-й рассказывает, что все, кто находится здесь, прошли жесточайший отбор: психологический, медицинский, плюс отсутствие родственников и только первая судимость.

***

Лёжа на свёрнутом матраце, я нашлёпываю по мокрому полу ритм We Will Rock You и спорю с 45-м о жесточайшем отборе.

Психологическая уравновешенность – сразу нет. Медицинский осмотр – эпилепсия, инсульт, полагаю дальше больше. Первая судимость – тоже не очень верится, но даже если так, можно сделать вывод, что понятий будет меньше, беспредела больше. Неимение близких родственников – верю, в этой фразе акцент ставится, что на нас всем плевать. Хотя я не помню, чтобы меня проверяли, за исключением анкеты на одну страницу.

Вода полностью затопила матрац, поэтому стою по колено в личном бассейне. Неплохая герметичность, хочу заметить. Дверь хоть и просачивает, но довольно медленно. 45-й убеждает меня, что это экспериментальная тюрьма и первые 30 дней предназначены сломать волю, затем следующий этап – совершенно другой, но какой он не знает.

***

Я по пояс в воде.

Интересно, что если дверь не откроют, забавно будет умереть от такой нелепицы. Но логика и стеклянное окно не дают даже намёка на панику.

– Как водичка? – кричит 45-й.

– Холодновато.

– Радуйся, что у тебя в камере нет радиатора, – начинает 45-й. – Или ещё какой-нибудь трубы с горячей водой, всё-таки утонуть поприятней будет, чем свариться заживо. Был у меня случай, точнее, у соседей пенсионеров. Ночью, когда они спали, прорвало радиатор…

Я перебиваю и говорю, что не хочу слушать.

Открывается дверь. Вода сбивает меня с ног. Я поднимаю голову на охранников. Последнее что помню – приклад автомата.

День 23-й

Чувствую под спиной сухой матрац, засохшую кровь на лице, слышу шум, крутящийся, как виниловый диск в ушных раковинах.

Тошнота пробуждает влёт.

Камера по-прежнему противно-серая, но не моя.

***

Я без книги, поэтому лежу и размышляю, каков будет следующий шаг эксперимента. Как вдруг до меня доходит еле слышный женский голос.

Я прислушиваюсь.

– Эй, эй, там есть кто-нибудь? – говорит необъяснимо приятный женский голос.

– Привет, – отвечаю я в уже знакомую систему связи – вентиляцию.

– Ух ты, мужчина! – удивляется голос. – Новенький?

– Нет.

– Вы не знаете, что случилось с моей соседкой?

В голове проносятся все рассказы 45-го за полторы недели, и хоть я не математик, но с уверенностью в 90% могу утверждать, что она мертва – скажу, что не знаю.

– Нет. Не знаю, – говорю я.

– А вы немногословны.

– Возможно.

– Как вы попали сюда?

Я рассказываю, что произошло со мной несколько часов назад. Она усмехается и говорит:

– Прям, картина Княжна Тараканова. Но я спрашивала, как вы, грубо говоря, докатились до такой жизни? Что вы сделали?

– Я расскажу, если ты ответишь на самый глупый вопрос за всю твою жизнь.

– Отлично, мы уже на ты, официальный стиль речи в разговоре снят. Задавай. Кстати, мой номер 21.

– Представь, что ты ромб, – говорю я с полной серьёзностью. – За кого бы ты вышла замуж: за круг квадрат или треугольник?

Из вентиляции я слышу смех.

– Хороший вопрос. Не думала, что меня сможет что-то удивить, – на мгновение она замолкает, – но сначала ты.

Не совсем равносильные вопросы, но почему нет?

Глава VII

Звонок от Сестрёнка.

– Да, Ева, – беру я трубку и слышу:

– Это пиздец!

– Что случилось?

– Не по телефону, быстрей домой!

Я выбежал из отеля.

***

Мотор автомобиля рычал спокойно – я же на нерве.

Светофор – чёрт с ним. Ещё один – и его туда же. Мысли неслись терабайтным потоком.

Вероятно, она встретила наших старых знакомый, а у нас нет добрых старых знакомых, когда-то мы со всеми расстались врагами.

Словно обезумевшие фанаты просвистели шины на повороте.

Быть может, что-то с Билли Бобом, хотя, это вполне телефонный разговор.

Встречная. Встречная. Тротуар, блин!

Возможно, у неё на руках полкилограмма кокаина и его срочно нужно вынюхать – весь. Я бы даже не удивился.

Перед домом я врезался в мусорный бак.

Если она с кокаином – убью её.

***

Я открыл дверь. Ева встретила меня на пороге. Мы молча осмотрели друг друга: мой нос окружала мозаика засохшей крови, белая футболка в красных пятнах, к спортивным штанам и кедам претензий нет; у Евы разбита губа, вечно неоправданно милое личико, ярко-красные взъерошенные волосы, чёрная футболка, джинсы и белые Аирмаксы – вот никогда не разувается.

– Что случилось? – спросил я.

Она отвела меня в спальню.

– Прыгал тут, как косуля от гепарда.

На кровати лежал избитый мужчина.

– Ты его так?

– Хотел изнасиловать меня.

Прикованный наручниками к кровати мужчина смотрел на нас безжизненными рыбьими глазами, его щёки стянул чёрный ремень, а специальное отверстие, приготовило рот к глубокому минету.

– Ещё и игрушки с собой взял, урод, – я схватил вазу холостяка, цветы упали на пол, бонг разбился о его голову, мелкие осколки вонзились в лицо, заострённое горлышко рассекло ухо.

– Мне ремешок понравился, – сказала Ева. – Натуральная кожа, недавно купила.

***

Свет обострил кухонные углы. Хлопнула дверь холодильника. Кубики льда звонко ударились о стекло и постепенно утонули в виски. Я протянул один из бокалов Еве. Она сидела на полу и обнимала Билли Боба.

– Ну, что будем делать с этим чудом? А, братишка?

– Не знаю. Есть сигарета?

– Ты же бросил.

***

Постепенно дым окутал помещение кухни.

Лёд в бокалах потрескался и округлился, намереваясь походить на медуз.

– Всё потому, что у тебя нет сигарет, – как бы оправдывалась Ева. – Я покормила Билли и пошла в магазин. А когда вернулась и только открыла дверь, этот сукин сын, – дальше в рассказе кроме мата появлялись лишь предлоги, – короче говоря, избивала его битый час, но он не сказал ни слова, – закончила Ева.

Виски ударило в голову, и я точно знал, что делать.

– В чулане есть верёвка, – сказал я. – Найди что-нибудь, чем можно прижечь раны, и хватит поить Билли Боба.

***

Кляп и наручники по-прежнему сдерживали пленника, на все вопросы он молчал и смеялся тупым рыбьим взглядом. Нам во что бы то ни стало нужно было узнать, кто эта залётная птичка. Поэтому я заволок его в ванную комнату, пару раз врезал по ходу действия и снял с него брюки.

– Я всё нашла, – Ева осмотрела нас. – Что ты делаешь?

– Хочу секса, – ответил я и стянул его трусы.

Ева бросила инструменты и оставила нас, чтобы налить ещё виски. На полу стоял пустой бокал, вокруг которого прыгал пьяный кролик. Три кубика льда, два пальца виски – это для нее. Два кубика льда, два пальца виски – это для меня. Три пальца виски – это для Билли Боба.

***

Ева протянула мне бокал и встала позади. Я перед пленником. Он болтался над ванной, подвязанный за ноги.

Я сделал глоток. Щелчок зажигалки – Ева подкурила. Я достал из шкафчика опасную бритву.

– Вот как мы поступим. Если ты не заговоришь – я отрежу тебе яйца. Будет больно, но ты не вырубишься, ведь не зря я подвесил тебя вниз головой. Ты будешь чувствовать всё, но это не самое страшное. Если ты всё-таки не сдохнешь от потери крови, а ты не сдохнешь, поскольку я прижгу то, что останется от твоей мошонки.

– Также есть вероятность заражения, – добавляет Ева. – Но подбривать тебя и тратить алкоголь слишком много чести, так что запасись антибиотиками.

Я подношу холодное лезвие к яйцам и продолжаю:

– А самое страшное будет потом, через какое-то время из-за нехватки тестостерона организм начнёт вырабатывать эстрогены: у тебя вырастет сучье вымя, а на бёдрах отложится жир. Ты больше не будешь мужиком. Ты не будешь бабой. Ты будешь хреном с титьками.

Пленник задёргался, я снял кляп. Слюни, сопли и слезы стекали по его лицу. В этот момент в квартире раздался звон, моя рука дёрнулась и лезвие прошло по ноге, капельки крови упали в ванну.

Дверной звонок. Кому я, блин, сейчас нужен?

Пленник орал, что уж греха таить, как резаный. Пока я пытался застегнуть кляп, Ева убежала к двери.

– Там эта сука! – выкрикнула она.

Не может быть. Не может, мать его, быть. Только одного человека она называла с такой конкретикой.

Я обошёл сестру, посмотрел в глазок, и паника охватила меня.

– Откуда эта сука знает твой адрес?

– Я дал.

Я застыл и не знал, что делать. Пятнисто-красно-белая футболка, в руке окровавленная опасная бритва, а за дверью моя жена.

– Я знаю, что ты там? – крикнула она.

– Что ей нужно? – шепнула Ева.

Я мотнул головой. Моя жена просила, чтобы я просто поговорил с ней.

– Спровадь её! – прошипела Ева.

Очередной звонок. Ева ушла в ванную комнату. Я убрал бритву в карман, стянул с себя футболку. Распахнулась дверь.

Она зашла без единого слова и направилась вперёд. И в этот миг в ванной что-то упало, что-то большое, кто-то. Ева тут же выдала своё присутствие обилием ненормативной лексики.

Я отвёл незваную гостью к выходу, а сам рванул к Еве.

Верёвка, на которой висел пленник, порвалась. В собственных слюнях и крови, избитый и изрезанный, с кляпом из секс-шопа, связанный по рукам и ногам лежал мужчина без штанов и со сломанной шеей – он был мёртв. Бледная как смерть Ева выглядела чуть живее.

Мы даже калечить его не собирались, это был блеф чистой воды, но это уже неважно.

В моей ванне лежало мёртвое тело, я с сестрой стояли перед ним, а на нас смотрела моя чёртова жена.

***

Синий белый кролик в очередной раз пробежал мимо меня.

Мы стояли в гостиной и молча смотрели друг на друга.

Мою жену трясло, как обезумевший вибратор.

Ева не отрывалась от бутылки.

Я крутил в руке телефон и вдыхал дым очередной сигареты.

Билли Боб второй раз подряд врезался в Еву и убежал. Она не выдержала.

– Итак, что мы имеем: мёртвое тело, живого свидетеля и пьяного кролика. Ничего не упустила?

– Да нет, – выпущенное дымовое кольцо разбилось о потолок.

Ева гнала дальше:

– И, главное, непонятно что это был за мужик, и что этой курице здесь нужно.

– Я никому не скажу… – промямлила моя жена.

Красноволосая пьяная баба тут же её прервала:

– Да проститутки искренней улыбаются, чем ты говоришь.

– Ев, налей ей выпить, – попросил я.

– Я вам не прислуга, пусть сама наливает.

Мы слышим стучащую о бокал бутылку.

Ева впилась в меня взглядом.

– Я её сейчас ударю, – сказала она.

– Мне кажется, вам лучше обратиться в полицию.

– Я её точно ударю.

Успокойся! – крикнул я.

– О! А давай грохнем её, одним больше, одним меньше. Пару лет назад чуть половину города не убили и ничего!