Демон нашего времени

***

Я просыпаюсь, снаружи темно, внутри соответственно тоже. Воняет потом. Почти все спят.

Кто-то недалеко от меня тихонько бубнит молитву, странно встретить здесь набожного человека, однако, как знать, может, и не странно.

Спина ужасно болит, мышцы ног, рук и шеи не слушаются.

Самочувствие – словно меня всю ночь избивали. Силы и энергию забрала жара, короткий сон не вернул ни того ни другого, а лишь немного помутил рассудок.

Я направляюсь вглубь вагона к фляге с водой, аккуратно пробираюсь через спящие тела, иду по чьим-то ногам, слышу в свой адрес отборную матершину и наконец-то получаю возможность освежить горло. Как бы глупо это ни звучало в моей голове, но жить стало легче.

Я возвращаюсь на своё условное место и пытаюсь заснуть.

Пустой желудок громко бурлит, переваривая только что выпитую воду.

День 2-й

Я открываю глаза.

Прямые солнечные лучи разрезают вагон через его щели. Внутри начинается беспонтовая суета. Поезд стоит.

Несмотря на раннее утро, температура набирает обороты.

Я абсолютно мокрый, как и все здесь. Капельки пота стекают со лба и стремятся попасть в глаза – брови уже не спасают.

Чей-то резкий кислый запах пота практически выворачивает наизнанку.

Возле туалета наклёвывается драка. Крик, глухой удар. На стене остаётся яркое пятно крови, рядом лежит молодой парнишка. Скорей всего мёртвый.

***

Проходит битый час: поезд стоит, мы сидим, пот льётся, воды во фляге нет, атмосфера накаляется.

Кто-то падает в обморок, но никому нет до этого дела.

Ещё немного и весь попкорн сгорит в этой чертовой микроволновке. Взрыв, второй и, наконец, двери открываются. Кажется, нас просят прогуляться по всем кругам ада.

***

Глаза постепенно привыкают к свету. Я не понимаю ровным счётом ничего. Заключённые строятся перед вагонами – все те, кто ещё жив.

Перед нами выходит усатый мужик и, подражая манере речи Иосифа Сталина, проводит краткий инструктаж:

– Первое, вы все говно. Второе, я не хочу копаться в говне.

Заключённых около двухсот человек – все в шеренге по двое. Повсюду крутятся люди в серой форме с автоматами наперевес. Пока я рассматриваю их, пропускаю несколько пунктов инструктажа, но вроде бы ничего важного.

– И самое главное, – говорит усатый. – Четвёртое, вы никто и ничто.

Слова внушают чудные перспективы, а нас грузят в специально оборудованные Уралы, ну как специально оборудованные – со скамейками, кому хватит.

И снова дорога.

***

Как сперма от губ актрисы на кастинге тянутся эти часы, через какое-то время колона встаёт, и нас опять строят.

Место напоминает больницу или даже психиатрическую лечебницу, огороженную четырёх метровой бетонной стеной с колючей проволокой и вышками по периметру.

Усатый мужик начинает всю ту же речь.

Будь это обшарпанное здание отелем, он бы назывался Приютом сломленных.

Манерный монолог Иосифа Сталина прекращается, он смотрит на двух заключённых, которые бегут из строя.

Надзиратели в серой форме переглядываются между собой и смотрят на усача.

Бегущие уже в пятидесяти метрах от нас, за нашими спинами. Народ в строю подбадривает их и улюлюкает.

Пот полностью обволакивает моё тело. Солнце прижимает к земле. Усатый мужик говорит:

– Валите.

Несколько автоматных очередей оглушают меня и всех нас.

Мужик с усами продолжает:

– Смотрите на меня.

Мы слышим крики одного из беглецов. Несколько охранников забегают за наши спины.

Усач говорит. Все смотрят на него. Я не слышу ни единого слова. Крики переходят в мольбу.

Страх сковывает и опустошает тело. Я смотрю на усы, не потому что должен – не хочу поворачиваться назад, не могу себя заставить.

Ну и где же, чёрт возьми, я оказался?

– Делайте, что я говорю, и вы проживёте немного дольше, чем они, – не выдавая ни единой эмоции, заканчивает усатый.

Крик. Одиночный выстрел. Тишина.

***

Нас заводят в здание.

Только внутри я замечаю, что среди заключённых есть женщины. Их выводят вперёд: десять женщин. Выглядят они плохо, дело не в отсутствии косметики, и не в долгой дороге, и жара в сорок градусов здесь ни при чём. Кровоизлияния и припухлости после ударов, синяки, рассечения – почти у каждой.

Моё внимание привлекает кровавая брюнетка. Пряди волос склеены засохшей кровью. Руки, шея, грудь – всё в красных потёках. Когда-то белая майка сейчас цвета кармин. Не думаю, что это её кровь, но меня цепляет спокойная отчуждённость, как будто для неё этого мира не существует или она живёт в своём. Раскачивается взад-вперёд, иногда хлопает в ладоши и, готов поспорить, что-то напевает. Я не слышу.

Женщин уводят.

Мужчины остаются на месте под прицелом десятка стволов.

Из-за двери, куда увели женщин, доносятся крики, приглушённые и прерывающиеся, и тем не менее крики.

Мы по-прежнему стоим на месте.

Задверные визги, вопли и мат не умолкают. А к нам выходят парикмахеры – всё те же надзиратели в серой форме, но с машинками для стрижки волос вместо автоматов.

Десять машинок начинают рычать и нас в порядке очереди вызывают из строя.

С парикмахерской нет ничего общего – нас не садят на стул, не спрашивают как стричь, здесь нет зеркал. Я, как и все, подхожу к надзирателю с машинкой, наклоняюсь, он хватает голову и состригают волосы. Под ноль. Больно, но не так чтобы сильно. Лезвия впиваются в ухо.

Я снова в строю. Пол из деревянной брусчатки частично прогнил. Я наблюдаю: у охраны пять автоматов АК-У, два пистолета Макарова и одна винтовка Драгунова – вероятно, с винтовками стоят на вышках по периметрам стены.

Гудит девять машинок – одна сломалась.

Я еле стою на ногах, организм практически обезвожен, ужасно хочется спать, есть и пить. Чувствую себя сушёной корюшкой, которой скоро оторвут башку.

Воды.

У кого-то находят вшей: то ли головных, то ли нательных, или лобковых – скорей всего головных.

Всем, кто подстрижен, приказывают раздеться.

Набирается сотня голых мужиков.

Один из надзирателей приносит мешок. Надев перчатки, другой сероформенный открывает его. Внутри порошок. Они проходят мимо строя и забрасывают нас этим дерьмом: голова, лицо, спина, мошонка, глаза – обязательно.

Скорей всего, это порошок от вшей, вероятно, годов 90-х. Сказать, что это эффективное средство не сказать ничего.

Глаза слезятся. На губах привкус, даже не знаю, хлора.

Тех, кто продезинфицирован, ведут в дверь, за которой полчаса назад слышались женские крики.

Я выжидаю свою очередь, встаю у стены, и меня поливают из шланга. Вода ледяная. Поэтому и кричали женщины. А эти в серой форме, наши охранники от свободы смеются. Уже их ненавижу.

Мощная струя бьёт по телу. Я чуть не валюсь с ног. Смываю с себя порошок и открываю рот, чтобы попить, вода отдаёт какими-то пестицидами – но мне плевать.

Дальше заключённым вручают непонятного цвета серо-голубое бельё, до ужаса неудобные синие шанхайки, и мы, одетые, идём в следующий круг ада.

***

Женщины уже в помещении. Вдоль стены висят зеркала, рядом стоят стулья и небольшие столики, а мы снова в строю.

– Только не балетная школа, – говорю я.

Народ вблизи пробивает на смех.

– Заткнулись! – кричит надзиратель, и все замолкают.

Нас вызывают по несколько человек с начала строя.

Лысина пред моими глазами вздрагивает. Мужчина падает. Я рефлекторно подхватываю его и аккуратно опускаю на пол.

Похоже, эпилептический приступ. Я наклоняюсь перед ним, придерживаю голову и зажимаю её между своих колен, пытаюсь зафиксировать его руки.

Один из охранников хватает меня за шиворот.

– Ты следующий.

– А он?

– Хочешь лежать вместе с ним?

Я неловко выхожу из строя.

Стоящие рядом спрашивают, что делать.

Идя к столику, я громко говорю:

– Зафиксируйте голову, немного приподнимите, следите за его ртом, он может прикусить себе язык или захлебнуться слюнями, в этом случае слегка поверните голову, возьмите кусок одежды…

Приклад автомата вонзается промеж лопаток.

Я падаю.

Слышу голос охранника:

– Заткнись.

Слышу заключённых:

– Его рот зажат, что делать?

Я вспоминаю предсмертные крики двух обречённых. Быстро нам внушили: кто здесь никто.

– А что вы можете сделать? Молитесь, – думаю я, поднимаясь с пола.

***

Лысый и почти слепой из-за порошка против клещей и слизистой оболочки глаз, я сажусь за очередное испытание – нанесение личного номера.

Что это значит? Если представить тату салон – с ним нет ничего общего. Я не выбираю татуировку, здесь нет эскизов, личный номер бьют исключительно на шею – мой 46.

А ведь это номер того эпилептика – противное слово. Куда же, чёрт побери, я попал?

Номер наносится на левую сторону шеи. Одной и той же иглой каждому заключённому – я молюсь, надеюсь, просто надеюсь, ибо в бога я не верю, чтобы ни у кого из предыдущих заключённых не было сифилиса, гепатита, СПИДа или чего-нибудь ещё. Антисанитария и неумелость здешних мастеров сделали бы даже клеймение раскалённым железом более гуманным способом.

Игла глубоко проникает под кожу.

Слева от меня сидит татуированный цыган, на его шее нет места для личного номера. Охранники, недолго думая, пытаются набить цифры на его лбу, но цыган сопротивляется.

Справа от меня сидит молодой парнишка – он плачет.

Кровь стекает по моей шее.

За спиной стоит мужчина лет сорока и рассказывает, что в его время татуировки ещё что-то значили, сейчас же молодёжь сама не понимает, что царапает на своём теле. В зеркало я вижу, что на его плече факел обвит колючей проволокой – уже выцветшая наколка.

Слева от меня на полу лежит цыган, он без сознания, надзиратель набивает личный номер на его лбу.

Число 46 навеки запечатлено на моей шее.

– Теперь это твоё имя, – сообщает один из охранников и отправляет меня за другими уже готовыми заключёнными.

За следующей дверью седой мужчина с шикарной бородой и аккуратной стрижкой высказывает претензии нашему усатому надзирателю:

– Вы даже не представляете, какого чёрта натворили. Я жду письменного объяснения!

– Да, босс, – непривычно для Сталинской манеры, отвечает усач.

Заметив нас, они замолкают.

Глаза усатого выражают откровенную неприязнь, бородатого необычайную уверенность.

Толчок в спину заводит меня в узкий коридор, затем я поднимаюсь по лестнице и снова коридор.

Меня останавливают перед железной дверью, просят встать лицом к стене – просят это, мягко говоря.

Дверь открывается.

Матрац, раковина, унитаз, окно за железной решёткой и четыре стены – ничего больше.

– Номер люкс, – говорю я. – А номера с видом на море ещё остались? – На что получаю удар в затылок и слышу, как за мной закрывается дверь.

– Должно быть, вы не получили мой райдер? – кричу я.

И что же, мать его, всё это было? Непонятно. Но впереди будет жопа, я уверен.

Пожалуй, вздремну, если получится.

Глава III

День 2-й

От окна до двери – пять шагов.

От левой стены до правой – четыре шага.

От правой стены до левой – четыре шага.

Если идти по диагонали, можно сделать шесть с половиной шагов.

Если идти по диагонали из другого угла, можно сделать шесть шагов и упереться в унитаз.

Если устанешь измерять камеру, можно лечь на матрац. Он покрыт пятнами разного происхождения, поэтому я решаю пройти тест Роршаха. Кляксы далеки от симметрии, но делать особо нечего.

Я разглядываю первое пятно: круглое с большим зазором у края, кто-то пил крепкий чай, оно похоже на Пак-Мэна или на значок Internet Explorer. Я вижу лицо, которое открыло свой рот настолько, что разорвало себя. Ну что же идём дальше.

Второе пятно: коричневое, небольшое, тёмное, выглядит как пятно. Хотя, если присмотреться – это рыба-ёж, или как их там, раздутая как мяч, укутанная шипами и пропитанная тетродотоксином. Я бы сейчас не отказался от этого японского деликатеса, перспектива парализации мышц и остановка дыхания, конечно, пугает. Но кушать хочется. Всё, довольно о еде.

Фугу, блин, вспомнил.

Третье пятно: непонятного цвета, напоминает падающего человека или даже младенца, или он уже упал. Чёртовы пятна!

Следующее: пятно крови или размазанный по матрацу человечек без ног. Что за пятна такие?!

Это занятие уже злит. Я переворачиваю матрац и перетаскиваю его в другой угол, зачем-то. Если двигать матрац, из распоротого шва начинает валиться вата, если заметить дефект сразу, то этого можно избежать, если нет, то в ближайший час можно пинать вату по камере, чем я и занимаюсь.

***

С теменью явился и холод. Всё чёрное и еле различимое – особенно мысли. Чувствую себя котом Шрёдингера.

Надо мной предстаёт яркий прямоугольник. Его свет растягивается по камере, углы стен становятся более ясными. Я подхожу к прямоугольнику, он разделен на мелкие – это дурацкое окно с решёткой и фонарь на периметре, и, похоже, пока кот больше жив, чем мёртв.

Лязг металла заставляет меня вздрогнуть. В двери открывается небольшое окошечко, камера светлеет на один тон, появляется поднос. Металлический звон – и пространство камеры переходит во власть фонарного света.

Я беру поднос и усаживаюсь на своё ложе. Кружка, ложка, кусок хлеба, тарелка и тарелка.

В кружке крепкий, сладкий, холодный чай. В первой тарелке рис. Во второй тарелке что-то непонятно жирное, методом проб я выясняю – это сало, варёное сало в собственном соку, волосы на зубах дают понять, что это не опалённое сало, покрытое щетиной. Пофиг – съем.

Я заканчиваю трапезу, сон отправляет в нокдаун, хочется там и остаться. Фонарь за окном режет глаза, поэтому я перетаскиваю матрац и попутно радуюсь, что будет чем заняться завтра – ватным футболом.

День 3-й

Я сворачиваюсь чёртовым клубочком, колени колотятся друг о дружку. Солнце светит, но всё ещё холодно.

Пробуждает противный металлический звук, не менее мерзкий мужской голос требует поднос. Я просовываю его в маленькое дверное окно.

– Что это за место? – в ответ слышу, как что-то наливается в кружку.

– Из камеры хоть выпускают? – что-то, слипшееся, плюхается в тарелку.

– А книжку можно попросить? – что-то маленькое падает в другую тарелку.

– Ох, спасибо, так приятно наконец-то поговорить с кем-нибудь, – поднос подаётся вперёд и окно закрывается.

Что ж производим ревизию: кусок жареной рыбы, рис, кофе, хлеб, спичечный коробок и сигарета.

Рис как рис только с камнями.

Хлеб как хлеб – без претензий.

Бодрящий кофе напоминает разбавленную в воде землю – ничего такой, пить можно.

От рыбы несёт тухлятиной – в общем, ничего такая, если дышать ртом, есть можно.

Сигарета без маркировки – доверия не внушает.

Коробок спичек – обычный.

Через пару минут, стоя перед унитазом, я осознаю свою ошибку – рыбу жрать нельзя.

Закончив завтрак с заявочкой на анорексию, я принимаюсь за работу.

От левой стены до правой – четыре шага.

От правой стены до левой – по-прежнему четыре шага.

От стены с окном до стены с дверью – пять шагов.

Все стены на месте, чёрт бы их побрал, но я решаю проверить ещё раз.

***

После ватного футбола вся вата находится в одном углу и наступает время для ватного баскетбола. Я усаживаюсь рядом с белой кучей и отрываю маленький кусочек. В моих руках он приобретает идеально круглую форму, ну на глаз.

Шарики летят, куча уменьшается, а я ставлю новый и единственный рекорд: пятнадцать попаданий в унитаз подряд. Посмотрим, смогу ли я побить его завтра.

Обед: сало, рис, хлеб, чай, сигарета – жрать можно. Жру.

***

Как только садится солнце – температура резко падает. На окне лежат две сигареты и коробок спичек, различаю я их смутно и с каждой минутой всё хуже. За окном фонарь, четырёх метровое ограждение и лес. Свет с улицы пробивается в камеру, похоже, скоро ужин.

Я прав.

Бигус. Варёная капуста. Сейчас расскажу, как это блюдо сделать еще хуже: добавить крупы, к примеру, перловки, кость обязательно без мяса и запить компотом со вкусом воды. Ямми!

Глава IV

Что стало начальным пунктом? Когда всё пошло наперекосяк? И хоть убейте, на ум приходит дата рождения. Но чтобы как-то оправдать своё существование, я решаю, что моя жизнь начала делиться на до и после с ювелирного магазина или с неё.

***

Всё случилось так давно, что я и не помню невероятно холодный и долгий январь, скучную ночь, окутанную самокопанием, -желением, -сожжением, -разрушением и всем остальным, преследующим меня до звонка в 00:23.

В съёмной квартире с советскими обоями, как всегда, пахло унынием и протухшей банановой кожурой. Я щёлкнул по закладке в браузере, которая постоянно появлялась в эксперсс-понели. Палец раздавил мошку и размазал тельце по экрану монитора.

Волосы девушки развевались на ветру, а невероятно большие глаза смотрели на меня в чёрно-белых тонах, на улыбку губы не намекали. Красивая фотография, красивая она, и в то же время это огорчало до глубины души и трогало до последнего головного нейрона. Я чувствовал себя сжатым в руке бананом, чьё мерзкое Я сочилось меж пальцев.

Мы все так делаем – заходим на страничку бывших.

Бывший – ныне не состоящий в какой-нибудь должности, утративший прежнее положение, ранее существующий, сломавший хребет твоей морали, твоя боль и разочарование в мире, сидящий в голове, короче, любовь и слезы.

Мы все заходим на страничку бывших. Смотрим новые фотографии, статус, репосты, иногда лайки и, наверное, ищем надежду: на встречу, ответную боль или на собственное превосходство – сложно сказать. Но ещё сложнее признаться, что так оно и есть, тут проще ляпнуть: Каждый день в обеденный перерыв я дрочу в туалете на нарисованные маркером титьки – физиологией делится легче, чем этим вот говном.

Она в выцветшей джинсовой куртке, её русые волосы развеваются на ветру, а голубые глаза смотрят на меня – странно фотография ведь чёрно-белая.

Я не ожидал звонка – надеялся и не мог поверить. Это была она. Я смотрел на телефон, на фотографию и боялся проснуться, спугнуть маленькую надежду, будто мог разрушить все, словно неловким взмахом руки затушить свечу, к которой летел мотылёк.

– Да, – произнёс я.

– А оле тэ.

– Что?

– Да бят а посты а низа!

– Пьяна, чертовски пьяна, а ведь это ещё один человеческий фетиш – звонить по пьяне, – подумал я и спросил:

– Ты в порядке?

– Бят уха йа нису.

Связь оборвалась. Я смотрел на экран телефона, похоже, я опять упал во сне и вернулся в реальность. Телефон завибрировал, я открыл сообщение – фотография.

Голубой заплаканный глаз, ярко-розовые щёки, изрезанные струйками потёкшей туши, растрёпанные русые волосы и огромная синяя труба.

Я поставил чайник.

***

Хотите помириться с любимым человеком?

Прочтите пошаговую инструкцию.

Пусть первый человек приедет ко второму.

Пусть первый человек в смятении ли, в беспамятстве или волнении лизнёт синие качели.

Внимание! Его/её язык обязательно прилипнет (поскольку зима).

Примечание. Второй никогда не должен спрашивать первого, зачем он/она это сделал(а).

Второй человек должен как можно быстрее освободить примёрзший язык первого.

Второй должен отвести первого домой и налить какой-нибудь горячий напиток (в моём случае был растворимый кофе Nescafe – одна большая ложка, без сахара, в чашке со сломанной ручкой).

Второй должен долго смотреть на первого, улыбнуться и попросить произнести – престидижитатор.

Внимание! Вероятней всего, всё что сможет сказать первый: прехстидезелатол. И после этого первый добавит: плидулак – и заплачет.

Второй не должен плакать или смеяться – важно обнять первого и больше не отпускать.

Я обнял её. Поцеловал. И больше не собирался отпускать.

Примечание первое. Второй никогда не должен упоминать об этой истории.

Примечание второе. Второй никогда и нигде не должен упоминать об этой истории.

***

Лишь поэты и глупцы восхищаются бедностью, но поверьте, нет в ней ничего романтичного и высокого. Счастье и нищета – антонимы.

Белый свет повсюду, я как будто оказался в его источнике. Жёлтый блеск переливался оттенками белого и красного золота. Голова шла кругом.

Обручальные кольца не такие уж дорогие, тем более везде висели таблички со словом Скидка: Скидка 5%, Скидка 10%, Скидка 30%. Если бы я играл свадьбу по залёту, на девочке из ПТУ – этот вариант стал моим: пара безвкусных колечек со скидкой 30% – прекрасное начало долгого и счастливого брака.

Мне плохело от обилия золота.

Я решился сделать предложение. Мне нужно особенное кольцо. Классическое кольцо с бриллиантом. Обожаю классику – ничего лишнего. Люблю такие вещи, простые, но безумно завораживающие.

Бриллиант – пожалуй, самая важная часть кольца.

Я посмотрел на кольцо с бриллиантом в 0,5 карата – и сразу понял, что этого слишком мало.

1 карат – уже лучше.

И тут я влюбился с первого взгляда, превосходное кольцо.

Я не мог ни о чём думать, перед глазами камушек в 1,86 карата. В голове лишь она и это кольцо. Я мечтал, чтобы они встретились друг с другом. Я должен был сделать это.

Но.

Мне немного не хватало.

185 320 рублей, кажется.

При данном положении я мог оплатить половину.

Я копил, а толку. Мой розовый мир рушился в ювелирном.

Я вышел, размышляя сколько стоит каждый из моих органов по отдельности. Закурил. Ювелирные всегда вгоняли меня в депрессию, прямым текстом доказывая, что некоторых вещей я не заслуживаю.

Дым словно проходил мимо. Я погрузился в ручеёк самокопания, там на водопой остановились зебры, рядом плавали крокодилы.

– Я всю жизнь ела траву, – подумала зебра.

– Я жил здесь с самого рождения, – пролетела крокодилова мысль.

– А что я собственно такое, полосатый конь?

– А ведь я просыпаюсь раньше всех и часами жду, просто чтобы поесть?

– Это природа, так уж заведено, – подумали животные.

И тут в их примитивном сознании мелькнула мысль – что если это не та жизнь. Навернулись первые искренние за всю историю крокодиловы слезы.

Я же не против жизни зебры или крокодила, мне этого хватало, но появился человек, который лишь своим присутствием зародил идею о чём-то большем, нежели простое существование – и, это не отпускало.

Зебра и крокодил, кстати, углубились в самокопании, их природные рефлексы притупились, и обе зверушки сдохли.

А вообще, хороший психолог мне бы не помешал – но на какие шиши.

Молод я был и дурак.

Я набрал Еву и сказал, что согласен.

Глава V

День 4-й

Приходит еврей к раввину.

– Ребе, у меня проблема: сын ушёл в христианство, крестился. Что делать?

– Ну, я должен с Богом посоветоваться, приходи завтра.

Назавтра тот приходит, спрашивает, что сказал Бог. Раввин отвечает:

– Бог говорит, у него те же проблемы, – я рассказываю анекдот, за железной дверью на поднос падает еда.

Я прошу какую-нибудь книжку, на что получаю любимое варёное сало.

Мерзкая еда, если сравнивать… но сравнивать не с чем.

Каждая частичка кричит, что не хочет здесь находиться. Тело ломает, как если отлучить заядлого курильщика от никотина. Мерзкое ощущение, но разум пытается его облагородить – приплетает великую астральную кару за проступки. Синдром Христа и даже если такого нет – стоило бы придумать, однако же, этому синдрому противоречит простое желание счастья.

Я жру рисовый клейстер с камнями и подкуриваю первую безымянную сигарету.

***

Ночью меня будит плач. Кто-то противно ноет и жалуется на свою судьбу.

Я кричу:

– Заткнись, – и голос замолкает.

Двадцать секунд тишины и стартуют хлюпанье и нытье.

Я снова кричу – всё утихает.

– Кто это? – говорит неизвестный голос почти детский.

– Я, – и тут я окончательно просыпаюсь. – Со мной говорят? Наконец-то человеческая речь.