Измена. В тени его глаз

И тут Светлана Ивановна увидела их всех вместе. Маленькая семья. Девушка, невероятно похожая на Ольгу. Подросток, в котором угадывались черты погибшего отца Колосовых. И девочка… живое доказательство того, что связь между их семьями не прервалась, а была запечатлена в этом ребенке.

Они направились ко входу в торговый центр. Светлана Ивановна не стала выходить. Не подошла. Не представилась. Любой неверный шаг сейчас мог все разрушить. Она сидела в полумраке салона и смотрела, как они скрываются за стеклянными дверями. В ее груди бушевал ураган – шок, невероятная, щемящая радость и жгучее любопытство.

– Домой, Володя, – наконец произнесла она, и голос ее звучал устало, но торжествующе.

Обратная дорога была совершенно иной. Осеннее солнце, еще недавно казавшееся тусклым и холодным, вдруг заиграло яркими бликами. Для Светланы Ивановны мир в тот день засиял новыми красками. Она была уверена. Уверена, как никогда в жизни. Это была сестра Ольги. И эта девочка… эта прелестная девочка с лицом матери и глазами отца – его дочь. Ее внучка.

Вернувшись в свой пустынный, роскошный дом, она подошла к большому портрету Доната Вацловича.

– Ты видел? – тихо спросила она у строгого изображения мужа. – Ты видел? У нас есть внучка. Наш род не прервется. В ней – и наша кровь, и ее память.

Она не знала имен. Не знала их истории. Но она знала главное – нить, связывающая их семьи, не оборвалась. Она была запечатлена в этом ребенке.

Она подошла к окну, смотря на раскинувшийся сад. Теперь ее молитвы изменились. Они больше не были просьбами. Они были планом.

«Всевышний услышал, Донат, – подумала она. – Или так им и было суждено. Но теперь я все сделаю сама. Я верну ему его дочь. И он, наконец, поймет, что такое настоящая ответственность. Истинное наследие».

И впервые за долгие месяцы на ее лице, обычно бесстрастном и холодном, появилась не просто улыбка. Появилось выражение спокойной, непоколебимой победы.

Вернувшаяся в свой особняк, Светлана Ивановна ощущала себя сейсмографом, только что зафиксировавшим подземный толчок невероятной силы. Возбуждение и шок бушевали в ней, нарушая привычную ледяную уравновешенность. Она прошла в свою комнату, опустилась в кресло и взяла в руки телефон. Пальцы сами потянулись к номеру Яна. Ей нужно было услышать его голос, немедленно, сию секунду поделиться этим открытием, которое переворачивало все с ног на голову. Но в тот миг, когда палец уже был готов нажать на кнопку вызова, ее накрыла волна другой, темной и крамольной мысли. Она замерла, и телефон чуть не выскользнул из ее ослабевших пальцев. «А не огулял ли Ян тогда сестру Ольги?» Мысль была чудовищной, отвратительной, но… логичной. Циничный, развращенный повеса, каким он был тогда… Он мог. Легко мог. Он встречался с Ольгой, бывал в их доме, видел ее сестру, ту самую, что была за рулем. Она была моложе, возможно, наивнее… Что, если он, пользуясь своим положением, очаровал и ее? Соблазнил? А потом бросил, как бросал всех? И этот ребенок… этот ребенок с его глазами… мог быть результатом мимолетной связи, измены и подлости, о которой никто не узнал. Эта версия казалась Светлане Ивановне ужаснее, чем даже его холодный отказ от Ольги. Это было уже не просто легкомыслие, а нечто гнусное, низкое. Если это правда, то он не просто разрушил одну жизнь – он испоганил две. И его вина перед погибшей семьей возрастала стократ. Это было уже слишком. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накатил на нее, заставив на мгновение сомкнуться веки. «Неужели мой сын способен на такое?»

Она отбросила телефон, как раскаленный уголь. Нет, звонить сейчас было нельзя. В ее голосе он мгновенно уловил бы это смятение, этот ужас. Она не могла говорить с ним, пока не пришла в себя. Светлана Ивановна заставила себя дышать глубже. Она подошла к бару, налила в хрустальный стакан чистейшей воды и выпила ее медленными глотками, чувствуя, как холод разливается внутри, усмиряя панику. Она снова стала анализировать, отбросив эмоции. Нет. Слишком много совпадений. Девушка за рулем – почти вылитая Ольга, но видно, что это другой человек. Более твердый, собранный. В ее движениях, когда она вынимала ребенка из машины, была не нежность влюбленной, а уверенная, почти материнская забота. И подросток рядом… Все складывалось в картину семьи, пережившей страшную трагедию. Картину выживания.

И тогда ее осенило. Это не связь. Это спасение. Сестра Ольги, после гибели семьи взяла на себя заботу о племяннице. О его дочери. О той, что родилась от его романа с Ольгой. Ольга была беременна. Она не сказала ему. А может, и хотела, но не успела… Или он, поглощенный своими интрижками, просто не придал значения ее словам? Неважно. Факт оставался фактом: у него была дочь. Ее внучка.

Версия о связи с сестрой рухнула под тяжестью этой, куда более правдоподобной и, как ни странно, светлой версии. Чувство облегчения было таким мощным, что она снова опустилась в кресло. Нет, ее сын не был тем исчадием ада, каким она его на мгновение представила. Он был просто слепым, самоуверенным и жестоким по недомыслию повесой, чья ошибка имела такие далеко идущие последствия.

Теперь ее решение было окончательным и непоколебимым. Она взяла телефон снова. Дрожь в руках исчезла. Ее голос, когда Ян ответил, был спокоен, но в его тембре висела стальная струна, не терпящая возражений.

– Ян, – произнесла она, отчеканивая каждое слово. – Как только ты освободишься, немедленно приезжай в родительский дом. Брось все и приезжай. Это не обсуждается.

Она не стала что-либо объяснять. Просто положила трубку.

Ян, с другой стороны связи, застыл на мгновение. Он не слышал в голосе матери ни истерики, ни слез. Он услышал тот самый тон, который она использовала в крайне редких, поистине судьбоносных ситуациях. Тон, который помнился ему с детства и который предвещал не скандал, а нечто гораздо более серьезное. Что-то, связанное с волей отца, с семьей, с наследием. Не задавая лишних вопросов, отменив ближайшую встречу, он развернул свой мощный автомобиль и направился за город, в тот самый дом, который теперь казался ему не убежищем, а местом, где его ждал новый, неведомый приговор.

Глава 9.

Дорога в родительский дом показалась Яну бесконечно долгой. Он мчался по загородному шоссе, давя на газ, но время словно растянулось. В голове, помимо воли, прокручивались возможные причины экстренного вызова.

«Опять, – с горькой досадой думал он, сжимая руль. – Опять этот разговор. Свадьба. Долг. Продолжение рода. Неужели она не понимает? Неужели не видит, что все это теперь – пустой звук?»

Он представлял себе мать – изможденную горем, но несгибаемую в своей воле. Ее последние слова в трубке прозвучали не как просьба, а как приказ следователя, вызывающего на допрос. Что она придумала на этот раз? Новую кандидатку в невестки из «подходящей» семьи? Или решила устроить сцену отчаяния, давя на чувство вины перед памятью отца?

Каждая мысль обжигала его изнутри. Он был уставшим, измотанным самоедством и работой. Ему казалось, что он достиг дна, и теперь его единственной задачей было просто нести этот груз. А тут – мать со своими вечными попытками «вернуть его к жизни», не понимая, что той жизни, что была раньше, больше нет. И быть не может.

Он резко затормозил у знакомых чугунных ворот, которые бесшумно разъехались перед ним. Подъехав к парадному входу, он выключил двигатель и несколько секунд сидел в гробовой тишине салона, собираясь с духом. Что бы его ни ждало за этой дверью, он был готов дать отпор. Он не позволит снова растревожить свои раны.

Ян вошел в дом. Прохладный, насыщенный ароматами старого дерева и полевых цветов воздух встретил его, как всегда. В огромной гостиной с высокими потолками было тихо. И тогда из глубины комнаты, из-за спинки кресла, раздался ее голос. Спокойный, но с тем самым стальным стержнем, который он ненавидел и уважал одновременно.

– Ян, – Светлана Ивановна не стала тратить время на приветствия. Она сидела, выпрямив спину, и ее взгляд был пристальным и неумолимым. – Ответь мне прямо, как мужчина. И не ври. Ты, помимо Карины, не уложил ли тогда в свою постель еще и младшую сестру Ольги? Как ее… я забыла имя.

Повисла тишина, густая и звенящая. Ян застыл на месте, словно его ударили обухом по голове. Секунда ушла на то, чтобы осознать чудовищность услышанного. И тогда внутри него что-то взорвалось. Вся накопленная усталость, боль, злость на себя и на эту несправедливую жизнь вырвалась наружу в одном-единственном, сорвавшемся на крик вопле.

– Ты меня вообще что ли считаешь последним уебком, мама?! – его голос грохотом прокатился по просторной гостиной, отразившись от портрета сурового Доната Вацловича. – Я далеко не подарок, я знаю! Я – сволочь, подлец, кобель я все это про себя знаю! Но не до такой же степени, блядь, урод! Ее младшую сестру? Да ты с ума сошла!

Он тяжело дышал, сжимая кулаки. Его трясло от ярости и оскорбления. Это было хуже, чем все ее упреки. Это было падение на такую глубину подлости, до которой он, как ему казалось, не мог дотянуться даже в самые свои темные времена.

И тут он увидел странную вещь. Вместо того чтобы вспылить в ответ или расплакаться, или упрекнуть его в нецензурной брани, Светлана Ивановна… расслабилась. Напряжение, которое чувствовалось в ней с самого начала, ушло. На ее изможденном, но все еще прекрасном лице появилось выражение… облегчения. Да, именно так – глубокого, всепоглощающего облегчения. И в ее глазах вспыхнул тот самый торжествующий огонек, который он видел лишь тогда, когда она выигрывала самые сложные и важные битвы.

Именно с этим выражением, медленно поднимаясь с кресла, она и произнесла свои следующие слова. Слова, которые обрушили его мир сильнее, чем тот давний взрыв.

– Хорошо, – сказала она тихо, но так, что каждый звук был отчеканен, как на стали. – Тогда слушай и не перебивай. У тебя есть дочь. Которую родила тебе Оля. Сегодня я видела ее с сестрой Оли.

Ян не произнес ни звука. Он просто стоял. Словно молния ударила в него, превратив в обугленный столб. Он слышал слова, но их смысл не доходил до сознания. Они были на чужом языке. «Дочь». «Оля». «Родила». Эти слова не складывались в предложение. Они были обломками разных реальностей. Он видел, как губы матери двигаются, но не слышал больше ничего, кроме оглушительного звона в ушах. Его взгляд упал на портрет отца. Суровые, его собственные, серые глаза смотрели на него с холста. И в этот миг в них ему почудилось не одобрение и не осуждение. А нечто иное. Почти… насмешка. Словно отец говорил ему с того света: «Вот оно, наследие, сынок. Принимай.»

И только потом, спустя вечность, смысл прорвался сквозь шум. Дочь. Его дочь. Ребенок. От Оли. Ноги сами подкосились, и он тяжело рухнул в ближайшее кожаное кресло, сраженный не физической, а абсолютно новой, неведомой доселе силой – шоком от того, что его жизнь, которую он считал законченной главой, на самом деле имела страшное, невероятное продолжение.

Ян сидел в кресле, будто парализованный. Слова матери повисли в воздухе тяжелым, ядовитым грохотом, а потом обрушились на него лавиной. Дочь. От Оли. Это было невозможно. Неправдоподобно. Чудовищно. Последний раз он видел Ольгу в тот ужасный день, за несколько дней до их свадьбы. Как она вошла в их спальню с лицом, белым от горя и гнева. Как швырнула ему в лицо обручальное кольцо с бриллиантом, которое он выбирал. Мало того что он унизил ничего не значащей для него изменой, но он самонадеянно, ей сказал, что она все-равно будет его женой, и что она должна принять его мир. Он в тот момент не испытывал никакого стыда. Это была норма его мира. Иметь красивую жену и интрижки на стороне. А ей не нужен был его мир. Ей нужна была его любовь и верность. Тогда ему казалось это пережитками прошлого.

И чтобы сохранить лицо перед окружающим его обществом, он заменил невесту на уже подготовленной свадьбе. Олю на Карину. Глупый, театральный жест, который лишь усугубил его падение. Он думал, что навсегда похоронил ту историю, заплатив за свою подлость браком с женщиной, которую тоже не любил. Оказалось, он похоронил заживо не только Олину любовь к нему, но и своего ребенка.

Светлана Ивановна наблюдала за ним с ледяным, почти научным интересом. Она видела, как бледнеет его лицо, как судорожно сжимаются и разжимаются кулаки. Она давала ему время. Давала этому ужасу и осознанию проникнуть в каждую клетку. Она знала всю эту историю. Понимала и то, как Оля, гордая и оскорбленная, ушла, унося с собой свою тайну.

Прошло несколько долгих минут. Наконец, он поднял на нее взгляд. В его знаменитых серых глазах плавала одна сплошная, невыносимая боль.

– С чего… – голос сорвался, он сглотнул ком в горле и начал снова, сипло и тихо. – С чего ты это взяла?

Светлана Ивановна не изменила позы.

– Вот ты и узнай, с чего это я взяла, и действительно ли это так, – произнесла она ровно. – А потом мы подумаем с тобой, что делать дальше.

Это спокойствие взбесило его. Он резко встал.

– Нет! – выкрикнул он. – Если… если это правда… то я сам решу, что делать! Я! Ты поняла? Я уже однажды все испортил, проявив слабость! Теперь я исправлю это сам!

Он ждал взрыва, но Светлана Ивановна лишь медленно подняла на него глаза. В них не было ни гнева, ни уступчивости.

– Нет, Ян, – сказала она тихо, но властно. – Ты не будешь делать то, что ты «хочешь». Ты будешь делать то, что «должен». То, что диктует логика, здравый смысл и, если я не ошиблась, неоспоримые документальные доказательства. Твоя «слабость» в прошлый раз привела к тому, что ты променял Олю на Карину. Сейчас цена ошибки неизмеримо выше.

Она сделала паузу, давая этим словам достичь цели.

– Если это твоя дочь, – продолжила она, – то она должна жить здесь. В этом доме. А ты – рядом с ней. И ты не разрушишь их мир, – она сделала ударение на слове, – мир, который они выстроили без тебя, после всего, что ты им пришлось пережить. Ты не разрушишь мир в, котором счастлива твоя дочь. А если ты не хочешь жить под одной крышей со мной, я уйду жить во флигель. Для меня главное – чтобы мой сын наконец-то повзрослел и взял на себя ответственность за свое дитя.

И, не дав ему возможности что-либо возразить, она спокойно потянулась к шелковому шнуру колокольчика и дернула его. В дверях почти мгновенно возникла тень экономки.

– Мария, будьте добры, собрать ужин на двоих, – произнесла Светлана Ивановна обыденным тоном. – Ян остается.

Она снова повернулась к сыну, который все еще стоял, пораженный ее словами, смешавшими в кучу его права, ее жертву и безраздельную власть здравого смысла.

– А теперь садись, – ее голос смягчился, но в нем все еще слышалась сталь. – И расскажи мне все, что было до того, как она бросила тебе кольцо в лицо. Каждый день. Нам нужно начать с самого начала. И помни – любая твоя попытка действовать сгоряча, как тогда, может все разрушить. Навсегда.

Ян тяжело дышал, все еще пытаясь совладать с ураганом эмоций, вызванных словами матери. Ее холодная логика и железная воля действовали на него как ледяной душ, гася первую волну яростного протеста. Он понимал, что в своем нынешнем состоянии он и впрямь способен на новую роковую ошибку.

Он медленно выдохнул, снова опустился в кресло и провел рукой по лицу.

– Хорошо, – его голос был хриплым и усталым. – Я останусь на ужин.

Светлана Ивановна кивнула, словно это было единственно возможное решение, и без комментариев вернулась к своему креслу.

– Но, – он поднял на нее взгляд, и в его глазах вспыхнула прежняя, гордая искра, – обсуждать с тобой подробности моих… отношений с Ольгой, свои «подвиги» в постели я не намерен. Это было между мной и ею. И останется там.

На этот раз Светлана Ивановна не стала настаивать. Она лишь слегка наклонила голову, давая понять, что принимает его условия. Ей и не нужны были пикантные детали. Ей нужен был факт. А факт, похоже, был налицо.

Ужин прошел в гробовой тишине. Они сидели за длинным полированным столом в столовой. Звон ножей и вилок о фарфор казался оглушительно громким. Ян механически отправлял в себя еду, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Каждый кусок вставал в горле комом, но он заставлял себя есть, просто чтобы занять себя хоть чем-то, чтобы не сойти с ума от мыслей, крутящихся вокруг одного слова: «дочь». Когда тарелка, наконец, опустела, он отпил последний глоток воды и отодвинул стул. Его движения были резкими, выдавшими внутреннее напряжение.

– Мама, – его голос прозвучал в тишине формально и отстраненно. – Спасибо за ужин.

Он встал и, глядя куда-то мимо нее, четко произнес, – Когда я все выясню и пойму, что это действительно так, я тебе доложу. Не раньше.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и твердыми шагами вышел из столовой. Его удаляющиеся шаги по мрамору холла прозвучали как последние аккорды в этой тяжелой сцене.

Светлана Ивановна не стала его останавливать. Она сидела неподвижно, слушая, как хлопнула парадная дверь, а затем заурчал двигатель его автомобиля. Она понимала – ее сын не сбежал. Он отступил на заранее подготовленные позиции, чтобы перегруппироваться. И теперь у него была не абстрактная вина, а конкретная, осязаемая цель. И она была уверена, что на этот раз он не подведет. Слишком велика была ставка.

Глава 10.

Ян выехал за ворота родительского поместья с визгом шин, будто за ним гнались фурии. Он давил на газ, и мощный автомобиль послушно рванул вперед, сливаясь с потоком машин на загородном шоссе. Но внутри него был хаос, полная противоположность контролируемой мощи под капотом. «Дочь. От Оли». Эти слова бились в его висках, как молотки, вышибая все остальные мысли. Это было невозможно. Нелепо. Чудовищно. И в то же время… в этом была какая-то извращенная, железная логика. Логика возмездия.

Он не сразу поехал в свой пентхаус. Сначала он просто мчался по ночной трассе, куда глаза глядят, пытаясь убежать от самого себя, от голоса матери, от призрака, который внезапно обрел плоть и кровь. И понемногу, сквозь шум мотора и свист ветра, к нему начали пробиваться воспоминания. Не те, что он годами подавлял, а те, что были их первопричиной.

– Ты – Одоевский, Ян. Наш род не заканчивается на тебе. Пора взять в узду этого похотливого кобеля, что сидит в тебе, и подумать о продолжении рода.

Голос отца. Хриплый, налитый коньяком и непреклонной волей. Они сидели в том самом кабинете, заставленном дубовыми панелями. Донат Вацлович смотрел на него своими пронзительными серыми глазами, в которых читалось не только родительское наставление, но и укор.

– Найди себе скромную, хорошую девушку. Не из этих куколок с пустыми глазами, что крутятся вокруг твоих денег. Она должна быть чистой, верной. Чтобы смотрела на тебя, как на героя. Любовь… любовь придет со временем. Это будет твоя тихая гавань. Твоя крепость.

Он нашел. Ольга. Дочь инженера и учительницы, она сама работала в небольшой фирме своего отца. Она была прекрасна своей естественной, не кричащей красотой. Искренняя, с ясным взглядом, в котором читалась глубина и какая-то внутренняя надежность. Она не бросалась на него, как другие. Она стеснялась его богатства, его статуса, ее смущали его дорогие подарки. И это его зацепило. Ему понравилось быть для нее не Одоевским-миллионером, а просто Яном. Он видел, как она заглядывает ему в глаза, ловит каждое слово. Она идеально подходила под описание отца. Она его устраивала. Внешне – безупречно. В постели была нежной и страстной. В ней чувствовалась та самая «крепкая хозяйка», способная создать тот самый уют, о котором говорил Донат Вацлович.

Он сделал ей предложение. Она сказала «да», и в ее голубых глазах он увидел не триумф охотницы, поймавшей богатую добычу, а чистую, безграничную любовь, преданность и счастье. И ему… ему было приятно. Удобно. Он поставил галочку в списке «взрослой жизни», одобренной отцом. И все было бы хорошо, если бы не его природа. Этот вечный зуд, жажда новых побед, новых трофеев. Уверенность, что ему все дозволено.

Девичник Оли. Клуб, подруги, смех. И его взгляд, скользнув по компании, упал на Карину. Яркую, дерзкую, с вызывающей улыбкой и хищным блеском в глазах. Она была его породой. Циничной, но с горячей, опасной кровью. И он, как идиот, решил, что до свадьбы ему можно. Можно выпустить на волю того самого «похотливого кобеля» в последний раз. «А там будет видно…» Он нашел ее в соцсетях. Написал. Она ответила мгновенно. Все было просто, цинично и пошло. Он даже не скрывался особо, считая, что его мир – мир вседозволенности – Оля должна принять как данность.

И случилось то, что случилось. Она вошла в их спальню. Лицо – белое, как мел. В руке – его подаренное обручальное кольцо. Он помнил каждую секунду. Свою тупую, оправдывающуюся ухмылку. Его слова: «Прими это как данность. Все остается в силе. Ресторан, гости, кольцо на твоем пальце. Ты будешь моей женой. Просто прими правила моего мира». Ему не было стыдно. Ему было… неудобно. Как от испорченной дорогой вещи. Он искренне не понимал глубины ее боли. Для него это была досадная оплошность, для нее – крушение всего мира, предательство того самого «просто Яна», в которого она поверила.

И тогда она швырнула ему в лицо кольцо. Бриллиант оставил на его щеке тонкую царапину. Не физическую – моральную. Рану, которая начала болеть лишь спустя годы.

«Мне не нужен твой мир, Ян. Мне был нужен ты». Только спустя время он прочитал тот взгляд.

Чтобы «сохранить лицо» перед обществом, он заменил невесту на уже подготовленной свадьбе. Олю на Карину. Глупый, театральный, позерский жест, который лишь окончательно похоронил его в глазах тех немногих, чье мнение он еще хоть как-то ценил. Он думал, что хоронит историю с Ольгой. Оказалось, он хоронил заживо своего ребенка.

«А потом родила дочь и погибла». Мысль вонзилась в него, как нож. Ольга ушла от него, зная, что беременна. Она не сказала ему. Не попросила помощи. Гордая, раненная, она предпочла растить его дочь одна, в той самой «тихой гавани» и «крепости» – в своей простой, честной семье, которую он сам же и предал. А потом… потом ее не стало. Взрыв. Огонь. Боль, в тысячу раз превосходящая ту, что испытал он. И теперь где-то там, в этом городе, жила девочка. Его кровь. Его дочь. Растущая без отца. С сестрой Ольги, которая, должно быть, ненавидит его лютой ненавистью.

Он с резким скрежетом свернул на съезд, ведущий в центр города. Первый шок прошел, сменившись холодной, тяжелой, как свинец, решимостью. Мать была права в одном – сейчас нельзя было действовать сгоряча. Одна его ошибка уже стоила Ольге жизни. Вторая могла стоить ему дочери.

Он нажал на тормоз у своего дома, загнал машину в подземный паркинг и, не глядя по сторонам, шагнул в лифт. Зеркальные стены кабины отражали его бледное, искаженное внутренней борьбой лицо. Те самые серые глаза, которые он видел у отца на портрете и которые, по словам матери, были у той девочки, смотрели на него с немым укором.

Лифт плавно поднялся на последний этаж. Дверь в пентхаус открылась с тихим щелчком. Он вошел в залитую ночными огнями города гостиную. Роскошная, безупречно стильная, выдержанная в холодных тонах клетка. Здесь не было ни души. Ни Карины, давно канувшей в лету, ни очередной временной подруги. Только он и гулкая тишина.

Он подошел к панорамному окну, упираясь ладонями в холодное стекло. Город лежал внизу, как карта его владений. Но сегодня он чувствовал себя не королем, а узником.

«Теперь тебе предстоит все узнать», – прозвучал в голове голос матери.

Да. Узнать все. Доказать. Увидеть ее своими глазами. Убедиться, что это не мираж, не игра его воспаленной совести.

Он достал телефон. Его палец повис над экраном. На этот раз он написал не личному помощнику, а начальнику своей службы безопасности, чья преданность не вызывала сомнений, а методы были быстрыми и не всегда легальными. Сообщение было лаконичным и не терпящим возражений: «Срочно. Нужна полная информация на Полину Колосову. И на ребенка, который с ней живет. Девочка, примерно 4 года. Все: адреса, работа, круг общения, финансы, медицинские карты, телефоны. Особый интерес – установление биологического отцовства ребенка. Работать в режиме полной тени. Отчитываться только мне. Жду первичную информацию к утру».

Положив телефон на барную стойку, он налил себе виски, но не стал пить. Просто смотрел на золотистую жидкость в бокале. Впервые за долгие годы у него появилась цель, которая не имела ничего общего с деньгами или властью. Цель, которая пугала его до дрожи. Но от которой он не мог и не хотел бежать. Ему предстояло все узнать. Получить железные, неопровержимые доказательства. И тогда он поймет, как подойти к ним. Как сказать… Что он ее отец. И как искупить вину, которая из абстрактного чувства вдруг превратилась в нечто осязаемое, в маленькую девочку с глазами его рода.

Ян вошел в свой офис на сороковом этаже небоскреба чернее грозовой тучи. Ночь, проведенная в попытках осмыслить шокирующее открытие, не принесла покоя. Сон не приходил, вместо него за часами тягучего ожидания следовали вспышки гнева на самого себя и леденящее душу осознание собственного многолетнего неведения.