Измена. В тени его глаз

И Полина, стиснув зубы, принялась за тот самый список, который когда-то выписала на листке с заголовком «ПЛАН». Это была ее дорожная карта по выживанию.

Она провела месяцы в бесконечных очередях, судах и органах опеки. Бумажная волокита была адом, но ее решимость и безупречно собранные документы ломали любые преграды. Она оформила опеку над несовершеннолетним Ильей. Затем, самый сложный и эмоциональный процесс – удочерение Тины. Судья, глядя на эту девушку с ясным, уставшим взглядом и на сидящего рядом с ней подтянутого подростка, дал положительное решение без лишних вопросов. В тот день они с Ильей купили торт и отпраздновали это маленькое, но такое важное событие.

Она вступила в права наследования. Продала в другом городе квартиру, доставшуюся от бабушки и дедушки. Деньги стали их финансовой подушкой безопасности. Часть средств она направила на скромный, но тщательный косметический ремонт в их двухкомнатной квартире. Они вместе с Ильей выбирали обои для Тины, краску для стен. Превратили неуютное пространство в свой дом – может, и не идеальный, но наполненный их общим трудом и любовью.

Все пункты из того списка были выполнены. Все пособия и выплаты получены. Казалось, можно было выдохнуть. Но Полина понимала – это был не финиш, а лишь завершение первого, самого страшного круга. Впереди была вся жизнь. Жизнь, в которой у нее была дочь, которая назвала ее мамой, и брат, ставший ей верным другом и соратником. Они стояли у начала своего нового пути, три выживших осколка одной большой семьи, готовые нести все, что уготовила им судьба.

Жизнь, как река после страшного водоворота, постепенно возвращалась в свое русло. Оно было уже другим – не широким и беззаботным, а узким, с четкими берегами, но спокойным и предсказуемым. Их дни текли в ритме, заданном расписанием детского сада и тихой, взаимной заботой друг о друге. Их быт был скромным, почти аскетичным. Полина, наученная горьким опытом потери, вела хозяйство с расчетливой бережливостью. Решение устроиться нянечкой в тот самый детский сад, куда пошла Тина, было продиктовано не только финансовой необходимостью, но и глубинным материнским инстинктом – быть ближе к дочери, дышать с ней одним воздухом, всегда быть на расстоянии вытянутой руки. Зарплата была небольшой, но зато она знала каждый уголок группы, каждую игрушку и каждую сверстницу своей малышки. Она видела, как Тина играет в песочнице, как застенчиво делится игрушками с другими детьми, как засыпает во время тихого часа. Это знание, эта ежедневная близость стали для нее бесценным успокоительным, пластырем на вечно ноющую рану тревоги.

Одежду для Тины они покупали на распродажах. Илья, теперь уже крепкий парень, брал мелкие подработки – помогал разгружать машины у соседнего магазина, чинил технику одноклассникам. Каждая заработанная им копейка была предметом тихой гордости, и он торжественно отдавал их Полине, которая откладывала часть на его будущую учебу, а на другую часть покупала ему что-то действительно нужное.

Они почти не касались той самой «денежной подушки» – вырученных от продажи квартиры средств и полученной компенсации за потерянное жилье и имущество. Они скромно жили на ее зарплату и пособие Ильи. А счет в банке – был их тыл, их страховка от любых невзгод, последний рубеж обороны. Эти деньги были предназначены для настоящих кризисов, для учебы Ильи и Тины в будущем. Запустить в них руку ради сиюминутных желаний было для Полины равносильно предательству памяти родителей, оставивших им этот ресурс.

Их мир сузился до стен квартиры, детского сада и школы Ильи. По вечерам они собирались все вместе на ужин. Тина, болтливая и непоседливая, щебетала о своих детсадовских делах, а Полина, зная всех героев ее рассказов, могла поддержать любой разговор. Илья молча слушал, а потом они все вместе мыли посуду, и в этой простой рутине рождалось редкое чувство тихого, глубокого счастья, рожденного не из веселья, а из чувства сохраненного мира.

Но в году были даты, которые подступали к этому миру тенью. И самой тяжелой из них был день рождения Тины. Тот самый день, который должен был стать праздником, а навсегда остался в памяти днем огня, боли и потерь.

За несколько недель до третьего дня рождения дочки Полина заметила, что стала раздражительной, а по ночам ее мучили кошмары. На работе, в саду, она невольно чаще подходила к Тине, поправляла ей волосы, прислушивалась к ее дыханию. Илья тоже ходил хмурым и молчаливым. Они оба чувствовали приближение этой черной даты.

И вот однажды вечером, когда Тина уже спала, Полина села на диван рядом с Ильей, который смотрел в окно на темнеющее небо.

– Илюш, – тихо начала она. – На носу… день рождения Тины.

Он лишь кивнул, не отводя взгляда от окна.

– Я не могу, – голос Полины дрогнул. – Я не могу в этот день вешать шарики и делать вид, что все хорошо. Для нас с тобой этот день… он другой.

– Я знаю, – так же тихо ответил Илья. – Мы пойдем… туда. На кладбище.

– Именно. И это правильно. Мы должны быть с ними в этот день. Но Тина… – Полина посмотрела в сторону комнаты, где спала Тина. – Она не должна это нести на себе. Ее день рождения не должен ассоциироваться с горем. Не должен начинаться с того, что ее мама и дядя уходят, а возвращаются с красными глазами.

Илья наконец повернулся к ней. В его глазах, всегда таких взрослых, мелькнуло понимание.

– Ты хочешь перенести праздник?

– Не перенести. А разделить, – объяснила Полина. – Пусть сам день ее рождения будет для нас с тобой днем памяти. Мы сходим к ним… проведем там время, поплачем, если хочется. Отдадим им свою боль. А на следующий день… – она сделала усилие, чтобы голос звучал тверже, – на следующий день мы устроим для Тины настоящий праздник. С шариками, тортом, подарками. С весельем. Чтобы у нее в памяти оставался только свет. Только радость.

Илья долго молчал, обдумывая ее слова. Затем уголки его губ дрогнули в слабой, но одобрительной улыбке.

– Это правильно. Так и сделаем. Она не виновата. Пусть у нее будет свой день. Настоящий.

Решение было принято. В сам день рождения Тины Полина взяла отгул в саду. Они с Ильей пришли на кладбище, принесли цветы, долго стояли у могил, говоря с теми, кого не стало, беззвучно, про себя. Полина шептала: «Мы стараемся. Мы держимся. Ваша внучка растет хорошей девочкой. Мы ее очень любим». Илья, сжав кулаки в карманах куртки, молча клялся быть достойным их памяти. Этот день был их личным днем скорби, их свиданием с прошлым.

А на следующее утро квартира преобразилась. Они с Ильей надули разноцветные шарики, накрыли стол. Полина, используя навыки, подмеченные на работе во время детских утренников, испекла торт в виде смешарика – любимого мультгероя Тины. Когда девочка проснулась и вышла в гостиную, ее глаза округлились от восторга.

– Ура! День рожденье! – закричала она, подбегая к шарикам.

И глядя на ее сияющее личико, Полина почувствовала, как тяжелый камень свалился с души. Они не предали память ушедших. Они подарили будущее – живущей. Тина бегала по квартире, смеялась, открывала подарки – новую куклу от Полины и набор кубиков от Ильи. Они играли, смотрели мультики, ели торт. И в этот день не было места слезам. Была только радость, чистая и искренняя, ради которой стоило жить и бороться.

Этот новый ритуал – разделение дня памяти и дня праздника – стал для них спасительным. Он позволял честно переживать горе, не заражая им светлое будущее маленького человека, ради которого они и выстояли. Их жизнь, скромная и лишенная былого блеска, обрела новый, глубокий смысл – смысл сохранения света во тьме и радости вопреки всему. А работа Полины в саду стала не просто работой, а продолжением этого смысла – ежедневным, тихим подвигом любви.

Глава 7.

Пока Полина Колосова вытаскивала себя, брата и племянницу из пепла трагедии, жизнь Яна Одоевского текла в ином, параллельном измерении. Осознание того, как цинично и жестоко он поступил с Ольгой, стало для него не ярким прозрением, а тихой, хронической болезнью, отравляющей даже самые простые радости.

После развода с Кариной его знаменитая «вседозволенность» потеряла всякий вкус. Девушки из его круга, которых он прежде не удостаивал долгого внимания, теперь казались ему на удивление пустыми и предсказуемыми. В их подобранных до последней ниточки образах, в их расчетливых улыбках он видел лишь отражение собственного цинизма. Он стал более избирательным, но не из-за желания найти что-то настоящее, а из-за растущего отвращения к той искусственной жизни, которую он сам и выстроил. Мимолетные связи не приносили ни радости, ни забвения, оставляя после себя лишь горький привкус и назойливое воспоминание о том, как смотрела на него Ольга – без расчета, с обожанием и полной самоотдачей.

На этом мрачном фоне брак его родителей, Доната Вацловича и Светланы Ивановны, казался ему островком прочности. Несмотря на жесткий, аристократичный характер отца-поляка, их союз с русской женой был удивительно крепким. Они были разными – он, холодный стальной стержень рода, она, женщина с мягкой душой, но железной волей, скрытой за изящными манерами. Ян с какой-то горькой завистью наблюдал за их молчаливым пониманием, за тем, как Светлана Ивановна одной фразой могла смягчить суровость мужа. Это был брак, скрепленный не только страстью, но и уважением, общей историей и ответственностью за семью.

Именно тогда судьба нанесла новый, сокрушительный удар. У Доната Вацловича обнаружили рак. Болезнь была стремительной и беспощадной. Все деньги, все связи Одоевских оказались бессильны перед ней. Ян проводил дни и ночи у постели угасающего отца, слушая его последние, трудные наставления о семье, чести и ответственности перед родом.

В эти тяжелые месяцы его главной опорой в бизнесе стала младшая сестра, Янина. Если Ян унаследовал от отца его стратегический ум и жесткую деловую хватку, то Янина – его ледяную, неумолимую рассудочность. Она была красива, как отточенный клинок – холодной, опасной красотой и с ураганом в крови. Высокая, с идеальной осанкой, с всегда безупречным макияжем и строгими костюмами, она была живым воплощением делового кодекса семьи Одоевских. И, конечно, у нее были те самые глаза – светло-серые, прозрачные, как зимнее небо, лишенные всякой сентиментальности. Это была их родовая черта, печать, которую носили все, в чьих жилах текла кровь рода Одоевских, переданная им Донатом Вацловичем. В ее взгляде читалась та же сила и уверенность в себе, что и у брата.

Она работала в семейном бизнесе с момента окончания университета, начав с низов и быстро поднявшись до позиции финансового директора российского актива. Ян доверял ей безгранично – она была единственным человеком, чей ум и преданность семье он не ставил под сомнение. Пока Ян был лицом компании, ее харизматичным лидером, Янина была ее мозгом и стальным позвоночником.

Смерть отца опустошила Яна окончательно. Он потерял не только родителя, но и своего главного ориентира, пусть и сурового. Теперь на его плечи свалилась вся тяжесть ответственности. Семейный бизнес, не только в России, но и Польше, и обезумевшая от горя мать. Свободного времени на развлечения не осталось. Он погрузился в работу с головой, пытаясь заглушить внутреннюю боль и вину. Бизнес стал его единственным убежищем, но и оно было холодным и бездушным.

Именно в этот момент политическая ситуация в мире начала меняться. На горизонте сгущались тучи, предвещающие грозу. Санкции, разрыв логистических цепочек, нарастающая геополитическая напряженность. Многие игроки на рынке предпочитали делать вид, что ничего не происходит, надеясь переждать бурю. Но Ян, с его врожденным чутьем и стратегическим мышлением, воспитанным жестким отцом, уловил эти изменения мгновенно. Он видел не просто временные трудности, а фундаментальный сдвиг, грозящий похоронить под обломками целые империи. Он провел несколько бессонных ночей, анализируя данные вместе с Яниной. Их диалоги были краткими и емкими, как сводки с фронта.

– Риски превышают потенциальную прибыль в разы, – констатировала она, ее серые глаза бесстрастно скользили по графикам.

– Отец всегда говорил – лучше выйти из игры с небольшим выигрышем, чем проиграть все, пытаясь отыграться, – отвечал Ян.

Решение было принято. Стремительно и без лишнего шума. Он слетал в Варшаву. Встречи с партнерами и дальними родственниками, имевшими доли в польском активе, были напряженными. Его решения были встречены с недоумением, а затем и с откровенным непониманием.

– Вы продаете золотую жилу! – Мы на пике прибыли! – Вы паникуете, Ян!

Но Ян, унаследовавший от отца не только глаза, но и железную волю, был непоколебим. Он видел дальше квартальных отчетов. Он продал бизнес – крупный, прибыльный, но висящий на волоске в новой реальности. Покупатели, уверенные, что наживаются на паникере, потирали руки.

Янина, оставшаяся управлять российскими активами, безоговорочно поддержала его. Она так же, как и брат, чувствовала грядущие перемены и начала готовить их часть империи к «режиму осады» – оптимизировать затраты, выводить ликвидность в более стабильные активы, избавляться от балласта.

Вскоре после сделки грянул гром. Политическая ситуация обострилась до предела, и те, кто еще недавно смеялся над «паникером Одоевским», оказались в ловушке. Их бизнесы, еще вчера казавшиеся незыблемыми, трещали по швам под давлением новых реалий. И только тогда партнеры и родственники поняли, насколько дальновиден был Ян. Его поступок, казавшийся безумием, оказался гениальным стратегическим ходом, спасшим семейный капитал от разорения. Но эта победа была пирровой. Она лишь сильнее загнала Яна в его холодную, роскошную пустыню, где единственными спутниками были вина, одиночество и тяжесть короны, которую он теперь носил в одиночку.

Его мать, Светлана Ивановна, оплакивая мужа, всеми силами пыталась вернуть сына к «нормальной» жизни. В ее понимании это значило создать семью. В один из вечеров, тяжелых от непролитых слез, она, не выдержав, снова начала свое:

– Ян, надо жениться! Продолжить род! Донат этого так хотел! Твой долг… Может быть, найди ту девушку, Ольгу… Попроси у нее прощения! Русская женщина, добрая… она сможет понять, простить…

Этот разговор, как искра, попавшая в бензин, вызвал у Яна страшный срыв. Вся его накопленная боль, вина, злость на себя и на несправедливую судьбу вырвалась наружу. Он крикнул на мать, чего не позволял себе никогда:

– Хватит, мама! Нет Оли! Она погибла! Погибла вся ее семья! И я… я не любил ее! Неужели ты не понимаешь? Любимой женщине не изменяют! Теперь я женюсь только по любви или никак! А кроме меня есть еще и Янина, которая может продолжить род!

Но Светлана Ивановна, уже осознавшая, что только что сказал сын твердо и громко произнесла:

– Продолжатель рода сын! Ты Одоевский Ян Донатович! И твоя обязанность продолжить род Одоевских!

Одоевская с гордо поднятой головой вышла. В гробовой тишине, последовавшей за его криком и ее уходом, повис главный приговор самому себе. Он понял, что променял возможность настоящего, теплого чувства, которое так ценила его русская мать, на мимолетную страсть, и теперь эта возможность навсегда утеряна. У него были деньги, власть, статус, но не было самого простого и важного – любви и настоящей семьи. И в своей холодной, роскошной пустоте он был гораздо беднее, чем те, кого когда-то с таким пренебрежением считал людьми другого сорта.

Светлана Ивановна наблюдала за сыном со стороны, и ее материнское сердце обливалось кровью. Она видела не успешного бизнесмена, наследника империи, а израненную, одинокую душу, запертую в золотой клетке собственного высокомерия и вины. Его холодная отстраненность была хуже истерики – это была медленная духовная смерть.

Она понимала, что ходит по лезвию ножа. Каждое ее слово о женитьбе, о долге, об Ольге было болезненным уколом в незаживающую рану. Но Светлана Ивановна была не просто матерью; она была женой Доната Вацловича, человека, выковавшего из их семьи крепость. И теперь на нее легла обязанность быть кузнецом, переплавляющим душу их сына. Она намеренно выводила Яна на эмоции, провоцировала срывы, зная, что именно в минуты обострения всех защитных реакций, когда разум отступает, а говорит голая боль, с людьми и происходят настоящие изменения. Они либо, собрав всю свою волю, выплывают из трясины отчаяния, либо окончательно идут ко дну.

И Ян не тонул. В этом был ее тихий, горький триумф. Его вспышка, тот самый срыв, когда он крикнул ей о гибели Ольги, был ужасен, но она ждала его. За этим криком стояло не хамство, а прорыв боли, осознание собственной непоправимой ошибки и, наконец, произнесенная вслух правда, которую он так долго подавлял в себе. Это был необходимый прорыв гноя из раны, после которого могло начаться заживление.

Конечно, Светлана Ивановна не могла и предполагать, что с Ольгой, которая ей искренне нравилась своей красотой, искренностью и теплом, и всей ее семьей произойдет такая чудовищная трагедия. Мысль об этом заставляла ее сжиматься от ужаса и собственной беспомощности. Ее тактика была не в том, чтобы воскресить призрак погибшей девушки, а в том, чтобы использовать образ утраченной возможности, как укор, который заставит Яна очнуться. Она доносила до сына не просто свое материнское желание видеть его женатым, а последнюю волю Доната, его отцовский наказ: он должен жениться и продолжить род Одоевских. Для Светланы Ивановны это был не просто социальный долг аристократической семьи, а залог того, что их сын не останется один в своем ледяном замке, что у него появится то, что спасло их с Донатом в самые трудные времена – настоящая семья, любовь, ради которой стоит жить и бороться.

Выйдя из комнаты после той страшной ссоры с гордо поднятой головой, она прислонилась к стене в коридоре и закрыла лицо ладонями, давая волю тихим слезам. Она рисковала, она ранила своего мальчика, но она верила – выплывет. Он был Одоевским. И он должен был найти в себе силы не только для того, чтобы сохранить капитал, но и для того, чтобы возродить свою душу. Иначе все их состояние, все их могущество не имело ни малейшего смысла. Стоя за закрытой дверью, Светлана Ивановна давала выход отчаянию, но уже через несколько минут ее ум, отточенный годами жизни рядом с Донатом, холодно и четко анализировал ситуацию. Ее слова о Янине были не просто попыткой уколоть сына. В них крылась вторая, и более важная, часть правды, которую она пыталась до него донести.

Она видела, насколько Янина сильна. Видела ее стальную хватку, ее холодный, почти отеческий ум. Дело Вацлова Одоевского, которое Донат с такой кровью и потом поднимал из послевоенных руин, а затем переносил на русскую почву, было в надежных руках. Пока. Но Светлана Ивановна понимала то, что Ян в своем самобичевании отказывался видеть: Янине одной не справиться. И причина была проста – она была женщиной.

Рано или поздно, как бы ни была она холодна и расчетлива, Янина встретит мужчину. Выйдет замуж. Родит детей. И как бы ни был силен ее дух, ее энергия, ее время неминуемо разделится. Она больше не сможет жить только бизнесом, сталь ее воли будет вынуждена гнуться, подстраиваясь под хрупкие стебли новых жизней – своих детей. И что тогда будет с делом? Оно перейдет к мужу? Чужаку, который получит в приданое за Яниной их семейную империю? Или она, разрываясь между детской и советом директоров, начнет терять контроль? Донат выстраивал эту империю для рода Одоевских в России, а не для какого-то неизвестного фонда или ловкого зятя.

Их внуки… Мысль о них заставляла сердце Светланы Ивановны сжиматься от щемящей боли и тоски. Она так хотела их нянчить. Передать им семейные истории, научить их польским колыбельным, которые ее научила петь мать Доната, показать им портрет сурового Доната Вацловича и рассказать, как он, преодолевая страх и неуверенность, строил для них это будущее. Но эти внуки были призраками, миражом. От Янины они, возможно, будут, но будут ли они Одоевскими? Или они получат другую фамилию и их сердца будут принадлежать другому роду?

А Ян… Ян был носителем имени. Он был Одоевским. Его сын, его кровь, продолжила бы род и дело в их исконном, неразрывном виде. Его сын унаследовал бы не только состояние, но и фамилию, и долг, и ту самую стальную волю, что светилась в его серых глазах. Без этого вся их империя – все эти заводы, счета, акции – превращалась в бессмысленную груду камней, оставшуюся от недостроенного храма. Храма, у которого не оказалось продолжателей.

Именно это она и пыталась донести до Яна своим жестким, почти жестоким напором. Она заставляла его смотреть не в прошлое, в котором он утопал в чувстве вины, а в будущее. В будущее, где он был последним мужчиной в роду, на ком заканчивалась прямая линия. Его долг перед памятью отца был не просто в том, чтобы жениться. Его долг был в том, чтобы возродить род. Найти ту самую женщину, которую он сможет полюбить так, как его отец любил ее, Светлану, и подарить им всем – и живым, и мертвым – то будущее, ради которого Донат Вацлович Одоевский прожил свою тяжелую, но великую жизнь.

Глава 8.

Молитвы Светланы Ивановны Одоевской не были похожи на традиционные церковные обращения. Они были тихими, отчаянными монологами, которые она вела с памятью о Донате, с несправедливой, как ей казалось, Вселенной. Это были требования, почти ультиматумы, брошенные в безразличное небо: «Дай ему шанс. Дай мне внуков. Продолжи наш род. Иначе для чего все это? Ради груды денег и пустого дома?»

И будто в ответ на этот безмолвный, но страстный зов, судьба сделала свой первый, почти незаметный ход. Был хмурый осенний день. Светлана Ивановна возвращалась с благотворительного вернисажа. В ее «Мерседесе», отгороженном от шума города тонированными стеклами, царила тишина. Они попали в многокилометровую пробку на Садовом кольце. Светлана Ивановна с тоской разглядывала мир за стеклом. Ее мысли, как всегда, крутились вокруг Яна. Он стал еще мрачнее после их последнего разговора. Видеть, как сын отстранился, было невыносимо.

Внезапно ее взгляд скользнул по соседнему ряду, где также замер в пробке юркий, невзрачный красный хэтчбек. И тогда она увидела их. За рулем сидела девушка. Строгое, лишенное косметики лицо, собранные в небрежный хвост волосы. И в этом лице – живое, почти мистическое воспоминание. Черты – овал лица, разрез глаз, линия бровей – были удивительно, до боли знакомыми. Это было лицо Ольги. Не точь-в-точь, смягченное молодостью и одухотворенное другой, более твердой энергией, но основа была та самая. Светлана Ивановна на мгновение застыла, почувствовав легкое головокружение от этого призрака из прошлого. Но настоящее потрясение ждало ее на заднем сиденье. В детском автокресле сидела маленькая девочка. Лет четырех. Пухлые щеки, золотистые волосы, собранные в два смешных хвостика. Девочка что-то увлеченно рассказывала девушке за рулем, размахивая плюшевым зайцем. И в этот момент она повернула головку. И Светлана Ивановна увидела ее глаза. Огромные, светло-серые. Прозрачные, как зимнее небо, с темными лучиками вокруг зрачка. Глаза, в которых читалась глубокая, почти недетская серьезность. Точная копия глаз Доната. Глаза Яна. Глаза Янины. Та самая родовая печать Одоевских, которую невозможно спутать ни с чем.

Эти знаменитые «одоевские» глаза смотрели на мир с личика, которое было миниатюрным, изящным портретом Ольги. Сочетание было одновременно поразительным и пугающим. В этой маленькой девочке причудливо и неоспоримо слились две линии, две судьбы, которые Ян когда-то так безжалостно разорвал.

У Светланы Ивановны перехватило дыхание. Мир упал под колеса двух автомобилей. Логика, холодный расчет, мгновенно выстроили цепь умозаключений. Девушка за рулем, похожая на Ольгу. Девочка с ее чертами и глазами Одоевских. Возраст… Да, примерно четыре года. Взрыв, унесший жизнь Ольги, случился три года назад. Мысль была столь оглушительной, что Светлана Ивановна на мгновение закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, пробка чуть сдвинулась, и хэтчбек начал медленно перестраиваться, намереваясь свернуть в сторону одного из крупных торговых центров.

Инстинкт, мощный и неоспоримый, заглушил в ней все остальное.

– Владимир, следуйте за той красной машиной, – ее голос прозвучал тихо, но с такой железной ноткой, что водитель, старый служака, лишь кивнул и плавно начал маневр.

Они ехали за хэтчбеком, как тень. Светлана Ивановна не сводила глаз с заднего стекла, где мелькало личико девочки – лицо погибшей, несостоявшейся жены сына с глазами ее собственной семьи. Это зрелище вызывало странное, щемящее чувство вины и надежды.

Хэтчбек припарковался на почти пустой в этот будний день площадке. Светлана Ивановна приказала водителю остановиться поодаль.

Она наблюдала, как из машины вышла девушка-водитель. Та самая, двойник Ольги, но движущаяся с иной, спортивной уверенностью. Она открыла заднюю дверь, ловко расстегнула ремни, надела шапочку на головку девочки и взяла девочку на руки. Та самая девочка, в чьем облике жили и ее погибшая мать, и ее собственный сын. Девочка обвила ее шею ручками, доверчиво прижалась. Потом из пассажирской двери вышел подросток – крепкий парень с угрюмым, но красивым лицом. Он подошел к девушке, взял малышку на руки, чмокнув ее в щеку. Это было очень трогательно.