МОРЪ

И в этой внезапной, звенящей тишине они оба услышали.

Сначала – одинокий, протяжный вой. Высокий, тоскующий, леденящий душу. Он шёл не спереди и не сзади. Он лился сверху, с тёмных, невидимых небес, и растекался по лесу. Ему вторил второй, с другого бока. Потом третий. Вскоре вся чаща вокруг огласилась многоголосой, дикой симфонией. Это не были случайные крики. Это был разговор. Координация.

Степан замер, его пальцы, привычные к любому делу, вдруг одеревенели.

– Волки… – прошептал он, и в его шёпоте был первобытный, детский страх. – Стая. Большая.

Александр инстинктивно потянулся к пистолету за поясом. Его рациональный ум тут же начал просчитывать: расстояние, вероятное количество, укрытие. Кибитка? Хлипкая. Деревья? Забраться? Но огонь… огонь их держит.

– Работай, – его голос прозвучал резко, как удар кнута. – У них мы на примете. Чем дольше стоим, тем ближе подойдут. Огонь не даст подступить вплотную.

Степан, с трудом сглотнув, рванул ремень. Но его движения потеряли уверенность, стали порывистыми, нервными. Вой продолжался. Он то приближался, то отдалялся, будто невидимые тени кружили вокруг их жалкого островка света, намечая план атаки.

Александр стоял, повернувшись лицом к лесу, подняв фонарь выше. Жёлтый свет боролся со тьмой, отбрасывая дрожащие, уродливые тени от стволов. Каждую секунду он ждал, что в этих тенях зашевелятся другие, низкие и стремительные. Его сердце билось тяжело и гулко, заглушая на мгновения вой. Он думал не о смерти. Он думал о безмолвии. О том, как быстро огонь, крик, тепло могут быть поглощены этой ледяной, живой тьмой. Как стая сомкнётся, и от него останется лишь… пустота. Как в той деревне. Как подо льдом.

Тишина, наступившая после воя, длилась несколько ударов сердца. И она была страшнее любого звука. Александр знал – это затишье перед рывком.

– Степан! – рявкнул он, но было уже поздно.

Из черной стены леса метнулись три серых тени. Молчаливые, низкие, стремительные. Их не было видно – они были лишь сгустками движущегося мрака, нарушаемого желтизной глаз, вспыхивающих в свете фонаря как пара фосфоресцирующих точек. Они шли не на людей. Их целью были лошади.

Обессиленная стоянием на лютом ветру, пристяжная взвизгнула, дёрнувшись в сторону, и тут же потеряла равновесие. Вторая лошадь, коренная, забила копытами, но её ноги скользили по укатанному снегу.

– Отойди! – крикнул Александр Степану, отшвыривая фонарь на снег так, чтобы свет падал на сторону атаки. Его пальцы, одетые в тонкую кожу, уже почти не слушались, но навык был отточен годами. Он вскинул пистолет, поймал на мушке мелькающую серую массу, чуть сместил вперёд и спустил курок.

Оглушительный хлопок разорвал тишину леса. Вспышка осветила на миг искаженные ужасом морды зверей, летящий снег и кровь, тёмной струйкой брызнувшую на белизну от первого волка. Тот кувыркнулся, заскулил и отполз в темноту. Две другие тени отпрыгнули в сторону, замерли на мгновение, низко припав к земле. Глаза их горели не отступающей, а лишь отложенной злобой.

– Чини! – закричал Александр Степану, уже не думая о титулах и чинах. Его голос сорвался на хрип. Он схватил шкатулку с порохом и пулями. Пальцы были деревянными, непослушными. Он сгрёб снег, пытаясь растереть кисти, но от этого лишь стало хуже – влага мгновенно замерзала, склеивая пальцы. Он видел, как Степан, побледневший как смерть, снова рванул ремень, но его движения были паническими, неточными.

Волки, почуяв замешательство, снова пошли в атаку. Теперь их было видно четверых. Они разделились, пытаясь зайти с двух сторон. Один, самый крупный, отделился и начал полукругом обходить кибитку, нацеливаясь на спину Степану, склонившемуся над колесом.

– Степан! За спиной! – заорал Александр, наконец-то засыпая мерзлой горстью порох на полку пистолета. Он втолкнул пулю в ствол, едва нащупав шомпол, и ударил по нему ладонью. Нет времени на пыж. Нет времени ни на что.

Волк за спиной ямщика собрался для прыжка, мышцы задних лап напряглись пружиной.

Александр вскинул пистолет. Курок щёлкнул. Раздался жалкий, шипящий звук – порох на полке отсырел. Осечка.

Отчаяние, острое и ледяное, шипом прошло по жилам. Он увидел, как волк оттолкнулся, как серое тело вытянулось в прыжке на согнутую спину Степана.

И тут в метели, где-то справа, прямо над головами, грянул выстрел. Не пистолетный, а тяжёлый, раскатистый – из ружья. Затем второй.

Серый хищник в воздухе свернулся неестественно, сбитый с траектории не пулей, а самим грохотом и ударной волной. Он упал в снег и моментально скрылся в темноте. Остальные волки, как по команде, шарахнулись назад, смешавшись с тенями леса.

Александр, всё ещё сжимая бесполезный пистолет, повернулся на звук.

Сквозь крутящуюся снежную пелену пробивались два огонька. Не волчьи глаза. Тёплые, масляные огни фонарей. И за ними – смутные очертания двух лошадей и высоких фигур в тулупах и малахаях.

– Эй, на дороге! – донёсся хриплый, но крепкий голос. – Живы там?

Два всадника выехали из завесы метели. Местные. Лица обветренные, бородатые, глаза узкие, привыкшие вглядываться в даль. За спиной у обоих – длинные, простые, но смертоносные «галки», охотничьи ружья. Один из них, постарше, ещё дымил ствол.

– Выстрелы слышали, – сказал старший, без особых эмоций оглядывая перекошенную кибитку, бледного Степана и Александра с пистолетом в руке. – Повезло, что рядом были. Волки нынче злые, к дороге жмутся. Метель с голодухи.

Александр медленно опустил пистолет, пытаясь совладать с дрожью в коленях, которую он приписывал лишь холоду.

– Благодарю вас. Помощь вовремя.

– Не за что, – буркнул второй охотник, уже слезая с лошади и подходя к поломке. Зорким взглядом оценил работу Степана. – Слабина осталась. Довести надо, а то до утра не дотянет. Наша деревня, Подклетье, в двух верстах отсюда, за поворотом, в лощине. Переждите метель, обогреетесь, коней напоите. А там видно будет.

Степан, наконец подняв голову, закивал с такой жадной надеждой, будто ему предложили царский пир.

Бежать дальше в эту ночь, с недоделанной осью, значило подписать себе и Степану смертный приговор. Он наклонился, чтобы поднять свой фонарь, и свет его скользнул по снегу у колеса.

Там, где минуту назад были свежие следы – их собственные, глубокие и четкие, и пятно темной крови от раненого волка – теперь лежала лишь ровная, чуть бугристая белизна. Метель, словно живое существо с огромным ледяным языком, за считанные минуты вылизала все свидетельства борьбы.

«Снег заметает следы», – пронеслось у него в голове обыденной, крестьянской поговоркой.

Но в этот миг поговорка обернулась другой стороной. Не утешительной констатацией, а угрозой. Если следы исчезают так быстро и так бесследно, значит, здесь, в этом лесу, возможно всё. Можно напасть, убить, утащить – и к утру не останется ничего. Ни крика, ни крови, ни знака. Только идеально чистая, немая белизна. Та же, что покрыла опустевшие деревни.

Мысль эта была холоднее метели и засела глубже, чем усталость.

Он резко выпрямился, сжимая фонарь так, что пальцы побелели.

– Ведёте, – отчеканил он охотникам, и в его голосе прозвучала уже не благодарность, а приказ следователя, берущего в свидетели первых попавшихся людей. – Мы за вами.

Деревенька, вернее, выселки, притулились в глубокой лощине, словно прячась от всевидящего глаза неба и ледяного ветра. Три избы из темного, смолистого бруса, крытые плахами, тяжело придавленными снежными шапками. Рядом – просторный, покосившийся амбар, откуда доносилось терпкое дыхание сена и конского пота. Больше ничего: ни колодца-журавля, ни церковки. Островок жизни, отвоеванный у леса и затерянный в его безбрежье.

Изба, куда их проводили, оказалась просторной, но низкой, с массивной глинобитной печью, занимавшей добрую четверть пространства. Воздух был густой, насыщенный запахами: тёплого хлеба, сушёных грибов, овечьей шерсти и дыма. Это не был петербургский аромат воска и табака; это был запах самой плоти жизни, простой и выносливой.

Жена старшего охотника, баба с умными, усталыми глазами и работящими руками, не суетясь, налила им в деревянные чашки темного, душистого отвара – пахло иван-чаем, мятой и ещё чем-то лесным. Два мальчонки, лет пяти и восьми, в простых рубахах, затихли на полатях у печи. Они не сводили с гостей широких глаз, полных немого изумления. В их взгляде не было страха – лишь чистое, животное любопытство, будто в избу завели не людей, а двух диковинных лесных зверей в странных кафтанах. Для них Александр и Степан были пришельцами из иного мира, столь же далёкого, как Луна.

Пока они отогревались, хозяин, охотник по имени Семён, присел на лавку, достал трубку.

– Ну, господа хорошие, откуда Бог несёт? – спросил он без особого подобострастия, но и без нахальства. Просто – деловой вопрос жителя границы к тем, кто её пересекает.

– Из Петербурга, – ответил Александр, опуская чашку. – Следуем в Новгородскую губернию по казённой надобности. Имя моё – Александр.

Он не стал расшифровывать чины и цели. В такой глуши это могло вызвать не уважение, а глухую настороженность.

Семён медленно кивнул, выпуская струйку дыма.

– Путь не близкий. До Новгорода отсюда, поди, вёрст шестьдесят с гаком будет. По нашему зимнику – дня два, если не собьётесь. Держитесь старой гривской дороги, она хоть и длинней, но накатана. А нынче ночью – да, волки обнаглели. С метелью всегда так. Зверь чует беду раньше человека.

Он говорил спокойно, фактами, как констатируя погоду. Александр отметил про себя: шестьдесят вёрст – это чуть больше шестидесяти километров. По ихнему счёту – уже почти на месте.

Ночь прошла в тяжёлом, но блаженном сне у горячей печи. К утру, как и предсказывал Семён, метель стихла, уступив место ясному, колючему морозцу и ослепительно белому, безмятежному миру. Охотники, не дожидаясь просьб, помогли Степану доделать ось – их руки, привыкшие к тонкой работе с капканами и ружьями, справились с поломкой вполовину быстрее.

Когда кибитка была готова, Александр достал из мешочка серебряный рубль – сумму по тем временам для крестьянина огромную.

– За хлеб, за соль, за кров, – коротко сказал он, протягивая монету Семёну.

Тот посмотрел на серебро, потом на Александра. В его глазах не вспыхнуло ни жадности, ни обиды. Лишь лёгкое, почти недоуменное неодобрение. Он аккуратно отвёл руку гостя.

– Не, барин. За такое не берут. Кто в поле не бывал, тот и Богу не маливался. Может, и нам когда по пути такая милость выпадет.

Его товарищ, помоложе, молча кивнул в знак согласия. Здесь, на краю земли, действовал иной закон – не денежного обмена, а взаимности перед лицом общей, безразличной стихии.

Александр, немного смущённый, спрятал монету. Он кивнул в знак глубочайшего, немого уважения.

– Спасибо.

Они тронулись в путь, покидая крошечное убежище. Изба, амбар, фигуры охотников и бабы с детьми на пороге быстро уменьшались, превращаясь в тёмные точки на белом полотне, а затем и вовсе растворились за поворотом и стеной леса. Остались только следы полозьев да свист ветра в ушах.

Но чувство, которое увёз с собой Александр, было сложным. Это была не только благодарность. Это было понимание, что здесь, в этой глуши, существуют целые миры, живущие по своим, не писаным в Петербурге законам. Миры, которые могут приютить. И, как подсказывал ему холодный голос рассудка, миры, которые могут так же легко и беспричинно… исчезнуть. Словно их и не было. Заметённые снегом.

Дорога, наконец, вывела их из царства первозданного леса на земли, обжитые поколениями. Сначала стали попадаться редкие починки, затем села покрупнее с церквушками, похожими на темные свечки на белом скатерти снегов. И вот, на четвертый день после выезда из Петербурга, в морозной дымке предрассветного часа показался Новгород.

Но не тот былинный Господин Великий Новгород, что стоял на перекрестье путей. Тот был сломлен волей Москвы и временем. Перед Александром предстал Новгород губернский – сонный, почтенный, но заметно потускневший. Деревянные стены и башни ветхого кремля – Детинца – местами уже разбирали за ненадобностью, и сквозь прорехи в частоколе виднелись купола Софийского собора, древние и почерневшие, будто вырезанные из единого куска ночи. Вокруг кремля теснился посад: избы, амбары, лавки, засыпанные снегом по самые коньки крыш. Воздух пахл дымом, навозом и рекой – Волховом, могучим и ещё не скованным льдом до дна, от него поднимался холодный, сырой пар.

Александр расплатился со Степаном у въездной заставы, щедро добавив за испуг и поломку. Ямщик, получив неожиданный для себя приварок, просиял, пожелал «с Богом дороги» и повернул своих усталых лошадей обратно на почтовый двор.

Следующим пунктом была канцелярия Новгородского наместника. Здание, выстроенное в неуклюже-казённом стиле екатерининской эпохи, выделялось среди древней застройки своей претенциозной новизной, как выряженный в модный камзол приказной среди мужиков в зипунах.

Наместник, Егор Фёдорович Ляпин, оказался человеком, полностью соответствовавшим своему кабинету: тучным, обстоятельным и слегка заплывшим. Его борода, седая и густая, была расчёсана с бюргерской аккуратностью, а маленькие, серые глазки внимательно, без подобострастия, изучили предъявленные документы с печатью Тайной экспедиции.

– Майор Неклюдов… из Петербурга, – протянул он, откладывая бумаги. Голос у него был густой, медовый, но в нём чувствовалась стальная жилка человека, умеющего держать в узде целую губернию. – Милости просим. Садитесь. Чайку? Мороз-то на дворе лютует.

Александр отказался от чая, сел на краешек предложенного стула, сохраняя официальную выправку.

– Благодарю, Ваше Превосходительство. Я командирован для разбирательства по делу о пропавших деревнях в Чернопольской волости. Первым делом прошу ознакомить меня со всеми материалами, а также пояснить, почему о столь… неординарных происшествиях не было сообщено в столицу ранее?

Ляпин вздохнул, сложив руки на животе.

– Материалы, майор, скудны. Исправник рапортовал – деревни опустели. Что расследовать? Бежали. От тягла, от рекрутчины, от помещичьего произвола – причин масса. В глухих углах такое… не часто, но бывает. Специальных дознаний не проводили. Некому и незачем.

– Но в рапортах указано: имущество на месте, скот в хлевах, – парировал Александр, удерживая голос ровным. – Беглые так не оставляют. Это первое, что забирают.

Маленькие глазки Ляпина сузились.

– Это… да. Это странность. Её и отметили. Именно поэтому, когда случаи повторились, я счёл нужным доложить в Петербург. Местным же, поверьте, нет до опустевших деревушек особого дела. Лишняя работа, лишние вопросы от начальства. Легче списать на «неизвестно куда сбежавших».

– А что говорят сами местные? – спросил Александр, уже зная ответ, но желая услышать его из уст наместника.

Ляпин помедлил, понизив голос, хотя в кабинете, кроме них, никого не было.

– Шепчутся. Толкуют о «Мороке». О злом духе, что забирает людей, оставляя лишь пустые скорлупы домов. Суеверный вздор, конечно, – он отмахнулся, но в его жесте была капля нервозности, – но, понимаете, эта… легенда крепко сидит в здешних краях. С древности. Говорят, дух тот не трогает скотину, только людей. Оттого, видимо, скот и остаётся.

– Я в духов не верю, – холодно констатировал Александр. – Я верю в человеческую алчность, глупость или преступление.

– И правильно делаете, – оживился Ляпин. – Потому и советую вам начать не с расспросов мужиков, а с визита к местному боярину. Григорий Владимирович Крутов. Несколько лет назад скупил в той стороне порядочно земель и лесов. Мужик суровый, себе на уме, но хозяйственный. Если в его владениях что творится – он должен знать. Или сделать вид, что не знает. Местное же население… – наместник махнул рукой, – запуганное. Крутовым, податями, лесом, да и своими же страхами. На прямой контакт с петербургским чиновником вряд ли пойдут.

Александр кивнул, мысленно отмечая имя. Крутов. Первая зацепка, пахнущая не лешим, а земной властью и деньгами.

– Благодарю за совет. Мне понадобится проводник. Кто-то, кто знает те леса не понаслышке.

Ляпин хлопнул в ладоши, и в кабинет тут же вошел молчаливый секретарь.

– Позови Федосея. Того, что с медведем.

Через несколько минут в дверях возникла фигура, сразу приковавшая внимание Александра. Мужчина лет двадцати пяти, с лицом, обветренным до красноты, но с умными, зоркими глазами серого цвета. Он был одет в добротный, но простой зипун и подшитые мехом сапоги. Держался не робко, но с осторожной сдержанностью человека, знающего цену себе и своему положению.

– Федосей, бывший крепостной боярина Шереметева, – представил его Ляпин. – Года три назад на охоте от медведя своего барина отбил, ценой своей же спины. Барин, человек старых правил, вольную за это даровал. Теперь в городе живёт, на подённых работах. А прежде – лучший охотник-промысловик в тех краях. Знает Чернопольские леса и тропы как свои пять пальцев. Будет тебе вожатым, майор, если он согласится.

Федосей молча поклонился Александру, оценивающе скользнув по нему взглядом. В его молчании читалась не глупость, а привычка взвешивать слова.

– Согласен, – сказал он наконец, голос у него был тихий, но твёрдый. – Только леса те нынче… неспокойные. Не то что при мне.

Эта фраза, сказанная без драматизма, повисла в тёплом воздухе кабинета, холоднее любого предупреждения наместника. Александр встретился с ним взглядом.

– Что значит «неспокойные»?

Федосей пожал плечами, глядя в пол.

– Зверь ушёл. Птица. Тишина в них мёртвая. Да и люди… народ стал пугливый, на чужой шаг за версту чует. Вам, барин, одному туда – не путь. А я тропы помню.

В этой короткой речи было больше правды, чем во всех рапортах исправника. Александр почувствовал, как в его расчёты входит новая, непредвиденная, но важная переменная.

Александр уже собрался прощаться, но что-то заставило его задержаться. Та самая «переменная», холодная и геометрическая, требовала проверки и здесь, в этом кабинете.

– Ваше Превосходительство, ещё один вопрос, – сказал он, доставая из внутреннего кармана сюртука сложенный вдвое лист плотной бумаги. Он развернул его и положил перед Ляпиным на полированный стол. – Этот знак был обнаружен на месте последнего исчезновения. Вам он знаком?

Взгляд наместника, до этого лениво-сосредоточенный, стал пристальным. Он наклонился, отодвинул подсвечник, чтобы лучше видеть. Его толстые пальцы с гладкими, без мозолей, ногтями аккуратно расправили бумагу. Он долго и молча изучал чёткий ромб с крестом и расходящимися линиями. На его лице не отразилось ничего, кроме напряжённого раздумья.

– Нет, – отрезал он наконец, откидываясь в кресле. В его голосе звучала лёгкая досада, как у человека, которого спросили о чём-то самоочевидном и странном одновременно. – Не видел. Ни в гербах, ни в купеческих клеймах, ни в… ну, в мужицких там каракулях. Это что – метка?

– Неизвестно, – уклонился Александр. Он поднял глаза на Федосея, который стоял у порога, соблюдая почтительную дистанцию. – А тебе? Охотничьи тропы, старые деревья, камни? Видел такое?

Федосей сделал шаг вперёд, не приближаясь к столу без приглашения. Он лишь скосил глаза на рисунок, и этого оказалось достаточно. Его лицо, обычно непроницаемое, на миг стало абсолютно пустым – не от непонимания, а от концентрации. Он словно перебирал в памяти каждую сосну, каждый валун, каждую покосившуюся избу, виденную за годы в лесу.

– Нет, барин, – произнёс он тихо, но твёрдо. – Такого не видал. И на старых дубах, где наши деды знаки резали от сглазу, такого нету. Это… не наше. – Он чуть помедлил, как будто самому себе удивляясь, и добавил: – Слишком ровное.

Эта последняя фраза повисла в воздухе. Ляпин хмыкнул:

– Ну, вот видишь, майор. Ни я, ни лесной человек такого не знаем. Значит, баловство какое-то. Может, беглые старообрядцы свои шифры рисуют. Или путешественник заморский нацарапал от нечего делать.

Александр медленно сложил лист и убрал его обратно. «Слишком ровное», – эхом отозвалось у него в голове. Именно это и было самым тревожным. Ни страх, ни суеверие, ни даже злой умысел не рождают такой леденящей, бездушной геометрической точности. Это был почерк иного порядка.

– Возможно, – согласился он вслух, никого не убеждая, даже самого себя. – Благодарю за помощь. – Готов выдвигаться завтра на рассвете?

– Готов, – кивнул Федосей. – Снаряжение своё есть.

– Тогда до завтра, – сказал Александр, поднимаясь. Он ещё раз кивнул Ляпину. – Ваше Превосходительство, благодарю за содействие.

Выйдя из канцелярии, Александр глянул на низкое, свинцовое небо. Впереди была встреча с боярином Крутовым и погружение в те самые «неспокойные» леса. И рядом – молчаливый человек с глазами, видевшими медведя и, возможно, нечто похуже. Путь к разгадке только начинался.

Глава 3

На следующий день рассвет застал Александра на почтовом дворе. Воздух был чист, звонок и жестоко колок – мороз окреп за ночь, выморозив до хрусталя каждую веточку на деревьях. Его встретил уже поджидавший Федосей. Молчаливый охотник не зяб, стоя у столба, будто вросший в землю; за плечами – длинное, бережно обмотанное холстиной ружьё-«галка», через плечо – холщовый мешок с плоскими, чёткими очертаниями хлеба и сушёной рыбы.

По распоряжению Ляпина им вывели двух коней – не ямских кляч, а крепких, статных жеребцов орловской рысистой породы, ещё редкой в то время. Коричневый, с золотистым отливом на крупе, и вороной, вбирающий в себя весь скудный утренний свет. Ухоженные, с гладкой шерстью, они нервно перебирали ногами, выпуская клубы пара, чуя дальнюю дорогу. Их выносливость должна была стать преимуществом на лесных тропах.

Александр проверил стремена, потрогал узелки с провизией – вчера он сам позаботился о сухарях, вяленом мясе и, главное, о тщательно высушенном у печи порохе. Пистолет, разобранный, почищенный и смазанный, лежал в особой кобуре у седла, рядом с запасными зарядами.

Они двинулись, не говоря ни слова. Федосей взял вороного коня и сразу вырвался вперёд на полкорпуса, не оборачиваясь, как пёс, взявший след. Александр последовал за ним, покидая последние признаки города – заборы, огороды, дымные бани на берегу замерзающей речушки.

Дорога, едва заметная под снегом, ушла в лес. И тут началось то, что сразу отметил про себя Александр: абсолютная, неестественная тишина со стороны его спутника. Федосей не просто молчал – он вслушивался. Его корпус был чуть наклонён вперёд, уши, казалось, шевелились под малахаем, а глаза, бегло скользя по знакомым ориентирам – покосившейся берёзе, замшелой гранитной глыбе, – видели гораздо больше, чем просто пейзаж. Он слушал скрип снега под копытами, свист ветра в верхушках сосен, далёкие, приглушённые трески промёрзшего леса. Он, как опытный следопыт, читал саму ауру пространства.

Александр, привыкший к словесным отчётам и логическим диалогам, попытался нарушить это молчание.

– Далеко до первой деревни? – спросил он, подъезжая ближе.

Федосей не обернулся, только слегка повёл плечом.

– К полудню будем, если не сядем в сугроб, – ответил он коротко, не предлагая дальнейших подробностей.

Через полчаса Александр попробовал снова, указывая на следы рыси, пересекшие их путь.

– Зверья, я смотрю, немало.

Федосей на этот раз лишь кивнул, не снисходя до ответа. Его внимание было приковано не к следам, а к чему-то иному – к качеству тишины вокруг. И Александр начал понимать. Это была не грубость и не нежелание общаться. Это была работа. Федосей сканировал местность на предмет самой опасной аномалии – отсутствия нормальных лесных звуков. Его молчание было напряжённым, как тетива.

И тогда Александр тоже замолчал, перестав пытаться вытянуть из проводника пустые слова. Вместо этого он начал смотреть и слушать сам. И постепенно до него стало доходить. Лес вокруг был величественным, снежным, пустынным. Но в нём действительно не хватало чего-то живого. Не было пересвистов птиц, не мелькали беличьи силуэты на ветвях. Даже ветер звучал как-то по-особенному – не шелестел хвоей, а гудел в голых ветвях осин протяжно и глухо, словно в пустой трубе.

Они ехали теперь в полной тишине, нарушаемой лишь ритмичным хрустом снега под копытами да собственным дыханием. И в этой тишине, под пристальным, немым вниманием Федосея, даже знакомый путь к первой пропавшей деревне начал казаться Александру не дорогой расследования, а погружением в другую, замерзшую и настороженную реальность. Реальность, где вопросы были лишними, потому что ответы, которые она готовила, лежали за гранью слов.

Спустя несколько часов пути, когда в спине от постоянной тряской езды начинала ныть тупая боль, Федосей поднял руку, сигнализируя об остановке. Они выехали на берег небольшой речушки, носившей, по словам проводника, название Тихая. Она не замерзла наглухо; в середине, под нависшими снежными шапками, темнела полынья, от которой поднимался пар, густой, как из кипящего котла. Вода, чистая и ледяная, с бешеной скоростью неслась под тонким хрустальным настом у берегов.