Путевые заметки фотографа. Год 1995

А вот старинный бассейн: глубина его под 3 метра, диаметром метров 20. Ему 100 лет. И он цел. Но он без воды. На его сухом дне мусор и только мусор. Дорожки к нему заросли растительностью.

Так же заброшено выглядит и дендропарк, которому тоже 100 лет. Площадь ландшафтного дендропарка – 36 гектар. В округе ничего подобного нет.

Коллекция интродуцентов (нетрадиционные культуры) когда-то была солидной: туя, орех маньчжурский, орех серый, пробковое дерево, бархат амурский, дерен серебристо-окаймленный, акация Лорберга, барбарис пурпурный, фундуки, форзиция (кустарник), сосна Веймутова, береза рассеченнолистная, много сортов сирени, ольхи: серая, черная, рассеченнолистная; черемухи, ели: европейская, сибирская, серебристая, голубая (видов 6); сосны (5 видов), пихта… По результатам инвентаризации 1979 года – 82 вида древесно-кустарниковых пород. Но было больше, говорят старики.

Во время Великой Отечественной войны много деревьев в парке вырубили для нужд местного спиртового завода.

В настоящее время специалиста-дендролога на станции нет, и денег для содержания уникального парка тоже нет.

Река Польной Воронеж, протекающая через территорию парка, заросла камышом. Коллекцию пихты в парке погубили грачи.

Директор станции угостил членов волгоградской экспедиции обедом в столовой. Прощались тепло, обменивались комплиментами.

Экспедицией оставлено два разреза: один в парке, в нескольких десятках метров от Ушаковского фонтана, второй в полях.

Дальше – Москва.

36-90 ВДБ – номер «Волги» Валентина Коринца. Счастливый: 9 и 9.

МИХНЕВО

Чем ближе к Москве (около 200 км), тем трасса загруженнее, воздух ее все больше задымлен выхлопами автотранспорта. И скорости все больше: многочисленность машин как бы подстегивает водителей, автоматически задает ускоренный темп. Из численности металлических механизмов возникают такие понятия, как обгон, дистанция безопасности. Скученность на трассе подстегивает и рефлексию людей за рулем – появляется состязательность, азарт, борьба. Появляется нечто сродни второму дыханию, возбуждают воображение вторичные смыслы. Это психология коллективного деяния. Поведение это рождается спонтанно, да и координации водителей все заметнее приобретают некий автоматизм: руки и ноги как бы работают без поддержки рассудка – это скорость, требование к предельной оптимизации. Скорость! Скорость! Качание, вибрация, пейзаж мельтешит за стеклом, полотно бетона несется навстречу – и все сливается в водительском сознании, превращается в однообразный наезжающий фон.

Из точки «А» в точку «Б». А точка «Б» это для нас сама Москва. Ретивые авто вынужденно сбиваются в кучу – дорога для такого сообщества узка. Теснятся, жмутся друг к другу в желании вырваться из западни. Мигают поворотные огни – рывок, риск, предельное внимание – и вот обгон успешно совершен, завершен – и снова свободные сотни метров впереди капота, и снова чей-то задок впереди. Турбулентность – трасса, как река, река из металла, человеческой плоти и бесконечной дорожной ленты. Чем ближе к Москве – тем плотнее поток машин.

За Лужниками (70 км от столицы) трасса стала заметно шире. По каким-то слабо уловимым приметам чувствуется, что столица все ближе.

п. Михнево Московской области. ОПЫТНАЯ СТАНЦИЯ.

20:20. Шесть с половиной часов гонки без перерыва. Это рекорд.

СЛЕДЫ РАЗРУХИ

Красное трехэтажное здание. Массивная металлическая дверь. На двери надпись черным маркером: «КОРПУС ЧУДЕС».

Часть окон разбита, часть зашита досками. Женщина-сторож в линялом синем халате испуганно ведет переговоры с Коринцом через закрытую дверь.

МАКСИМОВ Игорь Леонидович, заместитель директора по науке:

«У нас тут разбой, видите. Закрывайтесь на цепочки… Вот тут туалет мужской. Выключатель неисправный, но он работает…»

Полы прогнили, можно провалиться в широкие дыры. Полы на первом этаже ходуном ходят под ногами. Бюст Владимира Ильича приветствует всех входящих в здание, под ним живые цветочки в литровых стеклобанках с водицей. Несколько окон первого этажа изнутри заделаны вместо стекла полиэтиленовой пленкой.

Сохраняют неприкосновенность стенды, свидетельствующие о деятельности МоВИра советских времен, годов эдак 60-79-х (судя по стилю и тусклости фотографий). На стендах продолжает цепляться за уходящую жизнь старая бытность, прежние достижения. Судя по свежим приказам на стенде, жизнь в этих стенах еще присутствует, несмотря на бросающееся в глаза обнищание и разорение.

На лестничной клетке, ведущей на второй этаж, пожелтевший стенд «Вступайте в ряды ДОСААФ». В коридоре второго этажа галерея портретов ученых: Ремесло В.Н., Юрьев В.Я., Тулайков Н.М., Соколов Б.П., Пустовойт В.С., Иванов М.Ф. На третьем этаже, в конференц-зале кабины для голосования: снова кого-то выбирали.

Глядя на обнищавший МоВИР, приходят на ум кадры кинохроники: матросы революции в Зимнем дворце… Эпоха сломала хребет. И старый быт заблудился на перекрестке времен: он растерян, удручен, у него опущены руки, потухли глаза… И это так. И это логично. И трагично для многих людей. Жестокость. И нет вариантов помягче. Революция. К нашему несчастью, эта революция на перепутье. Словно матросы ворвались в Зимний – и растерялись, и ужаснулись содеянным. Страх душит революцию. Страх бродит по кабинетам чиновников, примазавшихся к потребности времени. Революция – это преступление перед моральным кодексом вчерашнего дня: наказания за содеянное испугались партийные функционеры. Они совсем позабыли, что кодексы морали диктуют победившие. Что, ворвавшись на линию врага, надо идти до абсолютной победы – и, уничтожив врага, диктовать ему свои представления о добре и зле. Что сегодня для них есть один единственный путь – последовательность, движение до конца – или поражение до конца. И коли людей, поставивших на уши такую страну, гнетет от содеянного животный ужас – это не те люди. И революция их напоминает морской вал, который остановила стена волнореза. Истинную революцию невозможно остановить: однажды дав ростки, она произрастает и воспроизводит сама себя во всех всевозможных и невозможных формах. Революция это то, что остановить нельзя. Революция – лавина: сорвавшись, она достигнет намеченной точки. Революция это взрыв, который произошел. Революция это самоорганизующейся процесс. Это стихия. Это то, что один раз начавшись, выходит из под контроля людей. Революцию можно наблюдать, в ней можно участвовать – ее лишь невозможно остановить. Если наша реформа такова, то я за нее буду голосовать и швырять осознанно бюллетени в ее красные урны.

Максимов Игорь Леонидович:

«Оторвали водосточную трубу. Выбиты двери, окна. Гараж разграблен – там «ноль». Однажды забрались внутрь здания – украли приборы».

Беспредел полный.

Благодаря обильной растительности территория выглядит живописно.

Но вот заглядываю за красное здание МоВИРа и обнаруживаю ряд бесхозных теплиц: без стекол, запущенных, растащенных. И тут следы разрухи.

От клуба осталось одно название, и молодежь тусуется на ступеньках МоВИРа. Ступеньки, облицованные керамической плиткой, испещрены «письменами» и фашистской символикой. Анархия и fashizm.

Знак анархии – этот символ встречается повсюду: на стеклах, на стенах зданий, на асфальте, на брошенной технике.

Ⓐ

БУКВА «А» в круге – это наиболее известный на сегодня символ анархии. Главная буква в этой монограмме «А» окружена буквой «О». «А» пошло от слов «анархия» и «анархизм» в большинстве языков Европы, ведь эта буква выглядит одинаково в кириллице и латинском шрифте. Буква «О» в свою очередь значит – порядок. Вместе этот символ значит – «Анархия – мать порядка», то есть знаменитую фразу Прудона. Наивысшую известность символ получил в середине 70-х годов прошлого века с развитием панк-движений.

НА СТУПЕНЬКАХ

Любопытная встреча случилась на ступеньках МоВИРа. Двое подростков пришли и крутились назойливо рядом с нами, пока мы мучили паяльную лампу – грели чайник. На мои встречные вопросы они отреагировали тут же и весьма активно, словно им давно не доставало живого общения со взрослыми. Мы заговорили. Я понял очень скоро, что с этими ребятами надо говорить на равных, и не ошибся. Заговорили сначала об эмблеме анархии, что выпячивалась на джинсовой куртке одного из них.

Впрочем, диалогом это общение назвать нельзя, это было интервью, в котором интервьюируемым оказался я. Вопросы о моем отношении к року. Вопросы о политике: их интересовало мое отношение к коммунизму, к fashizmу.

– Определений fashizmа множество, - ответил я. – К примеру, газета «Лимонка»: fashizm это Я. Экстравагантная формулировка в стиле г-на Лимонова, редактора указанного издания.

Я же определяю fashizm как политический радикализм (как средство), как интенсивное средство реформации порядка. Именно из-за интенсивности, скоротечности и вытекают остальные уродства fashizmа: репрессии части общества, война, смерть, страх. Fashizm – это грубая сила и заблудший рассудок, граничащей с патологическим состоянием сознания.

– Это как вспышка, как взрыв! – в глазах белобрысого подростка заиграл восторг.

– Да, но это противоречит естественному эволюционному течению сложных общественных событий. Виновные в таких случаях не те, кто реализует fashizm как метод на практике, а те, кто допустил возможность возникновения такого рода явления. Ведь fashizm и фатальность синонимы.

Удивительно, что мы говорили именно на равных, мы свободно понимали друг друга.

- Но фатальность имеет глубокие корни, она зарождается в недрах еще спокойного, спящего сообщества людей, когда есть реальная возможность избежать, прогнозируя, этого. Виновные те, кто видел – но не воспрепятствовал. Кто видел первый росток сорняка, но не приложил усилия вырвать с корнем этот опасный сеянец. Так что постоянная забота человечества – избежать именно фатальности, то есть контроль событий и их направление в сторону эволюционной тропы.