Между болью и радостью

Так, «Сто лет одиночества» – моя любимая книга – вовсе не держится на одной-единственной идее, которая переворачивает мировоззрение или предлагает универсальный ответ. Её сила – в другом.

Эта книга завораживает не столько неким смыслом, сколько дыханием своего магического реализма – миром, который подчиняется собственной тайной логике и живёт в ритме, напоминающем древний миф.

В этот мир возвращаются не ради холодного «понимания», а ради переживания – чтобы ещё раз пройти вместе с героями один из витков их странного, почти чудесного бытия. И именно эта полнота погружения, эта сладкая вовлеченность и эстетическое опьянение и поднимают книгу до той высоты, где она уже перестаёт быть просто историей.

Или возьмём, к примеру, знаменитый роман «1984». Эту книгу любят миллионы не просто из-за важной темы, которую она поднимает, а потому что она удовлетворяет ключевые ожидания читателей. Она написана ярким, захватывающим языком, её сюжет напряжён и интригует, а сама идея – критика тоталитарного режима и всевластия государства – подана так, что заставляет задуматься.

Но вот что существенно: почти все великие книги любимы прежде всего за свою увлекательность, за тот стиль, который хватает читателя за горло и не отпускает. Лиши текст этой силы – и останется голая идея, сухой скелет, который не тронет никого. Даже глубокая мысль, изложенная скучно, обречена: она не станет предметом споров, не вызовет страсти, не оставит следа в памяти.

Но стоит ту же мысль вложить в захватывающий сюжет и яркий язык – и читатели будут защищать её, спорить о ней, возвращаться к ней, будто к источнику, из которого черпают живость.

Литературные приёмы и их сила

Помимо сюжета, атмосферы и языка, существует множество литературных приёмов, которые веками признаются выразительными.

Так, ирония притягивает тем, что позволяет увидеть скрытую сторону ситуации – словно автор подмигивает читателю, приглашая его к тайному соучастию.

Аллегория радует тем, что открывает второй слой реальности: удовольствие приносит сам процесс разгадки, момент, когда за простыми образами обнаруживается нечто более глубокое.

Антитеза усиливает мысль контрастом – и нам нравится этот резкий всплеск напряжения между противоположностями, будто электрическая дуга пробегает между двумя полюсами.

Гипербола же тешит чувство игры: преувеличение поднимает эмоцию до абсурда, и читателю приятно ощущать этот художественный жест – смелый, намеренно неправдоподобный, но удивительно выразительный.

Если прислушаться к себе, становится ясно: мы называем приём выразительным лишь тогда, когда он заставляет нас улыбнуться, удивиться, ощутить, будто нас коснулись чем-то точным и живым. Поэтому язык, насыщенный приёмами, становится не просто средством передачи информации, а пространством переживания – тем самым «эстетическим опытом», ради которого мы открываем книгу.

Но задумайтесь: если бы эти литературные приёмы не нравились читателям, если бы они не вызывали ни малейшего отклика, ни улыбки, ни восторга, ни внутреннего дрожания мысли – стали бы их когда-нибудь превозносить? Если бы антитеза не будоражила внимание, ирония не доставляла радости, а гипербола не играла с нашим воображением, разве называли бы их признаком мастерства? Кто бы включал их в учебники, цитировал, разбирал, поднимал на пьедестал?

Ни одна теория не удержала бы их на вершине, если бы за ними не стояло главное – отклик читателя. Не возникло бы ни разговоров о «выразительности», ни восхищённых разборов, ни традиции, сумевшей пережить века. Всё это держится на простом и упрямом факте: человеческая душа отвечает. Читатель чувствует радость – и именно этим тихим согласием он превращает приёмы в классику.

Особенно любопытно наблюдать, как некоторые знатоки литературы говорят о своих «утончённых» вкусах и уверяют, что читают лишь «настоящие» книги. Но в сущности они делают то же, что и все другие читатели: выбирают то, что откликается им самим, и проходят мимо того, что не вызывает отклика. Единственная разница в том, что у каждого свои предпочтения. Они словно гурманы, которые отвергают чужую еду с порога, забыв, что вкус – это не мера истины, а дело личного голода.

Подлинное творение живёт не в строках, что чернеют на бумаге, но в том тихом переживании, которое пробуждается в нас самих.

Глава 10. Почему одна музыка трогает, а другая – нет

Давайте рассмотрим, что такое музыка. Музыка – язык души: она говорит там, где слова бессильны. Она складывается из мелодий, ритмов и гармоний, чтобы передать чувства и идеи. Но как понять, что одна песня хорошая, а другая хуже?

Чтобы понять, что делает музыку качественной в восприятии слушателей, важно рассмотреть конкретные примеры. Один из ярчайших – легендарная рок-группа Nirvana. Их музыка остаётся актуальной даже десятилетия спустя после смерти фронтмена Курта Кобейна. Один из главных хитов группы – «Smells Like Teen Spirit» – до сих пор считается одной из лучших песен в истории по мнению многих слушателей и критиков.

Почему так? Ответ кроется в простой истине: музыка Nirvana вызывает у людей акустическое удовольствие. Их звук вызывает желание двигаться в такт музыке. К этому звучанию хочется возвращаться снова и снова. Она попадает в ту самую уязвимую точку слуха, где музыка превращается в эмоцию. И никто из слушателей не может внятно объяснить, почему их треки им нравятся. Но тогда как можно делать рациональные выводы о свойствах «хорошей» музыки, если мы не способны внятно сформулировать, чем именно она нас трогает?

Музыкальная «объективность» – лишь мираж для умов, ищущих универсальное мерило. Достаточно оглянуться на кумиров минувших эпох – вчера они казались нам идолами, сегодня – тяготеют к праху. Ибо вкус человека не знает покоя; он живёт в вечном становлении, меняясь так же неизбежно, как и сам человек. Потому и культовость многих песен и певцов – не вечный монумент, а лишь песчинка на ветру становящегося духа, которому неведомы ни вечные кумиры, ни окончательные истины.

Например, в 60–70-е годы Элвис Пресли возвышался как подлинный владыка музыкального мира: его голос будил в массах ту сладострастную дрожь, которую толпа принимает за вдохновение.

Но время – строгий судья: сегодня его песни звучат реже, и имя Элвиса стало скорее знаком ушедшей эпохи, чем живой страстью. Молодёжь почти не ищет его – её уши требуют иного ритма, другой силы. То, что когда-то зажигало толпы, сегодня многим кажется чуждым или блеклым. Так меркнет даже корона, если исчезает воля, способная ею восхищаться.

Что же изменилось? Изменились наши музыкальные вкусы – та внутренняя мера, по которой мы судим о звуках мира. Исчез тот самый импульс, что некогда приводил слушателей в лёгкий восторг. Теперь его песни дарят куда меньше наслаждения, и потому звучат реже: ведь там, где больше нет удовольствия, там и внимание человека уходит прочь.

Что же касается Nirvana, ее популярность – это результат уникального совпадения культурного момента и особенностей человеческого слуха. Если бы наше восприятие звука было хоть немного иным, возможно, творчество этой группы никого бы не зацепило. Возможно, и эта группа через несколько десятилетий повторит судьбу тех былых кумиров, что растворились в тумане времени, оставив после себя лишь тихий шорох забытых мелодий. Люди будут недоумевать: «Как такое могло кому-то нравиться?»

Однако существуют и исключения – артисты, чьё творчество сохраняет актуальность десятилетиями. Такие примеры, как The Beatles и Queen, показывают, что путь в музыкальную «вечность» всё же возможен. Их композиции всё ещё зажигают отклик в душах людей разных времён – словно искры, что не подчиняются календарю и продолжают светиться, пока есть кому смотреть на огонь.

Почему так? Дело в том, что их музыка долгое время совпадает с доминирующими акустическими предпочтениями общества. Тембры, мелодии, гармонии, структура их произведений – всё это остаётся приятным для слуха даже спустя десятилетия.

Но даже эти «вечные» кумиры не застрахованы от забвения. Когда-то толпы сходили с ума от оперных арий XIX века или танцевальных хитов начала XX века, но сегодня почти никто их не слушает. То, что казалось вершиной искусства, стало историей. Точно так же через десятилетия могут устареть Nirvana, The Beatles или Queen. Их песни перестанут вызывать у большинства удовольствие, а значит, канут в лету.

Можно ли измерить «хорошую» музыку?

В этой точке можно задаться вопросом: существует ли всё-таки нечто объективное, что делает музыку хорошей? Некоторые скажут – да, и приведут такие критерии, как качество записи, вокала, текста, смысл песни. Но всё же их ценность определяется тем, насколько они откликаются слушателю.

Вокал становится подлинно значимым лишь тогда, когда его хочется слышать; так и текст обретает свою силу только в том отклике, который он вызывает. Всё остальное – пустой звук, не достигший души.

Возьмём базовый технический критерий вокала – попадание в мелодию. Когда певец заметно «промахивается» мимо неё, слуху становится неуютно: кажется, будто голос всё время спотыкается, и слушатель невольно напрягается. Но и противоположная крайность – пение, в котором голос звучит слишком ровно и одинаково, без малейших колебаний, словно каждую ноту заранее подправили и пригладили, – многим кажется неживым и искусственным, как будто поёт не человек, а безошибочный автомат.

Именно поэтому вокал воспринимается как хороший тогда, когда он удерживается в золотой середине: голос не «сбивается» и не режет слух, но при этом остаётся живым, слегка подвижным, человеческим. Этот уровень и называют идеалом – не потому, что он объективно правильный, а потому, что именно так большинству людей приятнее всего слышать голос. Но стоит лишь представить иное устройство человеческого слуха – такое, при котором удовольствие доставлял бы как раз этот безупречно ровный, «отполированный» звук, – и вся мера мгновенно сместилась бы. Тогда именно он казался бы тёплым и естественным, а живой человеческий голос – небрежным и шероховатым. И вслед за этим сдвинулась бы сама мера нормы: золотая середина поднялась бы выше, подстраиваясь под тот звук, который дарит наибольшее удовольствие – словно шкала создана лишь для того, чтобы уловить, где начинается наслаждение.

Это как со звуками природы: шелест листьев кажется нам приятным, и поэтому мы и воспринимаем его как приятный звук. Но скрежет двух железок кажется нам отвратительным, и это чувство определяет наше отношение к звуку. И наоборот – обычный стук по столу может показаться приятным, если его тембр совпадает с нашими слуховыми предпочтениями. На физическом уровне это всего лишь разные типы колебаний воздуха – нейтральные сами по себе. Но мы положительно оцениваем только те, которые доставляют нам приятные чувства.

Почему же в музыке должно быть иначе? Ведь она физически является всего лишь разновидностью колебаний воздуха – ничем не отличимой по своей природе от любых других звуков. А толпа всегда преклоняется перед тем, что щекочет её чувства, а не перед тем, что может и не приносит непосредственного удовольствия, но считается «хорошим» по отвлечённым критериям.

Смысл здесь и вовсе ни при чём: миллионы слушателей предаются англоязычным песням, не понимая ни единой строки. И пусть запись будет безупречна, голос могуч, а слова исполнены мудрости – всё это ещё не гарантирует, что мелодия тронет душу. Решает нечто иное, необъяснимое, словно тайный зов: странное сродство со звучанием, которое откликается на скрытые струны внутреннего мира.

На вопрос, почему эта музыка хорошая, большинство людей ограничиваются короткой репликой: «Ну это объективно качественная музыка».

Но единственный последовательный ответ на вопрос о том, почему одна музыка воспринимается как хорошая, а другая – как плохая, может быть таким: «Эта музыка радует меня и соответствует моим слуховым предпочтениям, природа которых мне не до конца ясна и которые со временем изменчивы. А та музыка не вызывает во мне отклика, и поэтому я считаю её плохой».

Поэтому претензии к чужому музыкальному вкусу тут выглядят так же нелепо, как спор о том, чья любимая еда «объективно вкуснее».

Если уж вы настаиваете на «великости» какой то музыки, тогда будьте добры: разложите всё по пунктам – с цифрами, формулами и логикой, – почему именно эта музыка заслуживает возвышенного статуса, а другая – нет.

Все эти эксперты, вооружённые спектрограммами, теориями гармонии и лекциями о природе звука, в сущности способны лишь на одно: описывать то, что происходит сейчас, в узком просвете текущего мгновения культурной истории. Они могут говорить о том, что именно в данный момент кажется нашему слуху приятным: какие тембры лучше воспринимаются слуховыми рецепторами, какие мелодические ходы чаще вызывают эмоциональный отклик, какие частоты ощущаются как мягкие и комфортные. Но всё это – не объяснение причин, а лишь описание текущего состояния восприятия. Их знание упирается в границу настоящего. Они умеют уловить ветер, но не могут сказать, откуда он прилетел и куда исчезнет завтра.

Когда эпоха меняется – когда внутренние вибрации времени сдвигаются так, что вчерашние кумиры начинают незаметно тускнеть, – все эти «рациональные объяснения» оказываются беспомощными. Эксперты лишь пожимают плечами и произносят: «вкусы изменились». Но это не объяснение – это сухая констатация, подобная врачу, который может описать боль, но не способен объяснить, почему одна боль проходит, а другая внезапно становится невыносимой.

И никто не берётся ответить на главный вопрос: почему именно эти звуки перестали действовать? Куда исчез тот внутренний ток, который когда-то проходил через слушателя, заставляя музыку дышать и быть ему необходимой?

И в этом проявляется простая истина: никакие исследования не в силах предсказать или объяснить перемены в музыкальных вкусах общества. Будь наше удовольствие от музыки лишь делом физиологии, вкусы стояли бы неподвижно, как жизнь, из которой вынули возможность изменяться. Наука может лишь отметить миг, но не проникнуть к той скрытой причине, что заставляет дух менять своё стремление.

Поэтому разговоры о «вечных критериях качества» оказываются приятной иллюзией. Музыка живёт не формулами, а теми устойчивыми моделями восприятия, которые характерны для конкретного времени; и когда эти модели меняются, исчезает и само наслаждение, а вместе с ним – и сами представления о «хорошей» музыке, порой меняющиеся до неузнаваемости. Эксперты могут только наблюдать, как вкусы перетекают из одного состояния в другое, но объяснить этот тихий, загадочный переход не способен никто.

В интернете есть странный феномен бесконечных рейтингов «лучших песен». По сути, это просто списки композиций, которые эффективнее всего запускают в нас гормоны радости. Возможно, так их и стоит называть: не «великие», а «особенно результативные в доставлении акустического наслаждения».

Нет хорошей музыки, есть музыка, которая нам нравится.

Глава 11. Между зрелищем и смыслом: выбор толпы

Предлагаю поразмышлять о том, играют ли наши субъективные предпочтения роль в том, как мы оцениваем важность того или иного вида спорта. Мысль написать эту главу пришла мне в голову после просмотра боксерского поединка, в котором Мэнни Пакьяо и Флоид Мэйвезер заработали на двоих более 300 миллионов долларов. За 36 минут поединка они заработали астрономические суммы, сопоставимые с годовыми бюджетами научных учреждений. Ведущий прокомментировал это так:

«В странном мире мы живем. Учёный, получивший Нобелевскую премию за открытие в области физики, получает миллион долларов. Человек, деятельность которого буквально двигает всё человечество вперёд, получает в десятки, а то и в сотни раз меньше денег и внимания, чем два человека, дерущихся на камеру полчаса».

Этот контраст между вкладом и вознаграждением наводит на мысль: действительно ли мы оцениваем важность деятельности по её объективной пользе? Или же нами движет нечто другое? Даже самые преданные болельщики вряд ли станут спорить: вклад учёного в прогресс человечества куда весомее, чем достижения на спортивной арене.

Эта диспропорция в общественном внимании вызывает закономерный вопрос: почему тогда учёные получают так мало внимания, а спортсмены – так много? Ответ прост: работа физика – это скучно для большинства. Работа физика лишена той зрелищной силы, что пленяет толпу. Это не тот труд, за которым миллионы пожелают наблюдать в прямом эфире. Нет и не может быть мировых чемпионатов по физике, где публика, затаив дыхание, ждёт, кто первым извлечёт формулу из хаоса мыслей. Для таких «поединков» просто нет зрителя – ибо дух масс ищет пламени эмоций – а в этом месте огня нет.

Работа учёного – как строительство фундамента под землёй: незаметна, но именно на ней держится весь дом цивилизации. Кому, в самом деле, интереснее фундамент, чем видимое всем здание?

А теперь сравните это с футболом, ради которого люди готовы ехать в другую страну, лишь бы увидеть матч вживую, даже несмотря на возможность посмотреть игру дома. Победа любимой команды вызывает у человека настоящую эйфорию, подобную личному празднику. Такие моменты остаются в памяти на всю жизнь. Мяч, катящийся по газону, собирает стадион. А формула, меняющая будущее человечества, рождается в тишине и почти не привлекает свидетелей.

Массовая жажда зрелища неизбежно возвышает тех, кто умеет его даровать: от степени интереса толпы зависит и вес их кошелька. Потому атлеты купаются в золоте, тогда как учёные – хранители истины, а не шума – получают лишь крохи. Толпа щедра лишь к тем, кто умеет будоражить её кровь, а не к тем, кто расширяет её мысль.

Почему футбол – суперзвезда, а волейбол остаётся второстепённым актёром, хотя оба – всего лишь игры с мячом? Потому что зрителю ближе сам способ контакта с мячом, который предлагает футбол. Удары ногой, рывки, резкие смены направления – всё это несёт ощущение силы и динамики, действующей почти на уровне инстинкта. В волейболе мяч лишь направляют, не удерживая его, но именно футбольная манера обращения с мячом вызывает тот особый всплеск эмоций, к которому нас неизменно тянет. В футболе люди находят больше кайфа – и потому он естественным образом оказывается популярнее.

Мы поднимаем одни виды спорта над другими так же, как всей массой ставим спорт выше науки. И те занятия, которые сумеют сильнее развлечь людей, и будут купаться в их внимании.

Будь у волейбола та же неутолимая орда поклонников, что склоняется перед футболом, – его чемпионы столь же естественно вошли бы в клан мультимиллионеров и стали бы новым предметом народного обожания. Игрок мирового уровня легко превратился бы и в «лидера мнений», если бы его игра умела воспламенять массы тем же пламенем. И имел бы он на это полное право: ведь он столь же неустанно закаляет тело, шлифует умение, вступает в поединок и поднимается к своей вершине усилием собственной воли.

Но различие – не в нём. Оно в выборе общества, которое вознесло футбол в ранг страсти, а волейбол оставило в тени – ибо толпа сама творит своих кумиров и сама же определяет, чьё мастерство будет озарено её вниманием.

Недаром мы называем спортсмена «выдающейся личностью». Но если бы толпы замирали, следя за игрой в домино или в кубик Рубика, то именно их чемпионы считались бы выдающимися людьми. Величие в массовом сознании рождается не из объективной пользы, а из силы эмоций, которые вызывает зрелище.