Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

Нобольше всего поразили не его тело и не оружие. А лицо. И глаза.

Еговолосы были иссиня-чёрными, коротко стриженными. Черты лица — резкие,угловатые, будто вырубленные топором: высокие скулы, твёрдый подбородок сямочкой, прямой нос. На этом лице не было ни удивления, ни страха, нилюбопытства. Было холодное, безразличное оценивание угрозы. А глаза… Они былитакого же тёмного, почти чёрного цвета, как его волосы. Они смотрели на менябез эмоций, просвечивая насквозь, видя не свадебное платье, а суть: панику,отчаяние, грязь.

Оностановился в трёх метрах от меня, луч фонаря теперь освещал нас обоих. Еговзгляд медленно, от босых грязных ног до растрёпанных волос, прошёлся по моейфигуре. Задержался на разорванном подоле, на ссадине на плече, на моёмперекошенном от страха и надежды лице.

Молчаниедлилось вечность. Я была не в силах вымолвить слово под этим тяжёлым,всевидящим взглядом.

Наконец,его губы, тонкие и жёсткие, чуть тронулись. Голос, который раздался, былнизким, хрипловатым, как скрип гравия по льду. В нём не было ни каплигостеприимства. Только вопрос.

—Карина?

Он произнёс это не как обращение. Как кодовое слово. Какдиагноз. И в этом одном слове, в его ледяной интонации, я поняла, что попала изодной клетки прямиком в логово хищника. И что спасение, возможно, будетстрашнее, чем то, от чего я бежала.

Глава 6. Неожиданное пополнение

Сказать, что я былудивлен — ничего не сказать. Это был провал в контроле над ситуацией, а яненавидел провалы.

Передо мной стоялаона. Карина. Дочь Виктора. В памяти всплывали обрывочные картинки: девочка летпяти, робко жмущаяся к матери на каком-то приеме; подросток пятнадцати лет, ужес проступающими формами, но с опущенным взглядом на юбилее отца. Тихая,воспитанная тень.

Теперь эта «тень»стояла на моем пороге в разорванном свадебном платье цвета грязного снега.Босая. С перемазанным по щекам макияжем, смотревшим как боевой раскрас. Иглаза… в них была паника загнанного зверя и какая-то отчаянная, безумнаянадежда. Она смотрела на меня, как на последний берег перед штормом.

Я слышал о свадьбе. Викторпару месяцев назад звонил, деловито, без энтузиазма: «Выдаю Карину замуж,хорошая партия». Поздравил, отрезал. Жених — сын его нового партнера.Брак-альянс, чистый бизнес. Думал, девочка смирится, как многие смиряются.Оказалось, нет. В ней оказалось больше дурацкой отваги, чем я предполагал.

— Артур… — её голоссорвался, она обхватила себя руками, пытаясь скрыть дрожь. Не от холода. Отшока.

Не сказав ни слова, яшагнул назад, пропуская её внутрь. Она проскользнула мимо, пахнула ночнойдорогой, страхом и духами — дорогими, удушающими. Я закрыл ворота, щёлкнултяжёлым засовом. Теперь мы были в периметре.

Вести её в гостинуюбыло бессмысленно. Там слишком много пространства, в котором она могла потеряться.Кухня. Камера для допроса.

— Садись, — бросил я,указывая на грубый деревянный стул у стола.

Она послушноопустилась, словно её колени подкосились. Платье грузно осело вокруг неё. Явключил чайник, достал две кружки. Без слов насыпал заварки, налил кипятка. Веё — три ложки сахара. Для снятия стресса, проверено. Поставил кружку передней. Пар бил ей в лицо.

— Пей. Молча.

Сам отхлебнул свой,горький. Облокотился о столешницу, скрестив руки на груди. Смотрел. Давал ейвремя прийти в себя и одновременно оценивал «объект».

Физическое состояние:шок, переохлаждение, вероятно, ушибы (грязь на плече, неестественная поза).Эмоциональное: на грани срыва. Одежда: непригодна. Проблема. Чистая, живая,проблемная единица на моей территории.

Она сделала глоток,поморщилась от сладости, но продолжила пить маленькими, жадными глотками. Дрожьпонемногу стихала.

— Кто? — начал я,голос ровный, без интонации. — Кроме очевидного.

Она вздрогнула,подняла на меня глаза. Большие, тёмные, ещё полные слёз.

— Карина. КаринаВикторовна.

— Знаю. Почему сюда?

— Я… я не знала, кудаехать. Вы… вы друг отца. Вы не боитесь его. Все его боятся. — Говорилаобрывисто, логика шокированного сознания.

— Ошибаешься. Я его небоюсь. Я его уважаю. Это разное. — Отхлебнул чай. — Почему сбежала?

Она опустила взгляд вкружку, её пальцы сжали керамику так, что побелели костяшки.

— Я не могла. Он… онхотел… ещё до свадьбы. А я не хотела. Я не хотела всего этого. Я… вещь для них.

Информация совпадала скартиной. Виктор всегда был хорошим тактиком и плохим отцом.

— Что планируешь? —самый важный вопрос.

Она снова посмотрелана меня, и в её взгляде была полная, абсолютная потерянность.

— Не знаю. Просто… небыть там.

Детский ответ.Ребёнок, убежавший из дома. Но ей было двадцать, и её «дом» продавал её тело ибудущее. Это добавляло сложности.

Я поставил кружку сглухим стуком.

— Вот что будет.Останешься здесь. На неделю. Пока не остынут страсти и не прояснится обстановкав городе.

В её глазах блеснула надежда.Слабый, наивный огонёк.

— Но, — продолжал я, иогонёк погас, — ты здесь не гостья. Ты — проблема, которую я взял на себя. Апроблемы я решаю по своим правилам.

— Каким… правилам?

Её голос стал тише.

— Мои правила — закон.Первое: этот дом — не отель. Ты помогаешь по хозяйству. Второе: распорядок дня.Подъём в шесть. Третье: физическая нагрузка. Твоё тело разучилось быть сильным,будем исправлять. Прогулки, плавание. Четвёртое: никаких звонков, интернета,выхода за периметр без моего разрешения.

— Я не… я не служанка,— попыталась она протестовать, но звучало это жалко.

— Нет, — согласился я.— Служанки полезны. Ты пока — обуза. Или ты думала, я буду прятать принцессу напечи, пока за ней не прискакал дракон? — Я позволил себе ледяную усмешку. —Нарушишь правило — утром же отвожу на станцию и сажаю на поезд. Прямо к твоимлюбящим родителям и пылкому жениху. Думаю, они уже составили план «воспитания»беглянки.

Она побледнела ещёбольше, представив эту картину. Хорошо. Страх — плохой мотиватор, но для началасойдёт.

— Почему вы… почему ядолжна вам подчиняться? — в её голосе прозвучал последний, слабый вызов.

Я оттолкнулся отстолешницы и сделал шаг к столу. Не для устрашения. Для сокращения дистанции,чтобы она почувствовала разницу не только в статусе, но и в силе. Не физической— психологической.

— Потому что здесь яобеспечиваю безопасность. Мой периметр. Мои правила. Ты хочешь безопасности?Слушайся. Хочешь «свободы» — вон дверь. Машина у тебя есть. — Я наклонился чутьближе, упираясь руками в стол. — Но учти. Здесь тебя никто искать не станет.Никто из их мира даже не подумает, что ты могла приехать ко мне. Для них я —отшельник, грубый солдафон, с которым неудобно вести дела. Здесь ты невидима.Это единственное, что я могу тебе дать. Невидимость и структуру. Выбирай.

Она смотрела на моируки, на широкие ладони, покрытые старыми шрамами и мозолями, потом поднялавзгляд на моё лицо. Искала ложь, жестокость, жалость. Не нашла. Нашла толькохолодный расчёт и железную волю.

Её плечи опустились. Последнийсуверенитет был сдан.

— Хорошо, — прошепталаона. — Ваши правила.

— Не «хорошо», —поправил я. — «Поняла». Или «есть».

Она медленно кивнула.

— Поняла.

— Отлично. — Явыпрямился. — Сейчас покажу, где можно помыться. Одежду дам. Всё это, — якивнул на её платье, — в печь. Завтра с утра начнётся твоя новая жизнь. Покачто — жизнь новобранца.

Я повернулся, чтобывести её в ванную, чувствуя её растерянный взгляд у себя в спине. В голове ужевыстраивался план: изоляция, режим, простые задачи, наблюдение. Нужно быловытащить её из шока, дать опору, а потом уже решать, что с этой опорой делать.

Она была проблемой. Новпервые за долгое время проблема выглядела… интересной. И, чёрт побери, у неёбыли глаза, в которых горел не только страх. Тлел уголёк. Маленький,потухающий, но он был. И мне вдруг, против всей логики, захотелось раздуть его.Не в утешение. В костёр. Чтобы увидеть, что сгорит, а что станет сталью.

Но это было потом.Сначала — дисциплина.

Глава 7. Первый день (POV Артур)

Пять утра. Рассвет ещётолько размывал черноту за окном сизым молоком. Я уже час как был на ногах:проверка периметра, короткая, но интенсивная разминка, кофе. Дисциплина — этоскелет, на котором держится всё. Сегодня предстояло натянуть этот скелет нахрупкую, избалованную жизнью плоть.

В шесть ровно яостановился у двери её комнаты. Не стучал. Стук — это просьба внимания. У меняпросьб не было.

— Подъем. Черезпятнадцать минут на крыльце. Опаздываешь — добавится круг по территории.

Из-за двери донёссясдавленный стон, шорох одеяла. Никаких «хорошо» или «сейчас». Молчание.Идеально. Молчание — это первый шаг к послушанию.

На кухне приготовилдва комплекта рабочей одежды. Для себя — старые камуфляжные штаны и потёртуюфутболку. Для неё — те самые серые, бесформенные рабочие штаны и огромнуютёмно-синюю толстовку, оставшуюся от племянника. Функционально. Уродливо.Именно то, что нужно.

Ровно через пятнадцатьминут дверь скрипнула. Она вышла на крыльцо, ежась от утренней свежести. На нейвсё ещё было то шелковое немытое платье, скомканное и нелепое. Лицо опухшее отслёз и сна, волосы — спутанный тёмный шар. Выглядела она, как побеждённый, ноне сдавшийся птенец.

— Одевайся, — кивнул яна свёрток одежды на лавочке. — Здесь. Нечего стесняться.

Она покраснела, носпорить не стала. Развернула одежду, её лицо исказила гримаса. Видимо, ожидалахоть какого-то намёка на женственность.

— Это… что это?

— Твоя униформа наближайшее время. Свитер племянника. Будешь выглядеть как мешок, затофункционально. Одевайся. У нас дела.

Она отвернулась кстене дома, неуклюже стягивая платье через голову. Я не смотрел, но краем глазаотмечал: движения скованные, будто боится собственного тела. Хорошо. Этот страхтоже нужно будет сломать.

Когда она повернулась,закутанная в бесформенную ткань, я едва сдержал усмешку. Да, мешок. Но в этоммешке внезапно проступили очертания. Широкие бёдра, которые ткань не могласкрыть, пышная грудь, которую толстовка лишь подчёркивала своейбесформенностью. Интересный парадокс. Отвёл взгляд.

— Пошли. Первое:ознакомление с периметром и утренняя активность.

Я тронулся быстрым,чётким шагом, не оглядываясь. Услышал, как она заковыляла следом, непривычная кгрубой обуви на босу ногу. Решил, что носки дам позже, сначала — нужно понятьценность.

— Я… я не могу такбыстро, — её голос сзади, прерывистый от одышки.

— Никто не заставляетбежать. Шагай. Но не отставай. Территория — пять гектаров. Периметр — полторакилометра. Сегодня мы идём. Завтра — пойдём быстрее.

Мы шли. Я указывал награницы: вот забор, дальше — лес, чужой, не лезь; вот озеро, глубина с резкимперепадом, без меня — не подходить; вот сарай с инструментом, вот огород. Онамолчала, запоминая, тяжело дыша.

Через сорок минут мывернулись к крыльцу. Она стояла, опершись о столб, лицо раскраснелось, на лбуиспарина.

— Второе: работа.Сегодня — огород. Чистка моркови и картофеля для супа. Потом — помыть пол накухне и в прихожей.

Тут она взорвалась.Как я и ожидал.

— Что? Я не для этогосюда приехала! Я не служанка! Я… — она искала слова, задыхаясь от возмущения. —Я просила убежища, а не… рабства!

Я повернулся к неймедленно. Не повышая голоса. Голос — инструмент, а не оружие.

— Ты просила? —переспросил я. — Ты ворвалась ко мне ночью, поставила под удар моё спокойствиеи безопасность. Я дал тебе выбор: правила или дорога назад. Ты выбрала правила.Это — часть правил.

— Это унизительно!

— Нет. Унизительно —быть беспомощной куклой, которую перепродают из рук в руки. Унизительно — неуметь ничего, кроме как красиво сидеть за столом. — Я сделал шаг к ней,заставляя поднять голову. — Твоё тело, Карина, разучилось служить тебе. Онослужило только одной цели — быть украшением. Приятным, пышным, дорогимприложением к сделке. Сейчас оно будет служить выживанию. Будет уставать,потеть, болеть. И это, поверь, лучшее лекарство для твоей головы. Труд стираетненужные мысли. Выбирай: труд — или дорога назад. Сейчас. Здесь.

Она смотрела на меня,её грудь вздымалась под толстой тканью свитера. В глазах кипела буря: обида,ярость, страх, стыд. Видел, как она сжимает кулаки. Хотела ударить? Прокричать?Хороший знак. Значит, огонь ещё жив.

Но в итоге её плечиснова опали. Она опустила взгляд, проиграв битву воли.

— Где… морковь? —выдавила она сквозь зубы.

— В сарае. Ведро,ножи, таз. Покажу.

На кухне я поставилперед ней таз с грязной морковью и тупой, но безопасный нож. Показал, какчистить. Она села на табурет, взяла первую морковку, движения неумелые, робкие.

Я занялся своимиделами, но наблюдал краем глаза. Сначала она чистила медленно, с отвращением,будто брала в руки грязь. Потом, минут через двадцать, вошла в ритм. Движениястали увереннее, автоматичнее. Напряжение в спине немного спало. Её мысли явноушли от протеста к простому действию. Работала.

Через час я принёсведро с водой для мытья пола. Полное, тяжёлое.

— С этим справишься?

Она кивнула, не глядя,и потянулась за ручкой. Её пальцы скользнули по мокрой стали, ведро качнулось,вода плеснулась через край. Инстинктивно, быстрее её мысли, я шагнул вперёд.Моя рука накрыла её, полностью обхватив её пальцы и ручку ведра. Её рука былахрупкой, влажной, холодной. Моя — шершавой, горячей, абсолютно непоколебимой.

Контакт длился небольше двух секунд. Она дёрнулась, как от удара током, вырвав руку из-под моейладони. Ведро даже не дрогнуло, я уже держал его сам.

Она отпрянула, поднялана меня испуганные, широко раскрытые глаза. В них было не только удивление.Было что-то ещё. Осознание разницы. Разницы в силе, в плотности, в самойфактуре. Её кожа запомнила прикосновение моей — грубой, несущей отпечатокоружия, инструментов, жизни, которую она не могла себе представить.

Я смотрел на неё, неотводя взгляда. Давая ей осознать этот контраст. Давая ей почувствовать, что еёреакция — дрожь, румянец, испуг — не осталась незамеченной.

Но ничего не сказал.Просто поставил ведро на пол рядом с ней.

— Аккуратнее. Пролитьводу — не страшно. Уронить ведро на ногу — болезненно.

Развернулся и ушёлнаружу, оставив её одну с мокрым полом, трепещущим сердцем и тяжёлым ведром,которое теперь казалось вдесятеро легче того прикосновения.

Всё шло по плану.Первый бунт подавлен. Первый контакт установлен — не ласковый, но заряженный.Она почувствовала границы и власть. И, что самое важное, её тело началоработать. А у работающего тела и ум становится спокойнее.

К вечеру, когда она,смертельно уставшая, почти не ковыляя, отправилась в свою комнату к десяти, яостался на крыльце с чашкой чая. В окне её комнаты свет погас ровно в десять.Никаких протестов.

Уголёкв её глазах не погас. Он тлел, присыпанный пеплом усталости. Завтра предстоялоего раздуть. Но уже не страхом. Чем-то другим.

Глава 8. География одиночества (POV Карина)

Тишина здесь была непросто отсутствием звука. Она была живой, густой субстанцией, которая давила науши, заставляя их звенеть. После вечного гула города, маминых причитаний,отцовских деловых разговоров по телефону — эта тишина оглушала. И в её гробовомспокойствии я слышала только собственное неровное дыхание и бешеный стуксердца.

На второй день«реабилитации» Артур ушёл куда-то по своим делам, бросив короткое: «Не выходиза периметр. Делай что хочешь». И оставил меня одну в этом каменном мешке,затерянном среди леса и озера.

Я бродила потерритории, как призрак в чужой жизни. Вчерашняя усталость ещё гудела в мышцах,но она была приятной, честной. Не то измождение, которое я чувствовала послесветских раутов.

Я нашла баню. Старую,из тёмных брёвен, пахнущую дымом, берёзовым веником и сыростью. Дверь не былазаперта. Внутри — предбанник с грубой лавкой и сама парная с огромной каменнойпечью. Здесь чувствовалась мужская, грубая сила. Я представила Артура здесь, ипочему-то мои щёки залились румянцем.

Потом был лодочныйсарай. Там пахло смолой, старым деревом и тиной. Две вёсельные лодки,перевёрнутые вверх килем, как спящие чудовища. Я провела пальцем по шершавомуборту — на подушечке осталась заноза. Боль была острой, реальной. Я еёвытащила, и капля крови ало-багровой точкой выступила на коже. Я смотрела нанеё, почти заворожёно. Моя кровь. Моя боль. Никто не кричал из-за этого, нетребовал немедленно намазать кремом за тысячу рублей. Она просто была.

Потом он вернулся. Безслов направился к озеру, я — как привязанная — потопала следом.

— Плавать умеешь? —спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — выдохнула я. Вдорогом бассейне фитнес-клуба — да. С шапочкой, очками и по дорожке.

— Отлично. Раздевайся.

Я замерла. Он ужестягивал с себя футболку. Его спина, широкая и рельефная, покрытая лёгким слоемтемных волос и старыми белыми шрамами, на миг заслонила солнце. Я сглотнула.

— Я… в чём? — в моёмгардеробе не было купальника. Только грубое бельё и эти уродливые штаны.

— В чём удобно. Водаздесь не для фотосессий. — Он уже расстегнул штаны. Я резко отвернулась, сердцеколотилось где-то в горле. Слышала, как он шагнул в воду, тяжёлый всплеск.

Дрожащими руками ясняла свитер, потом — штаны. Осталась в лифчике и трусах, которые внезапнопоказались мне невероятно уязвимыми и… пошлыми. Розовое кружево на фоне этойдикой природы выглядело как насмешка.

Я не решаласьповернуться, пока не услышала его голос, уже из воды:

— Топчешься, какцапля. Заходи.

Я зашла. Вода былахолодной, обжигающе свежей. Я зашипела, сжимаясь в комок. Он стоял по грудь вводе в двадцати метрах от берега. Лицо было спокойным, но глаза оценивающими.

— Видишь буй? — онкивнул на красный поплавок метров за пятьдесят. — Плыви до него и обратно. Негеройствуй. Если сведёт судорогой — кричи. Вода здесь смывает не грязь, Карина.Она смывает ненужные мысли. Плыви.

Я оттолкнулась. Первыеметры давались тяжело. Тело, привыкшее к пассивности, сопротивлялось. Дышалосьтрудно. Но потом… потом ритм нашёлся сам. Руки взмахивали, ноги толкали воду. Яплыла. Только я и однообразный звук собственного дыхания, плеск воды. Мысли,которые обычно вились роем — о родителях, об Артёме, о позоре, о будущем —отступили, забитые физическим усилием. В голове осталась белая пустота. И этобыло… блаженство.

Я доплыла до буя,коснулась его скользкой поверхности, развернулась. Обратно было тяжелее, ныласпина, свело ногу. Я хлебнула воды, закашлялась, но поплыла дальше, стиснувзубы.

Когда я выбралась наберег, мои ноги подкосились. Я села на колени на горячий песок, отчаянно хватаяртом воздух. Тело горело и звенело. Но внутри была странная, незнакомаяэйфория. Я сделала это.

Я подняла голову иувидела, что он стоит уже на берегу, вытирается простынёй. Его взгляд скользнулпо мне, и я внезапно осознала, как я выгляжу: мокрое бельё, прозрачное от воды,намертво прилипло к телу, откровенно обрисовывая каждую выпуклость и впадину.Кружевной лифчик почти не скрывал ничего, а тёмные соски проступали сквозьткань. От стыда кровь бросилась в лицо, и я инстинктивно скрестила руки нагруди.

Его взгляд задержалсяна моих сведённых руках, на коже, покрытой мурашками от холода и смущения. Небыло в его глазах ни похоти, ни восхищения. Была… констатация. Как будто оноценил факт: да, тело женское, пышное, испуганное. И отвёл глаза, продолживвытираться, будто ничего не заметил.

— Неплохо, — сказал онсухо. — Завтра добавим дистанцию. Одевайся, простудишься — будет проблемой.

Вечером за ужином,когда Артур сварил густой куриный суп с овощами с того самого огорода,напряжение витало в воздухе, густое, как пар над тарелкой. Он ел молча, апотом, отодвинув тарелку, спросил:

— Какую главную ошибкусовершили твои родители, что ты решилась на побег?

Вопрос ударил, какплеть. Я вздрогнула.

— Они… они продалименя. Не считались со мной.

— Эмоции, — отрезалон. — Отбрось. Факты. Их тактическая ошибка.

Я задумалась, злясь наего холодность, но ум, прочищенный плаванием и трудом, начал работать.

— Они… не обеспечилилояльность «актива». Не убедили меня в выгоде сделки для меня лично. Только длясемьи. Они полагались на страх и привычку подчиняться.

Артур медленно кивнул,в его глазах мелькнуло нечто вроде одобрения.

— Правильно. Онинедооценили противника. Ты. Считали тебя безвольным придатком. Это — ошибкаразведки. Следующий вопрос: что будет их следующим ходом?

Я чувствовала, как егочёрные, неотрывные глаза сканируют моё лицо, ловят каждую дрожь ресниц.

— Они… попытаются найтименя. Испугаются скандала.

— Какбудутискать? Где будут искать в первую очередь?

Это была игра вшахматы, где я была и пешкой, и внезапно соучастником. Мы анализировали. Яговорила о друзьях, о возможных местах, о кредитных картах. Он задавал вопросы,заставляя мыслить логически, стратегически. И за всем этим наблюдал. Его взглядбыл тяжёлым, физически ощутимым. Когда я, разгорячённая спором, откинулаголову, чтобы сделать большой глоток воды, я поймала его взгляд на своей шее.На том месте, где бьётся пульс. Он смотрел не как мужчина на женщину. Смотрел,как хищник, оценивая уязвимость, или как врач — состояние пациента. Но от этогосознания, что он видит меня,что каждая моя реакция ему интересна, по телу пробежал странный, колючий жар.

Он отвел глаза, кактолько наши взгляды встретились. Но момент был зафиксирован. Запечатан.

Позже, лёжа в постели,я думала не о побеге, не о родителях. Я думала о его взгляде. О том, как моякожа запомнила шершавую теплоту его ладони на вёдре. О том, как холодная водаозера обжигала, а его безразличный взгляд на мокром теле — сжигал по-другому.

Ябыла в плену. Но этот плен начинал казаться мне менее страшным, чем тапозолоченная клетка, из которой я сбежала. А страж у этой тюрьмы был опасным,нечитаемым… и от этого безумно притягательным. Я засыпала с мыслью о завтрашнейпробежке, и в этой мысли впервые не было отчаяния. Было вызов. И жгучеелюбопытство.

Глава 9.1. Испытание на прочность (POV Артур)

На четвёртый день я ожидал бунта. Это была естественная фаза.Первый шок проходит, усталость накапливается, а иллюзия, что всё это«ненадолго», рассеивается. Наступает момент истины: либо ломаться, либопринимать новые правила.

Ровно в шесть утра я вышел на крыльцо. Воздух был свежим, спервым дыханием осени. Я ждал. Минута. Две. Из её комнаты — ни звука. Ни шорохаодежды, ни шагов к умывальнику. Тишина.

Уголек гас? Или, наоборот, разгорался в пламя неповиновения?

Я подошёл к её двери. Не стал стучать. Повернул ручку и вошёл.

Она лежала на кровати, накрывшись с головой одеялом, свернувшиськалачиком. Комната пахла сном и её – сладковатым, чуть цветочным запахомшампуня, контрастирующим с грубой обстановкой.

– Подъём, – сказал я ровно.

Одеяло дернулось. Из-под его края показалась спутанная прядьтёмных волос и один глаз, сонный и наглый.

– Я не выйду сегодня, – её голос был глухим от ткани, но в нёмслышалась вызов. – У меня всё болит. Я устала.

Интересно. Не просьба. Заявление.

Я не стал спорить. Спор дал бы ей право на диалог, наобсуждение. У неё этого права не было. Я пересёк комнату и одним резкимдвижением распахнул настежь окно. Холодный утренний воздух, пахнущий озером ихвоей, ворвался внутрь, срывая с кровати духоту.

Она вскрикнула, села, закутавшись в одеяло как в панцирь.

– Что вы делаете?! Здесь холодно!

– Тебе будет ещё холоднее, когда побежишь, – ответил я,поворачиваясь к ней. Я стоял между ней и окном, заслоняя свет, и видел, как онасъёживается. – Ты нарушила правило номер один: дисциплина. Дисциплина – это некогда легко. Дисциплина – это когда не хочется, но ты встаёшь. Ты не ребёнок,чтобы валяться в кровати. Или ты сдаёшься? Уже готова?

– Я не сдаюсь! – вырвалось у неё, она откинула одеяло, и теперья увидел её полностью. На ней была та самая старая футболка моего племянника,слишком большая, сползшая с одного плеча, обнажив гладкую, бледную кожу итонкую полоску розового бюстгальтера. Её волосы были растрёпаны, лицо –разгорячено сном и гневом. – Я просто устала от вашей тирании! Я не просила васменя исправлять, делать из меня солдата! Я хотела просто переждать!

Она кричала, и в её крике была вся накопленная за дни боль,унижение, страх. Это был чистый, неконтролируемый выплеск. Я молча слушал,давая ей выговориться. Пусть изольёт весь яд. Пока она кричала, она была жива.Пока была жива – с ней можно было работать.

– …Вы такой же, как они! Только вместо шёлка – дерюга, а вместоизысканных ужинов – тюремная баланда! Вы просто получаете удовольствие от того,что командуете! – она закончила, тяжело дыша, грудь вздымалась под тонкойтканью, вырисовывая округлые, пышные формы. Футболка задралась, обнаживнесколько сантиметров плоского живота и линию талии, скрывавшуюся под простымитрусами. Она не замечала этого, ослеплённая яростью.