Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

— Карина, просто дай мне шанс объясниться, – он сделал ещё шаг,игнорируя Лену, которая стояла, как живой щит.

— Объяснить что? – голос Лены зазвенел, как натянутая струна. –Как ты чуть не изнасиловал её вчера? Объяснения тут излишни. Уходи.

Артём наконец-то перевёл на неё взгляд. В егоглазах на миг вспыхнуло что-то опасное, но мгновенно погасло, сменившисьвежливым недоумением.

— Лена, это не твоё дело. Это между мной и моей невестой.

— Твоей невестой она послезавтра, а пока она моя подруга, которуюты напугал до полусмерти!

Голоса нарастали, гремели в пределах моейспальни, и этот шум, наконец, долетел до ушей тех, для кого тишина и порядокбыли превыше всего.

Шаги на лестнице теперь были быстрыми,тяжёлыми, несущими угрозу. Дверь, уже распахнутая, отступила ещё, и в проёмевозникла фигура отца. За его спиной маячило бледное, напряжённое лицо матери.

— Что здесь происходит? – голос отца, привыкший к тишине в своёмдоме, резал воздух, как нож. Его взгляд скользнул по мне в халате, по Лене,красной от гнева, и остановился на Артёме с букетом. На его лице произошлапочти физически видимая перезагрузка: гнев сменился на озадаченную учтивость. — Артём? Ты так рано? Что случилось?

Артём, мастер перевоплощений, мгновенно наделмаску почтительного смущения.

— Виктор Петрович, Марина Станиславовна, простите за вторжение. Унас… небольшое недоразумение с Кариной. Я принёс извинения.

— Недоразумение? – мама проскользнула в комнату, еёглаза-буравчики мгновенно всё оценили: мой заплаканный вид, враждебную позуЛены, эти дурацкие розы. Её тон стал ледяным и обращённым ко мне. — Карина, что ты ещё натворила? Почему ты втаком виде перед гостем?

— Он не гость, мама, он…, –начала я, но голос снова подвёл.

— Он твой жених, – отрезал отец, входя в комнату. Он подошёл кАртёму, похлопал его по плечу. — Артём, извини за этусцену. Девчонки, эмоции. Всё уладится. Проходи вниз, присоединишься к завтраку.

— Я бы с радостью, Виктор Петрович, но Карина…, – Артём бросил наменя взгляд, полный напускной печали.

Отец повернулся ко мне. Его взгляд был неотцовским. Это был взгляд партнёра, оценивающего вышедший из-под контроляактив.

— Карина. Извинись перед Артёмом за истерику и присоединяйся кнам. Не позорь нас. Сейчас же.

Это был приказ. Чёткий, не терпящийвозражений. Давление этой комнаты, этих взглядов – отца, матери, Артёма – сжаломеня, как тиски. Лена пыталась поймать мой взгляд, её глаза кричали: «Несдавайся!». Но я была не героиней романа. Я была двадцатилетней девушкой,которую с детства учили, что неподчинение равно катастрофе.

Губы сами собой раздвинулись. Я не смотрела нанего.

—Извини, Артём, – прошептала я в пол.

— Всё в порядке, дорогая, – он ответил мгновенно, голос снова сталбархатным, победным. – Я тоже был неправ.

— Вот и отлично, – отец выдохнул, дело было сделано. – Карина,оденься и спускайся. Лена, спасибо, что зашли, но, думаю, семейный завтрак…

Это было мягкое, но недвусмысленное указаниена дверь. Лена закусила губу, её взгляд метался между мной и моими родителями.Она понимала – сейчас она бессильна.

— Я помогу Каре собраться, – буркнула она, бросая вызов.

Мама кивнула с холодной благодарностью, иродители вышли, уводя с собой Артёма, который на пороге обернулся и бросил мнеодин последний взгляд. В нём не было ни раскаяния, ни любви. Была власть. Ипредупреждение.

Как только шаги затихли на лестнице, Ленасхватила меня за плечи.

— Ты не должна была извиняться! Ты видела его лицо? Он теперьточно уверен, что может делать с тобой что угодно!

— Что я могла сделать, Лен? – голос мой сорвался на шёпот. –Выгнать их всех? Ты знаешь, что будет потом?

— Потом… потом мы придумаем что-то!

Но в её глазах читалась та же безнадёжность.Она помогла мне одеться – простые джинсы, свитер, как доспехи. Каждоеприкосновение ткани к коже, которую я натерла до красноты, было напоминанием.

— Я не оставлю тебя, – сказала она, когда мы спускались. – Я будутам. На этой дурацкой свадьбе. И если он посмотрит на тебя косо…

Я слабо улыбнулась. Её верность былаединственным тёплым угольком в этом ледяном доме.

Завтрак был тихим и чреватым. Стол ломился отизысков – свежие круассаны, три вида сыра, ягоды, омлет с трюфелями. Мнеказалось, я чувствую запах каждого продукта отдельно, и от этого тошнило.

Мама, восстановив безупречный вид, вела сАртёмом светскую беседу.

—…а тётя Ирина подтвердила, что приедет со всей семьёй. Я, честноговоря, волнуюсь за фуршет после церемонии, повар обещает утку в апельсинах, ноты же знаешь, как она может быть капризной…

Артём кивал, вставлял уместные реплики,изредка бросая на меня взгляды – «видишь, какой я образцовый?». Я ковырялавилкой ягоду на своей тарелке, чувствуя, как каждый кусок застревает в горлекомом.

Отец, доедая омлет, посмотрел на мою почтинетронутую тарелку и усмехнулся. Сухо, беззвучно.

— Не привыкай к такому изобилию, Карина. Через два дня переедете сАртёмом, и там, думаю, будет более… рациональное меню. Мужчины ценятхозяйственность, а не изыски.

Его слова висели в воздухе. Напоминание. Тыуходишь. Ты больше не наша проблема. Ты – его собственность, и его правила. Артёмснисходительно улыбнулся.

— Не переживайте, Виктор Петрович. Я позабочусь, чтобы у Кариныбыло всё необходимое.

Мне захотелось крикнуть. Но я лишь сильнеесжала вилку в руке.

После завтрака отец ушёл в кабинет, а мама,вставая, бросила мне беглый приказ:

— Карина, проводи Артёма.

Я медленно поднялась из-за стола. Лена хотелавстать со мной, но мама бросила на неё взгляд, и она замерла, сжав кулаки подстолом.

Мы вышли в прихожую. Тишина давила. Он взялмою руку, его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья – плотно, властно. От егоприкосновения по спине побежали мурашки отвращения.

— Спасибо за завтрак, – сказал он, глядя прямо на меня. Его глазабыли тёмными и ничего не выражающими. – Я рад, что мы всё уладили.

Я молчала, глядя на дверную ручку. Скорее быон ушёл.

Проводив его до двери, я попыталась выдернутьруку и развернуться, чтобы бежать назад, в свою комнату, запереться.

Но он не отпустил. Резким, неожиданнымдвижением он притянул меня к себе. Его другая рука обхватила мою шею, пальцы вцепилисьв волосы у затылка, запрокидывая голову. Он поцеловал меня.

Это не был поцелуй вчерашний, жадный ивлажный. Этот был твёрдым, требовательным, знаком собственности. Кратким, ноунизительным актом утверждения власти. Он отпустил меня так же внезапно, как исхватил.

Я отшатнулась, пошатнувшись, губы горели.

— Завтра отец приглашает нас на ужин в ресторан, – сказал онровным голосом, поправляя рукав пиджака. – Не опаздывай.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась смягким щелчком. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стенке прихожей, пытаясьперевести дыхание, сдержать рыдания.

И тут из гостиной вышла мать. Она подошла комне стремительно, тихо, как змея. Её пальцы, тонкие и сильные, как стальныепрутья, вцепились мне в запястье выше того места, где только что была его рука.Она пригнулась к самому моему уху. Её голос был шипящим шёпотом, в которомклокотала бешеная ярость.

— Ещё раз так себя поведешь – с истериками, со сценами передженихом – закончишь свою жизнь в подворотне. Поняла? Ты думаешь, мир будет тебеаплодировать за твое «нет»? Мир сожрёт тебя заживо. Он – твой шанс. Единственный.Не упусти его, дура.

Она отпустила мою руку, на которой ужепроступали красные отметины от её пальцев, и, бросив на меня последний ледянойвзгляд, удалилась на кухню. Я стояла, не в силах пошевелиться. Слёзы, которые ясдерживала всё утро, хлынули наконец ручьём, беззвучно, унизительно капая накафель прихожей.

Из гостиной выскочила Лена. Её лицо былоискажено гневом.

—Что она тебе сказала? Да я ей…

Но её порыв пресёк отец. Он вышел из кабинета,услышав шум.

—Лена, пора. Семье нужно успокоиться. Карина проводила жениха, итеперь ей нужно отдохнуть. Спасибо за визит.

Это был приказ, облечённый в вежливые слова.Лена посмотрела на меня, на мои слёзы, на закрытое лицо отца. Я увидела в еёглазах понимание – сейчас она ничего не может изменить.

— Я позвоню, – тихо сказала она. – Держись.

Она ушла. Дом снова погрузился в гнетущую,победную тишину. Я поднялась по лестнице, каждый шаг отдавался тяжестью ввисках. Вошла в свою комнату, закрыла дверь. Повернула ключ. Звук щелчка замкабыл самым сладким звуком за этот день.

Я не рыдала. Я просто села на ковёр,прислонившись спиной к двери, и смотрела в пустоту. Слова матери жгли мозг:«…закончишь в подворотне…». Её мир был чёрно-белым: либо роскошная клетказамужества по расчёту, либо грязная гибель в нищете и одиночестве. Другого онане признавала.

Но где-то там, на окраине сознания,пульсировала другая мысль. Мысль о побеге. О машине, мчащейся по ночной трассе.Это была безумная мысль. Побег от мужчины, от семьи в неизвестность. Но это былхоть какой-то шанс. Шанс не на спасение, а на иную форму гибели. Ту, которую явыберу сама.

Я провела так весь день. Запертая. Никто непостучал. Мир снаружи, с его свадебными планами и деловыми ужинами, прекраснообходился без меня. Я была лишь деталью, которую нужно было водрузить наподготовленный пьедестал ровно через два дня.

А в голове, тихо, настойчиво, стучал новый план. Не ужин с отцомАртёма. Не свадьба. А дорога. Тёмная, незнакомая, ведущая в никуда. Но ведущаяпрочь.

Глава 4. Мятежный бархат

Утро началось не с будильника, а с тяжёлого,металлического ощущения в груди. Сегодня вечер. Ужин с его родителями.Финальная репетиция перед сдачей товара.

Я спустилась вниз, где за завтраком царилаатмосфера делового спокойствия. Папа читал газету, мама просматривала напланшете последние подтверждения от флориста. Аромат кофе казался мне сейчасядовитым.

— Спишь? Приведи себя в порядок, после завтрака поедем на маникюри укладку, — не глядя на меня, сказала мама. — Я забронировала того жестилиста, что будет делать тебя в субботу. Нужно, чтобы всё было безупречно.

Это было последней каплей. Тишина, в которой яжила последние сутки, взорвалась изнутри.

— Я не хочу безупречности, мама! — голос прозвучал громче, чем япланировала. Отец опустил газету. — Я не хочу этого ужина, этой свадьбы, этоговсего! Вы меня продаёте, как кусок мяса на аукционе!

Слова повисли в воздухе, неприличные, грубые,вырвавшиеся прямо из самого тёмного угла души.

Мама медленно подняла на меня глаза. В них небыло гнева. Была ледяная, презрительная усталость.

— Заканчивай истерику, Карина. Ты не в том возрасте, чтобы строитьиз себя трагическую героиню. Тебе предоставили блестящую возможность. Войдешь водну из самых влиятельных семей в городе. Будешь ни в чём не нуждаться.

— А я в чём-то нуждаюсь? Здесь? — выпалила я, чувствуя, кактрясутся руки.

— Нуждаешься, — вступил отец, его голос был спокоен и страшен этойспокойностью. — В здравом смысле. В понимании, что жизнь — не роман. Чтостабильность, обеспеченность и социальный статус — это не «продажа», а разумныйвыбор взрослых людей. Мы тебя растили, одевали, образовывали. Теперь порапоказывать результат.

— Результат? — я засмеялась, и этот смех был похож на всхлип. — Ядля вас — проект? Инвестиция?

— Ты наша дочь, — сказала мама, и в её голосе впервые зазвучалочто-то, похожее на эмоцию. На раздражённую досаду. — И мы желаем тебе лучшего.Артём — лучшее. Его семья — лучшее. Твои бредни о «любви» оставь для фильмов.Любовь — это когда он обеспечивает тебя, а ты создаёшь ему уют и репутацию.Всё. Остальное — гормоны и глупость.

Они смотрели на меня не как на человека вотчаянии, а как на некую программу, выдающую сбой. Их аргументы были отточены,как скальпели, и резали без крови. Я поняла, что говорить бесполезно. Моя боль,мой страх — для них лишь непозволительная слабость, каприз.

Я отодвинула стул. Он противно заскреб пополу.

— Я не поеду на маникюр.

— Карина…, — голос отца приобрёл предупреждающие нотки.

— Я сказала — не поеду. У меня свои планы.

Я вышла из-за стола под их молчаливым, давящимвзглядом. Их непонимание было стеной, о которую я разбивалась вновь и вновь.

В полдень, когда напряжение в доме достигло точкикипения, я позвонила Лене.

— Вывози меня. Куда угодно. Сейчас.

Через двадцать минут её машина тормозила унашего дома. Я выскочила на улицу, не оглядываясь на окно гостиной, за которым,я знала, стоит мама.

Мы поехали в самый большой торговый центр наокраине. Цель была не в шопинге. Цель — раствориться в толпе, в шуме, внормальности. Мы пили кофе, смеялись над глупостями, и на пару часов я почтисмогла забыть.

Потом мы зашли в один бутик. Не тот, где мнепокупали «приличные» вещи. А тот, где одежда была дерзкой, чувственной, снамёком. И тут я её увидела. Платье. Не для ужина с будущими свёкрами. Ни вкоем случае.

Это было платье цвета спелой вишни, бархатное.Облегающее, с глубоким V-образным вырезом сзади почти до талии и с разрезом набедре. Оно кричало. Оно бросало вызов. Оно было полной противоположностью томупастельному, скромному образу, который для меня готовили.

— Ты с ума сошла? — прошептала Лена, но в её глазах читалсявосторг. — В этом тебя просто не пустят в приличное заведение.

— Именно, — сказала я, и впервые за долгое время почувствовала нестрах, а щекочущее нервы возбуждение. — Я его беру.

Пока я примеряла платье, зазвонил телефон.Мама.

— Где ты? Пора возвращаться. Мы выезжаем через час.

— Я доберусь сама, — ответила я ровным голосом, глядя на своёотражение в зеркале. В этом платье я не выглядела ни послушной, ни милой. Явыглядела… опасно. И это было прекрасно. — Не ждите.

Я положила трубку, не слушая её возмущённыхвозражений. Расплатилась наличными, которые копила «на всякий случай». Прощаясьс Леной, я увидела в её глазах тревогу, но и гордость.

— Дай им жару, Кара. Но будь осторожна.

Я приехала в ресторан на пятнадцать минутпозже назначенного времени. Мой «Мерседес» припарковался рядом с чёрнымпредставительским Lexus отца Артёма. Я сделала глубокий вдох, поправила платье,которое обнимало каждую изгиб моего тела, подчёркивая и грудь, и бёдра, всё,что во мне считалось «пышным» и «женственным», и вышла из машины.

Эффект был мгновенным.

Когда я вошла в приватный зал ресторана,разговор за столом резко оборвался. Первой подняла голов мать Артёма, ИринаВитальевна. Её тонкие, накрашенные брови взлетели к идеальной чёлке. Её глаза,холодные и оценивающие, прошлись по мне с ног до головы, и в них я прочла нескрытое восхищение, а шок и брезгливую неприязнь.

Мой отец, поднявший бокал с водой, замер. Яувидела, как по его лицу прошла волна красноты, а затем смертельной бледности.Казалось, он вот-вот рухнет под стол или сквозь пол. Он был не простораздражён. Он был уничтожен моим видом.

Мама сидела, будто вырезанная изо льда. Еёщёки горели алым румянцем унижения. Она смотрела на меня не глазами — двумяледяными иглами.

Артём встал. Медленно. На его лице играланеуверенная улыбка, пытавшаяся превратить этот кошмар в некую эксцентричнуюшутку. Но его глаза… в них клокотала ярость.

— Карина, дорогая… ты… оригинально сегодня выглядишь, — выдавилон, подходя ко мне. Он взял меня за локоть с такой силой, что я чуть невскрикнула, и отвёл в сторону, к высокой пальме в кадке. — Ты в своём уме?

Его шёпот был ядовитым, шипящим.

— Что? Разве платье не красивое? — спросила я с наиграннойневинностью, глядя куда-то мимо него.

— Ты выглядишь как… как проститутка с центральной улицы! —выдохнул он, его лицо приблизилось ко мне, пахло дорогим виски и злостью. — Тыдумаешь, это смешно? Унизить меня и наших родителей? Посмотри на себя! — еговзгляд презрительно скользнул по моей груди, по бёдрам. — Твои формы, Карина, —это не повод для вульгарности. Ты должна подчёркивать достоинства со вкусом, ане выставлять их на всеобщее обозрение, как на рынке! Ты должна бытьблагодарна! Благодарна мне, что я, видя… это, — он мотнул головой в моюсторону, — всё же согласился на этот брак. Благодарна моей семье, что ониготовы принять тебя с твоим… простоватым происхождением. А ты вместо этогоустраиваешь цирк!

Каждое его слово било по мне, но страннымобразом не ранило, а закаляло. Он видел во мне только тело, тольконесоответствие его стандартам, только проблему. И в этот момент я поняла, какже он мне противен.

Я ничего не ответила. Просто смотрела на неготем пустым, отстранённым взглядом, которому научилась за этот день. Молчаниевзбесило его ещё больше.

— Изменить ты ничего не сможешь, — прошипел он в итоге. — Так чтоведи себя прилично. Хотя бы попробуй.

Ужин был пыткой. Вилки звенели о тарелки снеестественной громкостью. Отец Артёма, суровый мужчина с лицом полковника,говорил в основном с моим отцом о политике и новых контрактах. Ирина Витальевнапыталась наладить светскую беседу с моей матерью, но та отвечала односложно, еёвзгляд периодически останавливался на мне, полный немой ярости.

— Карина, ты, я слышала, увлекаешься искусством? — как-то разобратилась ко мне Ирина Витальевна, её улыбка была тонкой, как лезвие. — Какмило. Для женщины это прекрасное… хобби. Чтобы заполнить время.

— Да, — ответила я. — Особенно мне нравятся художницы-феминистки.Те, что бросают вызов канонам.

За столом повисла неловкая пауза. Артём подстолом сжал мне колено так, что я вздрогнула от боли.

— Карина шутит, — засмеялся он неестественно. — Она у нас ещё ташутница.

Обратная дорога в машине родителей прошла вабсолютной тишине. Давление было таким, что, казалось, стекла треснут. Я сиделасзади и смотрела в тёмное окно на убегающие огни города.

Едва переступив порог дома, мама, не снимаяпальто, резко развернулась ко мне.

— Всё. Достаточно.

И она ударила меня. Резко, со всей силы, пощеке. Звонкий шлепок оглушил меня на секунду. Щека вспыхнула огнём.

— Завтра, — её голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, —ты будешь идеальной. Милой. Спокойной. Послушной. Ты наденешь то, что тебескажут. Ты будешь улыбаться. Ты будешь благодарной. Потому что если нет…, — онане договорила, но её взгляд закончил мысль. В нём было обещание чего-тохудшего, чем пощёчина. Обещание полного разрыва. Изгнания.

Она повернулась и ушла наверх. Отец, не глядяна меня, проследовал в кабинет. Я осталась стоять одна в темноте прихожей,прижимая ладонь к горящей щеке.

Боль была острой, унизительной. Но в глубинедуши, под слоем страха и отчаяния, тлела искорка. Искорка того самогонеповиновения. Сегодня я надела бархатное платье. Завтра… завтра я сделаючто-то большее. Я уже почти знала что. План, родившийся в отчаянии, обрасталплотью и дерзостью.

Завтра была свадьба. А значит, завтра же должен был случиться ипобег.

Глава 5. Побег к лешему

Белыекружева давили на грудь, словно саван. Я смотрела в зеркало, и в нём смотрелана меня не невеста, а переодетый для жертвоприношения агнец. Макияж былбезупречен, укладка — скульптурна, а глаза — пусты, как два тёмных колодца.Сегодня моя свадьба. Сегодня всё должно было закончиться. Или начаться.

Ресторансверкал хрусталём и самодовольством. Гости в дорогих смокингах и платьях откутюр больше походили на актёров на премьере собственной успешности. Я ловилана себе их взгляды — оценивающие, одобрительные, завистливые. «Какое счастье»,— должно быть, думали они. Я же чувствовала лишь ледяную тяжесть в желудке.

Артём,сияющий в идеально сидящем фраке, положил тяжёлую руку мне на талию.

—Всё идёт по плану, — удовлетворённо бросил он, его губы изогнулись в улыбкехозяина положения. — Через час — церемония.

План.Их общий. Папы, мамы, Артёма. Я была ключевой, но молчаливой фигурой. Пешкой,которую вот-вот передвинут на клетку «жена», и игра будет выиграна.

Ивдруг, сквозь этот туман отчаяния и фальшивого шампанского, в мозгу щёлкнуло.Чётко, ясно, как выстрел. Не мысль. Команда.

Беги.

Адреналинударил в виски, заглушив всё. Я извинилась, сославшись на поправление макияжа,и направилась в дамскую комнату. Меня там уже ждали две подружки мамы, обсуждаякакие-то сплетни.

—О, невеста! Посмотрите на неё, красота!

Язаперлась в кабинке, прислонилась лбом к прохладной двери. Сердце колотилось,выпрыгивая из тугого корсета. Сейчас. Или никогда.

Снялатуфли на умопомрачительных каблуках — оружие пытки, — сунула их в крошечнуюсвадебную сумочку. Собрав тяжёлую, многослойную юбку в охапку, влезла наунитаз. Замок на маленьком окне был старым, заржавленным. Он поддался послетрёх отчаянных рывков, срезав кожу на ладони. Свежий вечерний воздух, пахнущийсвободой и городской пылью, ударил в лицо.

Внизу— глухой служебный дворик, кучи чёрных мусорных мешков. Высота — три метра. Безобдумывания, на одном животном порыве, я перевалилась через подоконник. Платьервалось с противным шелестом, кружева цеплялись за гвозди, торчащие из рамы.Последний рывок — и я полетела вниз.

Приземлениебыло мягким и вонючим. Я упала на бок в груду пакетов, больно ударив плечо.Лежала секунду, задыхаясь, глядя на узкую полоску грязноватого неба междувысокими стенами. Потом вскочила. Босиком, в грязном, порванном платье,помчалась по асфальту, к своему чёрному «Мерседесу», скрывшемуся в дальнем углупарковки.

Ключи!В сумке. Телефон я выбросила в первый же мусорный бак — он уже вибрировал отбешеных звонков. Двигатель взревел с неприличной для этого дня яростью. Явырулила на ночную улицу, давя на газ. В зеркале убегало здание, похожее нагигантский кремовый торт.

Имявсплыло само, как спасательный круг в ледяной воде. Артур.Друг отца. Тот,кого побаивались. Человек из другого мира, не подчинявшийся правилам моего.

Яехала двести километров, не думая, почти не видя дороги. Руки сами крепкодержали руль, нога давила на газ. Слёзы текли по щекам, смывая идеальныймакияж, но я их не замечала. Когда на горизонте вместо огней города началивырисовываться тёмные, угрюмые силуэты гор, в груди что-то ёкнуло. Не пустота.Мелкая, вибрирующая дрожь. Страх. И предвкушение.

Посёлок,куда я приехала, спал мёртвым сном. Улицы были пустынны, в окнах — ни огонька.Я бросила машину у какого-то забора и вышла. Ночь была холодной, босые ногизамерзали на асфальте. Я не знала адреса. Я даже фамилии его не знала. Идеяказалась безумием.

Итогда я увидела слабый свет. Круглосуточный магазин «У дяди Васи». Спасение.

Явтолкнулась внутрь, позвякивая колокольчиком на двери. За прилавком дремаладородная женщина лет пятидесяти. Она подняла на меня глаза и обмерла. Вид уменя был, должно быть, впечатляющий: разорванное свадебное платье, босыегрязные ноги, размазанная тушь, дикий взгляд.

—Девушка, ты… жива? Что случилось?

—Простите… вы не подскажете, где живёт Артур? — мой голос звучал хрипло иотчаянно.

Онасмотрела на меня, не понимая.

—Какой Артур? Их тут несколько.

Чёрт.Чёрт! Я даже фамилию не знаю.

—Артур… друг моего отца. Он бывший военный. Живёт… на отшибе, наверное.

Женщинадумала, жевательной резинкой двигая челюсть. И вдруг её лицо просветлело.

—А-а-а! Артур Королёв! Да, точно, Королёв. У нас его так и зовут — «наш король»,только не вслух. Он того… строгий.

Сердцеёкнуло. Королёв. Фамилия подходила ему, даже не зная его.

—А где?

—До конца улицы, потом налево, на грунтовку. Иди по ней. Минут двадцать пешком.Там будет его… ну, ферма что ли. Дом за высоким забором. Только, детка, тыуверена? К нему просто так не ходят.

Яуже не слышала её предостережений. Поблагодарив, я выскочила обратно в ночь.

«Минутдвадцать» оказались тридцатью минутами борьбы с тяжёлым платьем по колючейгрунтовой дороге. Камни впивались в босые ступни, ветки цеплялись за кружева. Яшла, почти падая от усталости и адреналинового похмелья, не зная, к кому иду. Кспасителю? К маньяку? К последней надежде?

Ивот он показался. Не дом — крепость. Высокий, глухой забор из тёмного дерева скованными воротами. За ним угадывался силуэт брутального каменного дома икакие-то тёмные хозяйственные постройки. Ни одного лишнего огонька. Тишинастояла абсолютная, звенящая.

Яподошла к воротам. Не было ни звонка, ни домофона. Только тяжёлое железо. Ясобрала последние силы и стала бить кулаком по воротам. Сначала тихо, потомотчаяннее, громче.

—Эй! Откройте! Пожалуйста!

Моикрики разрывали ночную тишину, казалось, их слышно на весь спящий посёлок.

Вдругна крыльце дома вспыхнул свет. Потом яркий луч мощного фонаря ударил мне прямов лицо, ослепив. Я зажмурилась, отшатнувшись.

Светпереместился, и я увидела его.

Онвышел из-за ворот не через них, а словно из самой тени. Высокий. Очень высокийи широкоплечий. Не просто накачанный, как Артём в спортзале, а мощный, какскала, с той силой, что даётся не тренажёрами, а физическим трудом и, видимо,прошлой профессией. На нём были простые чёрные тренировочные штаны и тёмнаяфутболка, обтягивающая торс. В его руках, непринуждённо, но наготове, лежалоружьё. Не охотничье ружье с резными прикладами, а короткий, грозный карабин.