Тайна Хроматики. Том 1

Элиас вздрогнул.

– Оставляет? – голос Миру изменился, стал глубже, старше, многоголосым, как шелест страниц. – Нет. Он не оставляет. Он меняет. Ты думаешь, он забирает зрение? Он забирает смотрящего. А линза – это не замена. Это окно. Или дверь. Или глазница для того, кто с другой стороны.

Она положила осколок и взяла кусочек кожи, который принёс Элиас. Она растянула его между пальцами, приблизила к лицу, не глядя, а ощупывая вибрации.

– Это кожа убитой? – спросила она.

– Я… думаю, да. Иды Кроу. Куратора.

– Нет, – Миру покачала головой. – Это не её кожа. Это твоя кожа, детектив. Та, что на ладони. Она отслоилась, когда он смотрел на тебя через зеркало. Он взял образец. Чтобы знать твой цвет.

Элиас посмотрел на свою руку. Действительно, кожа вокруг пореза была странной – бледной, морщинистой, как после долгого купания. И на ней, в складках, проступали едва заметные чёрные линии. Символы, как на линзах.

– Сядь, – приказала Миру, указывая на стул у стола. – Я должна прочитать то, что он написал на тебе. И ты должен закрыть глаза. Потому что то, что я делаю, видеть нельзя. Не потому что это страшно. Потому что это заразно.

Элиас сел. Миру подошла сзади. Её руки были холодными, но не такими, как лёд в его вене. Это была свежесть камня, старого мрамора. Она положила ладони ему на глаза.

– Ты видишь цвета? – спросила она.

– Всегда вижу.

– Не сейчас. Сейчас ты видишь чёрное. Но чёрное – это не отсутствие. Это всё цвета сразу. Сконцентрируйся на нём. Найди в нём точку, которая не движется.

Элиас попытался. В полной темноте за веками, под ладонями Миру, он искал. И нашёл. Точку. Белую. Как зрачок.

– Я вижу…

– Не говори вслух. Смотри.

И он увидел.

Не глазами. Кожей. Через руки Миру, через её пальцы на его веках, он увидел видение. Не память – настоящее.

Ида Кроу. Она жива. Не в теле – в линзе. Она смотрит. Через стекло, через насечки, через пространство. Она смотрит на комнату. Свою собственную гостиную. На своё собственное тело, лежащее на полу. И на мужчину в сером, который стоит над ней и вынимает из своего кармана новую пару линз. Чистых. Пустых.

Но видение двоилось. Элиас видел это глазами Иды – стеклянными, мёртвыми – и одновременно чувствовал, как кто-то смотрит через него. Через его собственные глаза. Через лёд в руке.

– Он использует их как камеры, – прошептал Элиас. Его голос шёл откуда-то из груди, не из горла. – Он видит всё, что видели они. И он видит… меня. Сейчас. Он смотрит на меня через её глаза.

Миру резко отдернула руки. Визуальная связь оборвалась, и Элиас вскрикнул – не от боли, от потери. Он почувствовал, как что-то оторвалось от его зрения, как будто из глазниц выдернули крючьями прилипшие щупальца.

– Да, – Миру отступила к стене, её грудь ходила ходуном. Её лицо стало серым, цвета пергамента. – Он смотрел. И он увидел меня. Он знает, где мы.

Она схватила со стола серебряный колокольчик и позвонила. Звук был резким, хирургическим.

– Ты принёс линзу? Настоящую, из глазницы?

Элиас кивнул, достал из внутреннего кармана маленькую шкатулку. Грифф дал ей её перед разъездом, не глядя, с отвращением.

Миру взяла шкатулку, открыла её. Линзы лежали на бархате, две маленькие полусферы, безобидные, как стеклянные ягоды.

– Три века назад, – начала она, её голос был тихим, монотонным, как чтение заклинания, – существовал орден. Не монахи, не рыцари. Забытые Зрачки. Они верили, что зрение – это не дар, а долг. Что смотреть – значит пропускать мир через себя, фильтровать его. И что есть миры, которые нельзя фильтровать. Которые проникают в смотрящего и делают его… другим.

Она достала одну линзу пинцетом и поднесла к свету лампы.

– Эти линзы – не стекло. Это кристаллизированная слепота. Слепота добровольная, добровольно принятая, чтобы видеть то, что невидимо. Они были созданы, чтобы смотреть в Иное. Но кто-то перепутал направление. Теперь через них смотрят оттуда.

– Кто?

– Ты видел их. Тени. Те, кто живёт в отражениях. Они голодны. Но они не могут есть плоть. Они едят воспоминания. Зрительные. Каждый раз, когда кто-то умирает, глядя в эту линзу, он не просто умирает. Он становится… библиотекой. Архивом. И Линзовщик – это не человек. Это смотрящий. Тот, кто вышел оттуда и надел кожу хирурга. Он собирает глаза, чтобы открыть Порог. Чтобы они могли пройти. Не как тени. Как свет.

В этот момент лампа на столе мигнула. Не погасла – мигнула, и в этом мгновении темноты Элиас увидел, как стены комнаты… сдвинулись. Полки приблизились. Книги раскрылись, и из них повылазили не страницы, а пальцы. Длинные, тонкие, стеклянные.

– Он здесь, – прошептала Миру. Она не видела, но чувствовала. Её зрачки сузились, хотя она слепа. – Он смотрит через линзу. Через ту, что в твоей руке.

Элиас посмотрел на свою ладонь. Рана открылась сама собой, крава не текла – она выпирала, и внутри, в мясе, в мышце, он увидел стекло. Маленькую линзу, растущую внутри него, как жемчужина в устрице.

– Вырежи её, – прошипел он. – Вырежи её немедленно.

Миру схватила скальпель. Но прежде чем она успела сделать шаг, зеркало на стене – большое, в раме из кости, – треснуло