Тайна Хроматики. Том 1

Евгений Фюжен

Тайна Хроматики. Том 1

Глава 1. Ахромат

Дождь стучал по крыше так, словно пытался вспомнить мелодию забытой песни. Элиас Ворн стоял на пороге квартиры номер 907 и считал оттенки серого.

Не обычного серого – не того, что бывает у мокрого асфальта или у стен в приёмных полицейских участков. Это был серебристо-чёрный, цвет страха, который успел остыть, но ещё не превратился в отчаяние. Он струился из дверного проёма толстыми, вязкими клубами, запутываясь в воздухе, как шерсть весной.

– Третья по счёту за месяц, – голос детектива Гриффа прозвучал серым-голубым, цветом профессионального сдержанного любопытства. Он отошёл в сторону, пропуская Элиаса вперёд. – Замок целый. Окна заварены изнутри. Соседи ничего не слышали. Классика жанра.

Элиас кивнул, не раздеваясь. Его пальто было промокшим насквозь, но ему было всё равно. Он смотрел не на тело, которое ещё предстояло увидеть, а на пространство вокруг него.

Обычно комнаты для него были палитрами. Гнев оставлял бордовые разводы на обоях. Ложь – это всегда чёрные трещины, скрипучие, как ногти по стеклу, визуально диссонирующие с воздухом. Радость была жёлтой, но редкой, как солнце в декабре. А сейчас…

– Элиас? – Грифф нахмурился. – Ты бледный.

– Я всегда бледный, – отозвался Ворн, делая шаг вперёд.

И почувствовал это сразу.

Холод.

Не температурный. Холодный цвет. Абсолютный ноль палитры. В центре гостиной, там, где лежало тело, эмоции не просто отсутствовали – они были вымыты, выскоблены, как содержимое тыквы на Хэллоуин. Элиас моргнул, пытаясь переключить фокус. Он видел, как обычно, оранжевые вспышки любопытства у криминалистов у дивана, синие струны сочувствия у медсестры в углу, даже зелёные волнистые линии раздражения у Гриффа, который ненавидел запах формальдегида.

Но в центре – ничего.

Абсолютная пустота. Ахромат.

– Он… она? – Элиас сглотнул, его горло пересохло.

– Она, – Грифф указал на тело. – Ида Кроу, тридцать четыре года, куратор частного музея. Найдена утром домработницей.

Элиас подошёл ближе. Тело лежало на спине, руки скрещены на груди в жесте, слишком театральном, слишком аккуратном для естественной смерти. Но Элиас смотрел не на руки. Он смотрел туда, где должны были быть глаза.

Гнезда были пусты.

Не кровавые, нет. Каким-то невозможным образом – аккуратно вырезаны, как косточки из вишни, с хирургической точностью. Никакой крови на щеках. Только два идеально круглых отверстия, словно тёмные лунки, уходящие в череп.

– Линзы, – прошептал Элиас.

– Что? – Грифф подошёл рядом.

– Он оставил линзы.

Грифф склонился, достал из нагрудного кармана перчатки, надел их и осторожно приподнял веки – точнее, то, что от них осталось.

В глазницах, глубоко, где должны были покоиться зрачки, покоились стеклянные полусферы. Маленькие, размером с горошину, с тончайшей насечкой на поверхности. Элиас наклонился так низко, что почувствовал запах – не тухлятину, нет, что-то химическое, металлическое, сладковатое, как старый медицинский спирт.

И тут он увидел гравировку.

На поверхности каждой линзы, при свете фонарика Гриффа, проступали символы. Не буквы. Не руны. Что-то, напоминающее радужку человеческого глаза – концентрические круги, сужающиеся к центру, где был выгравирован единственный знак. Элиас напряг зрение, и его дар сработал некстати.

Мир дрогнул.

Ложь – это всегда чёрная трещина. Но это… это была не ложь. Это было отверстие. Чёрная звезда на стекле, из которой сочился не цвет, а его отсутствие. И когда Элиас смотрел на неё, он почувствовал, как за спиной кто-то вздохнул.

Холодный воздух коснулся затылка.

– Они смотрят за тобой, – прошептал Элиас.

– Что ты сказал? – Грифф выпрямился.

Элиас открыл рот, чтобы повторить, но слова застряли. Потому что он понял: он не говорил. Он читал. Эту фразу он не произносил – он расшифровывал её с гравировки, хотя там не было букв. Знание пришло не через зрение, а сквозь него, как игла через ткань.

Он отшатнулся, хватаясь за спинку кресла.

– Элиас? – Грифф схватил его за плечо, и его рука оказалась горячей, почти обжигающей, вспыхнув кирпично-красным в поле зрения Ворна. – Ты в порядке?

– Нет, – честно ответил Элиас. Он протёр глаза, но ахроматическая пустота в центре комнаты не исчезла. Обычно даже мёртвые оставляли след – бледно-серый, развеянный, но что-то. Эхо последних секунд. Здесь же была чёрная дыра. Как будто не человек умер здесь. Как будто умерло само пространство.

– Что ты видишь? – Грифф знал о его даре. Не все детали, но достаточно, чтобы спрашивать правильные вопросы.

Элиас медлил. Как объяснить цвет, которого нет? Как описать звук тишины?

– Она умерла… неоднозначно, – выбрал он слова. – И не одна.

– Что значит "не одна"?

– Здесь, в этой комнате, когда она умирала… – Элиас обвёл помещение взглядом. Он видел обычные цвета мебели, стен, ковра. Но там, где лежало тело, пространство было как фотография с вырезанным центром. – Было что-то ещё. Что-то, что… забрало цвет. Не только у неё. У всего в радиусе метра.

Грифф замолчал. Он верил Элиасу. После дела с Похитителем Грёз он перестал сомневаться в странных способностях своего коллеги. Но верил и не понимал.

– На теле есть следы борьбы? – спросил Элиас, откашливаясь.

– Ни царапины. Никаких синяков. Как будто она сама легла сюда и… подарила свои глаза неизвестному благодетелю.

– Она не дарила, – Элиас вдруг уверенно сказал. Он снова посмотрел на линзы в руке Гриффа. Символы на них теперь казались пульсирующими, хотя это было невозможно. – Она видела. Что-то, чего не должна была видеть. И он… он оставил ей эти линзы, чтобы она смотрела и после.

– После смерти?

– Или для того, чтобы смотреть через неё.

В комнате повисла тишина. Дождь усилился, стуча по стёклам ритмом сердца, которое уже давно остановилось.

Элиас подошёл к окну. Снаружи был тусклый серый день, типичный для этого времени года. Но когда он смотрел на стекло, отражаясь в нём, он заметил странность. В отражении комнаты, в зеркальном мире за стеклом, центральная часть – та самая, где лежало тело – была не серой.

Она была чёрной.

Не тёмно-серой. Чёрной, как смоль, как бездна, как зрачок акулы в океане.

И в этом чёрном пятне, в отражении, что-то двигалось.

Элиас резко повернулся. В реальности тело лежало неподвижно. Но в стекле…

– Закройте шторы, – приказал он, и его голос дрогнул.

– Что?

– Немедленно закройте шторы!

Грифф кинулся к окну, но было поздно. Элиас уже видел. В отражении, в той чёрной пустоте, появились две точки. Белые. Зрачки. Они смотрели прямо на него. Не на комнату. На него.

И тогда он услышал голос. Не ушами. Внутри черепа, как будто кто-то проскользнул меж извилинами.

"Ты следующий, Хроматик. Ты увидишь за всех."

Стекло в окне треснуло. Не разбилось – именно треснуло, покрывшись сеткой трещин, исходящих из центра, где мгновение назад были зрачки.

В комнате взвились криминалисты. Медсестра вскрикнула.

Грифф держал револьвер наизготовку, целясь в окно, но там ничего не было. Только дождь, и трещины, и серое отражение мёртвой комнаты.

Элиас стоял, тяжело дыша. Он смотрел на свои руки. Они дрожали. И вокруг них – вокруг его собственных пальцев – клубилось нечто новое. Цвет, которого он никогда раньше не видел.

Не красный. Не чёрный.

Пустой.

Ахромат.

– Он знает моё имя, – прошептал Элиас. – Он знает, что я вижу.

– Кто?

Элиас не ответил. Он снова посмотрел на линзы в руке Гриффа. Теперь он понимал. Это не были просто трофеи. Это были двери. И кто-то только что посмотрел через них. Сюда. В этот мир.

– Нам нужен эксперт по средневековой оптике, – сказал Элиас, отходя от окна. Его лицо было каменным, но Грифф видел – или ему показалось? – что в уголках его глаз мерцают отблески того самого чёрного, что был в отражении.

– Оптике?

– Или архивариус, – Элиас надел шляпу, скрывая лицо в тени. – Кто-то, кто понимает, как смотреть так, чтобы не быть увиденным. Потому что то, что оставило эти линзы… оно не убивает ради удовольствия.

– Ради чего же?

Элиас посмотрел на мёртвую женщину. На пустые глазницы, которые теперь, в его восприятии, казались не пустыми, а полными. Полными темноты, уготованной для него.

– Ради зрения, – ответил он. – Оно собирает глаза, чтобы наконец увидеть то, что скрыто. И оно только начало.

За окном дождь стих. И в этой тишине Элиас услышал ещё один звук – тихий, металлический, как падение стеклянной бусины на мрамор.

Щелчок.

Кто-то только что застегнул футляр для очков где-то в городе. И Элиас знал – чувствовал своим проклятым даром – что в том футляре лежат ещё две пары глаз. И расписание. С его именем.

Он вышел из комнаты, не оглядываясь. Ахроматическая пустота следовала за ним по пятам, как тень, которую невозможно оторвать.

Глава 2. «Синяя ложь»

Кабриолет несся по мокрым булыжникам Старого города, оставляя за собой хвост фиолетового тумана – пар от тормозов, смешанный с выхлопом и дождём. Элиас сидел на заднем сиденье, прижав к груди кожаный портфель, в котором покоились линзы. Они не излучали цвета, но от них исходило что-то худшее: вибрация, как от невидимой струны, натянутой между мирами.

– Вы уверены, что хотите туда? – шофёр, седой ветеран с лицом цвета пожелтевшего пергамента, смотрел на него в зеркало заднего вида. Его голос звучал охристым, цветом старой охры, но с примесью тревожного охристого – как будто сам воздух в кабине начинал ржаветь.

– Дом Тишины, – кивнул Элиас. – Улица Эбонитовых Фонарей, семнадцать.

– Там сегодня собрание, – шофёр не сводил глаз с дороги, но Элиас видел, как в его ауру – бледно-жёлтый спокойствия – вкрадываются чёрные прожилки. – Для своих. Для тех, кто коллекционирует… особенности.

– Я знаю.

– Вы не похожи на коллекционера.

– Я похож на полицейского, – холодно ответил Элиас. – Этого достаточно.

Кабриолет остановился у чёрных чугунных ворот, увитых плющом, который даже под дождём казался сухим – серым, мёртвым, похожим на сетчатку высохшего глаза. Элиас заплатил, добавив сверху серебряную монету – за молчание, – и вышел под зонт, который тут же предательски сломался, сломавшись пополам, как позвоночник.

Дом Тишины не выглядел как место преступления. Он выглядел как диагноз.

Трёхэтажное здание в стиле позднего декаданса, с витражными окнами, которые вместо святых изображали анатомические схемы – глазные яблоки в разрезе, сетчатки, напоминающие карты неизведанных континентов. Над входом висела вывеска: «Оптика Морров. Специальные заказы». Но Элиас знал: за этой дверью сегодня не продавали очки. Сегодня здесь торговали воспоминаниями.

Дверь приоткрылась раньше, чем он успел постучать.

Вестибюль пах ладаном и старыми книгами – фиолетово-коричневый запах знаний, которые лучше не знать. Элиас протянул приглашение – подделку, изготовленную за три часа в мастерской Гриффа – и прошёл внутрь. Его дар сработал мгновенно, болью в висках.

Слишком много цветов. Слишком много лжи.

Двадцать, может, тридцать человек толпились в полумраке зала, освещённом только свечами в хрустальных подсвечниках. И каждый из них излучал спектр страха. Не обычного страха перед полицией или разоблачением. Это был индиго-чёрный страх – глубокий, холодный, как дно океана. Страх перед неизвестностью, перед тем, что смотрит из темноты. Страх коллекционеров, которые знают: их коллекции в каком-то смысле живые.

Элиас двинулся к центру зала, стараясь не касаться никого. Его синестезия работала на пределе: вспышки алого жадности у мужчины в бархатном камзоле, зелёные волны зависти у женщины с лицом фарфоровой куклы, жёлтые молнии возбуждённого любопытства у хромого старика с тростью. Но поверх всего – доминанта, басовая нота – индиго. Одинаковое у всех. Они боялись одного и того же.

Они боялись лота номер семь.

– …происхождение неизвестно, – голос аукциониста был серым, механическим, как тиканье часов на похоронах. – Предположительно, позднее Средневековье, орден Забытых Зрачков. Материал: серебро, ртуть, неизвестный органический компонент…

На подставке, в центре сцены, покоился фрагмент. Не больше ладони, искривлённый, как обломанный рог. Зеркало. Или то, что от него осталось – треугольный осколок с закраинами, затемнённый временем, с поверхностью, которая не отражала свет, а пила его.

Элиас застыл.

Вокруг осколка пространство искривлялось. Не метафорически – физически. Воздух дрожал, как над асфальтом в знойный день, и через эту дрожь Элиас видел цвета, которых не существовало. Пурпурно-ультрамариновые отблески, щербетово-чёрные вспышки. То, что он называл в своих мыслях ахроматом, здесь было не пустотой, а насыщенностью. Обратной стороной спектра.

– Начальная цена – пятьсот фунтов, – объявил аукционист.

Руки полетели вверх. Цена росла – шестьсот, восемьсот, тысяча. Элиас не двигался. Он смотрел не на зеркало, а на людей. Их страх усиливался, становясь почти осязаемым, вязким, как смола. Они не хотели покупать это. Они хотели спрятать это. Увезти подальше, запереть, забыть.

Но кто-то другой хотел иначе.

Элиас заметил его слишком поздно – или слишком рано. Мужчина в сером плаще, стоявший у колонны, не участвовал в торгах. Его аура была странной – не отсутствием цвета, как у ахромата, а белизной. Не чистотой, нет. Пустотой. Белой стеной. Человек без эмоций. Или не человек.

– Тысяча пятьсот! – кричала пухлая женщина впереди.

Мужчина в сером повернул голову. Прямо к Элиасу. И улыбнулся.

В этот момент свечи погасли.

Не задул ветер – их погасили. Тьма выплеснулась из углов, густая, маслянистая, с запахом серы и старого железа. В темноте раздались крики – не испуга, а узнавания. Как будто все присутствующие одновременно увидели то, что боялись увидеть всю жизнь.

Элиас достал револьвер. Он не помнил, как выхватил его. Его дар работал вслепую, превращая звуки в цвета: оранжевые вспышки выстрелов, бирюзовые всплески криков, алое пятно боли – чьё-то, рядом.

– Никому не двигаться! – голос Гриффа разрезал темноту изумрудно-золотым.

Свет вспыхнул – кто-то зажёг фонарь. Сцена пуста. Аукционист лежал у подножия, схватившись за грудь, глаза его были широко открыты, в них застыл ужас. А зеркало…

Зеркало лежало на полу, разбитое на три части.

Но Элиас не смотрел на него. Он смотрел на мужчину в сером. Тот стоял у окна, и в руке у него был портфель – его портфель, с линзами внутри. Они светились сквозь кожу мягким, болезненным светом, как угольки под пеплом.

– Стой! – крикнул Элиас.

Мужчина в сером отступил к окну. Его лицо было скрыто капюшоном, но Элиас видел его улыбку – белую, беззубую, как у рыбы с глубины. И цвета вокруг него… их не было. Только белое поле, пустыня, снег.

Элиас выстрелил. Осколок штукатурки отлетел от косяка. Мужчина в сером рассмеялся – звук был похож на скрежет металла по стеклу – и выбил ногой оконную раму.

Дождь хлынул внутрь, холодный, режущий.

Элиас бросился следом. Он перелез через подоконник, царапая руки о острые края. Внизу – три метра до крыши пристроя, скат черепицы, мокрый, скользкий. Мужчина в сером уже скользил вниз, как тень, как жидкость.

– Элиас, стой! – Грифф выглянул из окна.

Но Элиас не остановился. Он видел след – не визуальный, а хроматический. Белая полоса, оставленная на воздухе, как след от фосфора. Он бежал по ней, скользил, падал, поднимался. Крыши Старого города распластались перед ним лабиринтом, мокрым чёрным, усыпанным голубиным помётом и стеклом.

Мужчина в сером остановился на краю. Перед ним была пропасть – переулок между домами, четыре метра в ширину. Он обернулся.

Впервые Элиас увидел его глаза.

Или то, что было вместо них.

В глазницах плавали линзы. Те самые, что он оставлял в телах жертв. Маленькие стеклянные полусферы, вращающиеся, как планеты, с насечками, которые теперь пульсировали собственным светом. И через них смотрело нечто. Не человек. Не зверь. Смотрящий.

– Ты видишь, – сказал мужчина. Его голос был гармоникой, двойным, тройным эхом. – Хорошо. Это хорошо.

Он достал из портфеля осколок зеркала. Тот, что упал со сцены. И бросил его Элиасу.

Не как оружие. Как подарок.

Элиас поймал его рефлекторно. Левая рука сомкнулась вокруг острого края. И тут же разжалась – от боли, резкой, как удар тока.

Кровь хлынула. Ярко-красная, алая, нормальная.

Но когда капля крови коснулась поверхности осколка зеркала, мир перевернулся.

Звук был как вздох гиганта. Воздух сгустился, стал твёрдым, как гель. И Элиас увидел сквозь зеркало.

Не своё отражение. Не комнату за спиной.

Иное.

Там было темно. Не чёрно – темно. Это была тьма как субстанция, плотная, вязкая, текучая. И в этой тьме двигались они.

Тени. Но тени с объёмом, с весом. Они ползли, скользили, ползли по невидимым стенам чего-то гигантского, безразмерного. И у них были зубы. Не во рту – они сами были зубами, состояли из них, из острых, хаотичных граней, скрипящих друг о друга.

Одна из них подняла голову – если у неё была голова – и посмотрела прямо на Элиаса.

Через зеркало. Через пространство. Через кровь.

И она улыбнулась.

Элиас вскрикнул. Он отбросил осколок, но было поздно. Что-то проникло в его ладонь вместе с болью – холод, ледяной, живой. Он чувствовал, как оно ползёт по венам вверх, к локтю, к плечу, к сердцу.

Мужчина в сером рассмеялся. Он сделал шаг назад, в пропасть.

И исчез.

Не упал – исчез. Как будто воздух сомкнулся за ним, поглотил его, закрылся, как веки.

Элиас стоял на краю крыши, трясущейся рукой сжимая раненную ладонь. Кровь капала на черепицу, и каждая капля оставляла на мгновение отпечаток – не красный, а чёрный. Как будто кровь превращалась в чернила.

– Элиас! – Грифф подбежал к нему, запыхавшийся, с револьвером наготове. – Что с тобой? Ты ранен?

Элиас не мог говорить. Он смотрел на свою руку. На порез. И видел, как в глубине раны – невозможно, нелепо, ужасно – двигается что-то тёмное. Что-то, что смотрело на него изнутри.

– Забирай его, – прохрипел он. – Забирай… осколок.

Грифф поднял осколок зеркала с крыши, используя носовой платок. В его поверхности теперь плескалась не отражённая луна. Там плескалась вода, чёрная и глубокая, и в ней что-то плавало.

– Что это за хрень? – прошептал Грифф.

– Дверь, – ответил Элиас, наконец находя голос. Он звучал чужим, далёким, как через воду. – Он открыл дверь. И теперь она открыта в обе стороны.

Он поднял глаза на город. Дождь всё ещё шёл, но теперь Элиас видел в нём новое качество. Каждая капля была маленьким зеркалом. И в каждом зеркале – на мгновение, мельком – он видел их. Теней. Они смотрели оттуда. Ждали.

– Мне нужен эксперт, – сказал Элиас, оборачиваясь к Гриффу. – Не полицейский. Архивариус. Кто-то, кто знает, как читать то, что написано на линзах.

– Какой архивариус?

– Тот, кто слеп, – Элиас сжал раненную ладонь в кулак, чувствуя, как ледяное скользит внутри. – Тот, кто видит без глаз. Потому что смотреть слишком много – смертельно. А смотреть вслепую – единственный способ выжить.

Он оглянулся на пропасть, куда исчез мужчина в сером. В воздухе всё ещё висел след – белая нить, растворяющаяся в дожде.

– Он собирает глаза, – прошептал Элиас. – Не для себя. Для них. Чтобы они могли видеть наш мир. И выбирать.

– Выбирать что?

– Кого съесть следующим.

Внизу, в переулке, раздался звук – тихий, стеклянный, как звон разбитого бокала. Элиас знал, что это. Это осколок зеркала, упавший на камни. Или это линза, выскользнувшая из чьей-то глазницы.

Он пошёл к лестнице, оставляя кровавые следы на мокрой черепице. Каждый след был красным снаружи и чёрным внутри, как зрачок. И в каждом Элиас чувствовал вес взгляда.

Они смотрели уже не из зеркал.

Они смотрели из его собственной крови.

Глава 3. «Пергаментная кожа»

Библиотека «Белый Лемур» стояла в конце переулка Тихих Часов – такого узкого, что два человека не могли разойтись, не коснувшись плечами, и такого старого, что брусчатка под ногами помнила ещё шаги тех, кто носил парики и кандалы. Здание было белым. Не светлым – именно белым, слепящим, болезненным, как гипс на сломанной руке. Оно светилось в сером утре дождя, и Элиас, приближаясь, морщился, чувствуя, как его дар протестует против этого цвета. Белый – это была не отсутствие цвета, как он думал раньше. Это был цвет плотности, цвет стены, за которой что-то скрыто.

Он держал раненную ладонь в кармане пальто. Лёд там не таял. Он двигался, ползком, продвигаясь всё выше по вене, и каждый миллиметр его пути Элиас чувствовал как нить лазурного холода в красном море своей крови. Иногда, когда он забывался, в глубине раны что-то шевелилось – не мышца, не сухожилие. Что-то чужое, наблюдающее.

– Здесь не лечат, – раздался голос с порога.

Женщина стояла в проёме, и Элиас сразу понял, что она слепа. Не по белой пелене на глазах – такие он видел часто, это был цвета молочного стекла, полупрозрачный, безопасный. У этой женщины глаза были открыты, но они были чёрными. Не тёмно-карими. Чёрными, как пустота в глазницах Иды Кроу, как зрачки того, кто смотрел из глубины зеркала.

– Я ищу архивариуса, – сказал Элиас, стараясь, чтобы голос не дрожал. Холод подбирался к локтю. – Меня направили… сказали, что вы читаете то, что не написано чернилами.

– А ты несёшь то, что не видно светом, – женщина наклонила голову, словно прислушиваясь не к его словам, а к движению воздуха. – У тебя в кармане лёд. И он плачет.

Она отступила вглубь, и Элиас последовал за ней. Внутри библиотека пахла не пылью книг – пылью была слишком простой запах. Здесь пахло пергаментом, высушенной кожей, в которой ещё сохранилась память о живом. Пахло желчью, использованной для очистки; пахло дымом свечей, которые давно погасли, но запах их застыл в волокнах штор; пахло страхом, законсервированным в веках.

– Меня зовут Миру, – сказала она, ведя его по коридору, где полки шли вверх до самого потолка, теряясь в темноте. – И ты – Хроматик. Я чувствую твой дар. Он громкий, как церковный колокол. Ты окрашивает воздух, проходя через него.

Они вошли в комнату, которая называлась кабинетом, но была больше похожа на операционную. В центре стоял массивный стол из чёрного дерева, на нём – стеклянные чаши, скальпели с ручками из рога, лупы с искривлёнными линзами. И книги. Не бумажные – кожаные. Переплёты из человеческой кожи, задубленной, с татуировками, которые не были рисунками, а сросшимися со временем шрамами.

– Ты принёс мне кожу? – Миру повернулась к нему лицом, и Элиас увидел, что её глаза не совсем чёрные. В глубине, если всмотреться, плавали золотистые точки – как отражения света в зрачках, но не отражения. Внутренний свет.

– Я… – Элиас достал из кармана платок, в котором завернул осколок зеркала и… другое. Кусочек кожи. Он не помнил, как оказался у него в руке. Вспомнил только сейчас, на пороге: когда он лежал на крыше, вцепившись в осколок, кровь его смешалась с чем-то ещё. С чем-то, что откололось от зеркала и прилипло к его ладони. Тонкая плёнка, полупрозрачная, как целлофан, но тёплая, живая.

– Это не моя кожа, – сказал он, разворачивая платок.

Миру протянула руки. Её пальцы были длинными, суставы увеличены, как у артритика, но движения были точными, птичьими. Она коснулась осколка зеркала, и её лицо исказилось болезненной гримасой.

– Глубина, – прошептала она. – Здесь смотрят. Это не зеркало, детектив. Это глаз. Вырезанный, высушенный, направленный внутрь.

– Внутрь куда?

– В тебя. – Она повернула осколок, и Элиас увидел, что в отражении её рук нет. Там есть только его собственное лицо, искажённое, растянутое, и за ним – движение. Тени. – Он уже видит тебя. Через эту рану. Через лёд в твоей крови.

Элиас сжал кулак. Боль была острой, но не от пореза. От холода.

– Мне нужно знать, что он делает с глазами. Он оставляет линзы. Стеклянные. С гравировкой.

Миру замерла. Её пальцы всё ещё лежали на осколке, но теперь она не двигалась, застыв в позе, напоминавшей манекен. Потом она медленно, очень медленно, поднесла осколок к своему лицу. Не к глазам – к губам. И лизнула его.