Проект «Верба». Дело 774/Э

Любопытство пересилило осторожность. Он встал, подошел, заглянул в разбитое окно. Внутри – обычная банная разруха: полки, печка-каменка, а в углу груда старого тряпья. Но его внимание привлекло не это. Напротив окна на самой дальней, темной стене, кто-то нарисовал углём… символ.

Не букву. Не цифру. Абстрактный знак – круг, перечеркнутый изогнутой линией, от которой вниз расходились три черточки как капли или корни.

При взгляде на него в груди екнуло. Не память. Ощущение. Знакомое как забытый запах детства. Этот символ что-то означал. И это значение было зашито прямо в его простых линиях.

Он оторвался от окна и огляделся. Деревня спала мертвым сном. Ранние сумерки перешли темно синий цвет. Нужно было где-то укрыться. Баня была лучшим вариантом.

Дверь, скрипнув, поддалась. Внутри пахло сыростью, золой и мышами. Он забрался на верхнию полку, свернулся калачиком на грубой, пыльной древесине. Холод пробирал до костей, но здесь, под крышей, было хоть немного суше, чем снаружи.

Он достал ферзя, положил его перед собой. Металл в полутьме казался куском ночи. Он водил пальцем по граням, снова ловя ту самую вибрацию-нить. Она вела… никуда. Просто была. Якорь.

«Колодец был сухой, – думал он, глядя в потолок из тёмных балок. – Но вода была рядом. Просто в другом месте. Нужно было почувствовать поток, а не емкость».

Мысль зацепилась за что-то в пустоте его памяти. Обрывок. Картинка.

«Смотри, Моисей в пустыне. Народ изнывает от жажды. Бог говорит ему не «создай воду». Он говорит: «Ударь по скале». По этой конкретной скале. Почему? Потому что вода уже была там. Под ней. В скрытом потоке. Вера Моисея была не в том, что Бог сделает чудо из ничего. Его вера была в том, что Бог покажет, где ударить. Чудо – это не создание. Это раскрытие уже существующего потока». Стол. На нем глиняный пустой кувшин. Рядом – старик в рясе, его борода седая, а глаза молодые и острые. Он тычет пальцем в Библию, раскрытую на какой-то странице.

Воспоминание рассыпалось как песок. Но суть осталась, острая и ясная: мир полон потоков – воды, энергии, вероятностей. Слепой ищет колодец. Видящий ищет поток под колодцем.

Он сжал фигурку ферзя. Вибрация отозвалась ровным и уверенным пульсом. Это был его поток. Его связь. С чем – он пока не знал. Но он был.

Снаружи, в абсолютной тишине мертвой деревни, вдруг послышался звук. Не скрип и не шорох. Четкий, металлический щелчок. Как будто кто-то отключил предохранитель.

Он замер, вжавшись в полог. Все его чувства, обычные и только что открытые, натянулись как струны. Не видел никого. Не слышал шагов.

Но он почувствовал.

Там, за стеной бани, в черном квадрате огорода, пространство сжалось. и сгустилось в тугой, холодный узел целенаправленного внимания. Чужого внимания. Охотника.

Не того из леса. Другого. Этот был… тише, холоднее, профессиональнее.

Охотник не искал следов. Он, казалось, сканировал саму ткань вечернего воздуха, ища в ней аномалию. Искал его.

Олег затаил дыхание. Он вспомнил урок в лесу – стать частью дерева, камня, тени. Он закрыл глаза и отключил панику. Внутри себя он нашел то ощущение, которое вызвал символ на стене – ощущение покоя и древней тишины. Он представил, как это ощущение растекается из его груди, обволакивает его, сливается с темным деревом полки, с сырыми бревнами стены, с землей под баней.

Он стал не невидимым. Он стал неотличимым. Частью фона. Еще одним темным пятном в темной бане.

Снаружи, в двадцати метрах, холодный сгусток внимания замер. Потом медленно, очень медленно поплыл вдоль забора, удаляясь. Охотник ничего не нашел. Или нашел, но счел незначительным – старой, спящей жизнью в мертвой деревне.

Только когда давление окончательно растворилось вдали, Олег выдохнул. Рука, сжимавшая фигурку, онемела от напряжения.

Он лежал в темноте, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Он нашел воду, следуя за нитью. Он скрылся, слившись с полем.

Он все еще ничего не знал о себе. Но он начинал понимать правила игры. И первое, самое важное правило, проступавшее сквозь голод, холод и страх, было таким: реальность – это не стена. Это река. И в нем уже просыпалось умение чувствовать ее течения.

А где есть течение – там можно плыть.

ГЛАВА 4. Семинар «В начале было Слово».

Библия лежала на столе, тяжелая, в потертом кожаном переплете. Но рядом с ней лежали другие книги: учебник по квантовой механике, монография по торсионным полям, схема какого-то сложного прибора с катушками Теслы. Воздух в кабинете пах старыми страницами, озоном и крепким чаем.

Олегу было десять. Он сидел на слишком высоком для него стуле, болтая ногами, и смотрел на двух своих учителей, которые, казалось, вот-вот начнут спор, но всегда останавливались на грани, находя общий язык там, где его, казалось бы, быть не могло.

Отец Андрей – бывший физик-ядерщик, а ныне священник в заплатанной рясе – водил пальцем по строчкам Евангелия от Иоанна. Его борода была седой, но глаза горели молодым, острым огнём.

Петрович – ученый-кибернетик, сухой, угловатый, в белом халате поверх тельняшки – щурился, глядя на ту же страницу, как на сложную математическую формулу.

– Итак, Олег, – начал отец Андрей, и его голос, низкий и бархатный, заполнил комнату. – Первая строка. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Все слышали. Все думают, что понимают. А теперь забудь все, что думаешь. Забудь про «слово» как набор букв. Забудь про речь.

– Представь себе… пустоту. Не «ничего», а чистую, недифференцированную потенциальную энергию. Поле всех возможностей. Абсолют. На языке физики – квантовый вакуум с нулевой энергией, но бесконечной плотностью информации. На языке теологии – Бог-Отец, непостижимая основа всего. Он отодвинул Библию и взял со стола обычную школьную указку.

– Нулевая точка. Матрица. Чистая бинарная бесконечность до любого кода. Петрович кивнул, поправил очки.

– Да, – отец Андрей постучал указкой по ладони. – И вот из этой пустоты, из этого Абсолюта, рождается Логос. Не слово в нашем понимании – это беда переводчиков. Логос – это Принцип. Первопричина. Информационная Матрица, которая содержит в себе все возможные формы, все законы, всю программу будущей вселенной. Это чертеж планирование и смысл.

Олег слушал, широко раскрыв глаза. Он не все понимал, но образ возникал сам – огромный, тёмный океан – Бог-Отец, и из него рождается… не волна, а совершенный, светящийся кристалл структуры Логос.

– Теперь смотри дальше, – продолжал отец Андрей, и его голос стал тише, доверительнее. – «Все через Него начало быть, и без Него ничто не могло быть, что начало быть». Всё создано через Логос. Не магией. Не щелчком пальцев. Через применение этой матрицы, этой программы к изначальной силе поля. Логос – это инструмент творения – интерфейс.

– Смотри, Олег. Вот наша гипотеза эфира. Он нарисовал круг с точкой в центре. – Изначальное поле. Хаотическое, но упорядоченное в своих возможностях. От точки он провёл стрелку к другому кругу, внутри которого написал «Π». – Паттерн. Информационный пакет. Слово. Этот паттерн, будучи произнесенным, то есть введенным в поле с достаточной интенсивностью и чистотой, становится программой для материализации. Он меняет вероятность событий в поле, заставляя его коллапсировать в нужную форму. Из возможного – в действительное. Петрович оживился. Он схватил мел и на чистой части стола, не глядя на отца Андрея, начал рисовать схему.

– Ты видишь? Физик и поп говорят об одном. Логос – это паттерн. Слово – это не молитва «Господи, дай хлеба». Это – сформированное твоим сознанием чёткое намерение, которое резонирует с одним из бесконечных паттернов в Логосе и активирует его. Молитва веры, о которой говорил Иисус, – это не стенание. Это… – он поискал слово. Отец Андрей смотрел на схему с тихой улыбкой.

– Компиляция, – отчеканил Петрович, стирая схему. – Ты пишешь код на языке своего намерения. Если код чист, без ошибок страха и сомнения, он компилируется полем и запускается на выполнение. «По вере вашей да будет вам» – это не одобрение. Это техническая спецификация.

Олег медленно кивнул.

– Но… – начал он неуверенно. – Разве Бог… не личность? Разве Он не слышит просьбы?

– Бог – личность, Олег. Самая великая Личность. Но наше понимание общения с Ним примитивно. Мы думаем, как дети: кричим «папа, купи!» и ждем, что он пойдёт в магазин. Но что, если Отец уже купил все, что нам нужно? Все, что может сделать нас счастливыми и целостными? И сложил в комнате рядом? А ключ от комнаты дал нам самим? Молитва-просьба – это крик в пустоту, когда ключ лежит у тебя в кармане. Молитва веры – это использование ключа. Это не просьба дать. Это осознание того, что уже дано, и благодарность за это. Именно поэтому Иисус перед воскрешением Лазаря благодарил. Он видел уже совершенное в Логосе, в поле всех возможностей. Отец Андрей взглянул на него с бесконечной и внезапной грустью.

– В нашей модели, благодарность – это сдвиг точки сборки сознания в ту временную линию поля, где желаемое уже существует. Это самый эффективный способ скомпилировать код – начать исполнение с конца. Петрович хмыкнул.

Олег чувствовал, как его детское мировоззрение трещит по швам и складывается в новую, пугающую и невероятно красивую картину. Бог был не стариком на облаке. Он был… океаном разума, полем сознания. А молитва – не бормотание, а работа с инструментами этого поля.

– Так… выходит, чудеса Иисуса… – начал он.

– Были не магией, – закончил отец Андрей. – Они были демонстрацией естественных законов высшего порядка. Законов Логоса. Он был Человеком, настолько хорошо настроенным на волну Отца, настолько чистым проводником, что его слово, его скомпилированное намерение, сразу становилось действием в материи. Он не нарушал законов. Он показывал законы более глубокого уровня. Как радиоволны не отменяют законов акустики – они просто существуют на другой частоте.

Семинар подходил к концу. Сумерки за окном окрашивали кабинет в синие тона.

– Запомни главное, Олег, – сказал отец Андрей, закрывая Библию. – Вера – это не согласие с догмой. Это настройка. Настройка твоего сознания на частоту Логоса, на волну Отца. А молитва – не просьба. Это формулирование команды на языке этого поля. Если команда четкая, а канал чист, она будет исполнена. Потому что ты не просишь постороннюю силу. Ты используешь силу, которая уже тебе дана. Ты говоришь на языке, на котором написан мир.

– Практическое задание, – бросил он на прощание. – Сегодня перед сном не проси ни о чем. Подумай о чем-то простом. О том, чтобы завтра была хорошая погода. Не проси. Просто узнай, как будто читая прогноз, что она будет. И поблагодари за это. Запомнил? Петрович собрал свои бумаги.

Олег кивнул. Он был переполнен, его голова гудела от новых понятий: Логос, поле, паттерн, компиляция, настройка.

Он вышел из кабинета в тихий вечерний коридор. В кармане его брюк лежал ферзь – подарок Петровича «для концентрации». И теперь, сжимая его, Олег чувствовал не просто холодный металл. Он чувствовал возможный якорь. Точку доступа. Ключ, который, возможно, открывал дверь в ту самую комнату, где уже лежало все, что ему было нужно.

Он не молился той ночью. Он, как велел Петрович, узнал, что завтра будет солнце. И странное дело – утром, выглянув в окно, он увидел чистое, бледное небо над секретным городком и почувствовал не радость, а тихое, глубокое почтение. К миру, который оказался не слепой машиной, а разумным, отзывчивым полем, к себе – как к тому, кто начинает понимать его язык.

ГЛАВА 5. Тень в городе.

Город встретил его запахом дизеля, влажного асфальта и острой, неуловимо знакомой тоски. Не большой город – райцентр, но после леса и мертвой деревни он казался Вавилоном. Пятиэтажки-хрущевки, заляпанные грязью, редкие машины, прохожие, спешащие по своим делам не поднимая голов.

Олег стоял у автовокзала, втиснутый в угол между киоском «Пиво-Воды» и зарешеченным окном кассы. Ферзь лежал в кармане, тяжелый и молчаливый. Деньги он нашёл в бане, в жестяной коробке под пологом – несколько потрёпанных сотенных и пятирублёвки.

Ему нужно было есть. Нужно было думать. Но мозг, перегруженный голодом и стрессом, отказывался работать. Мысли метались: документы, деньги, безопасность, еда, еда, ЕДА.

Он заставил себя дышать глубже. Сосредоточься. Не на мыслях. На ощущениях.

Он закрыл глаза на секунду, отгородившись от визуального шума. И сразу же мир навалился на него с другой стороны.

Здесь, в людском муравейнике, «поле» было не чистым потоком леса или мертвой тишиной деревни. Оно представляло собой бурлящий и разноцветный хаос. Каждый прохожий нес вокруг себя сгусток эмоций, мыслей, намерений. Большинство – серые, усталые, замутненные рутиной и мелкими заботами. Но некоторые выделялись.

Вот женщина с авоськами – от нее шел ярко-желтый, теплый поток нетерпения и любви – скорее бы домой, детям котлеты. Вот пьяный мужик у ларька – грязно-багровое, липкое облако злобы и саморазрушения.

Олег открыл глаза, оглушенный. Это было слишком. Слишком много информации. Он хотел заткнуть этот новый орган чувств, но не знал как.

И тогда он увидел его.

Мужчина в дешевом спортивном костюме, стоявший в очереди в кассу. Ничем не примечательный: средних лет, с обычным лицом. Но его поле…

Оно было не цветным. Оно было колючим. Серым, сгущенным, словно туман из ржавых иголок. И эти иголки были направлены на спину впереди стоящей пожилой женщины. Они цеплялись за ее потрепанную сумку, ощупывали ее, выискивая слабое место. В поле мужчины пульсировало не просто желание украсть. Жажда – острая, липкая, как слюна. Жажда чужого, легкой наживы, риска.

Олег замер. Он видел преступление до того, как оно случилось. Не логикой, а чувствами.

Инстинкт сказал, предупреди. Разум прошептал, не высовывайся. Ты сам вне закона и тебя ищут.

Он отвернулся, сделал шаг в сторону. Но его собственное поле, взбудораженное, не справилось. Оно невольно, как магнит, притянуло к себе внимание.

Мужчина в спортивном костюме вдруг повернул голову. Его взгляд, быстрый и скользкий, как ящерица, пробежал по Олегу. Задержался на мгновение – достаточно, чтобы зафиксировать чужого, нищего, нервного парня с пустым взглядом. В поле вора вспыхнула дополнительная игла – настороженность, оценка угрозы. Потом пренебрежение. Бомж – не опасен.

Женщина получила сдачу, повернулась и пошла к выходу. Вор сделал полшага за ней, его рука уже скользнула в карман.

Олег не выдержал. Он не стал кричать или двигаться. Он просто… послал импульс.

Чистое, простое чувство. То самое, которое он поймал у родника – ощущение покрова, безопасности и незыблемости. Он направил этот теплый, золотистый сгусток в ее поле, как мягкий толчок в спину, заставляющий оглянуться. Одновременно – едва уловимое ощущение пристального внимания, направленное не в лоб, а как бы в пространство рядом с вором, создавая у него подсознательное чувство, что за ним наблюдают.

Женщина, уже у дверей, вдруг вздрогнула и обернулась, словно вспомнив что-то. Ее рассеянный взгляд скользнул по лицу вора, который в этот момент как раз вел пальцами к молнии ее сумки. Для нее это было просто мимолетное столкновение взглядов. Для него – вспышка паники. Ему показалось, что она его видит и поняла. Он резко отдернул руку, сделал вид, что поправляет шнурки и бормоча что-то зашел за угол.

Женщина, недоуменно пожав плечами, ушла.

Олег стоял, прислонившись к стене и дрожал мелкой, частой дрожью от напряжения и от осознания. Он только что не просто увидел намерение, а повлиял на реальность своим собственным полем. Без слов и без жестов.

Это было страшнее, чем разрезать облако. Облако было бездушным. Это – было вторжением в чужую волю. Мягко, почти незаметно, но насильно.

Его тошнило. Он шагнул прочь от вокзала, уходя вглубь спального района, стараясь слиться с серой массой панельных домов. Ему нужно было есть. Теперь – любой ценой.

Он наткнулся на маленький магазинчик «Продукты» с запотевшими стёклами. За прилавком – крупный, угрюмый мужчина с бычьей шеей и наколкой, «не забуду мать», на сгибе руки. Он что-то сердито бубнил, протирая стойку грязной тряпкой.

Олег зашел. Вокруг был запах колбасы, сыра и хлеба который ударил в голову, вызвав спазм в животе. У него оставалась одна сотенная. Он подошёл к прилавку, взял батон самого недорого хлеба.

– Сто десять, – буркнул продавец, не глядя, продолжая тереть уже сияющую стойку.

– У меня… сто, – тихо сказал Олег.

– Тогда хлеб обратно.

Олег посмотрел на хлеб – это была его последняя надежда. Отчаяние снова подкатило к горлу. Он не мог позволить этому случиться.

И тогда, глядя на хмурое, недружелюбное лицо продавца, он сделал то, что сделал с вором, но наоборот. Он подавил в себе страх, нужду, унижение. Внутри себя он нашёл то немногое, что у него оставалось: не просьбу, а уверенность в простом человеческом обмене. Ощущение, что он просто покупает хлеб, как миллионы людей до него. Что это нормально. Он не посылал это чувство, как щит или удар. Он просто… стал им. И позволил этому состоянию мягко, ненавязчиво излучаться наружу.

Он сказал спокойно, протягивая сотню. – Домой тороплюсь, ужинать. Он даже улыбнулся, словно вспомнил что-то хорошее, и простое.

Продавец взглянул на него. В его поле, густом и тяжёлом как глина, что-то дрогнуло. На секунду раздражение забылось. Он нахмурился, но это была уже не злая гримаса, а просто привычное движение лицевых мышц. Он пробормотал: «Ладно, ладно, черт…», почти машинально взял сотку, швырнул её в ящик и сунул Олегу батон. Потом, глядя куда-то поверх его головы, потянулся к полке, схватил с нее что-то и швырнул на прилавок рядом с батоном.

Круглая, желтая плавленая сырковая масса в целлофане. «Дружба».

– На. И это бери. Вид у тебя, будто с того света, – проворчал он, уже отворачиваясь к полкам с сигаретами, явно считая разговор законченным. Голос был хриплым, но без прежней агрессии. Как будто он на секунду забыл, зачем вообще спорил с этим бродягой, и действовал на автопилоте какой-то глупой, полузабытой жалости.

Олег остолбенел на секунду, потом схватил батон и сырок, пробормотал сиплое спасибо и выскочил из магазина. Он зашагал прочь, потом свернул в грязный подъезд и прислонившись к стене, начал жадно есть. Во рту стоял ком горечи, не от хлеба. Он только что сделал это снова. Снова использовал эту… штуку внутри себя. Сначала – чтобы остановить преступление. Или просто чтобы доказать себе, что может? Потом – чтобы выпросить еду. Нет, не выпросить. Чтобы заставить отдать больше, чем положено. Он стал вором другого рода. Вором выбора, вором милости. И самое ужасное – это было легко, слишком легко.

Батон и солёный сырок лежали в желудке мертвым, но сытным грузом. Ферзь в кармане жег бедро, словно уголь. Город шумел за стеной подъезда, полный серых, цветных, колючих полей, полный человеческих драм, которые он теперь мог видеть как рентгеном.

Он вытер лицо рукавом. Дрожь постепенно утихла, сменилась ледяной, и пустой ясностью.

Он понял сегодня две вещи. Первая: его дар работал не только с облаками и водой. Он работал с людьми. Сильнее, чем он думал. Вторая, и более страшная: этот дар был опасен. Не только потому, что его искали те, кто о нем знал. А потому, что он сам мог стать тем, кого стоит бояться. Тенью, которая меняет чужие решения и чувства. Сначала – сырок. Потом – что? Кошелек? Чужую жизнь?

Он вышел из подъезда. Вечерело. Фонари зажглись тусклыми желтыми точками. Он шел по улице, и теперь уже сознательно, как слепой с новой тростью, водил своим вниманием по полям прохожих. Учился отличать просто усталость от глухой депрессии, радость от истеричного возбуждения.

Он был в городе, в самом сердце человеческого муравейника. И он был вооружен. Не ножом, а знанием, которое могло быть и лекарством, и ядом. И которое он уже начал использовать как рычаг, чтобы выжить.

Вопрос теперь стоял не «что я могу?». Вопрос был: «как мне этим пользоваться и при этом остаться человеком?»

А ответа, как и памяти, у него не было. Только холодный ферзь в кармане, тикающий, как метроном, отсчитывающий время до новой встречи с его прошлым. Или с тем монстром, в которого это прошлое могло его превратить.

ГЛАВА 6. Урок – эмоциональный спектр.

Воздух в лаборатории пах озоном и жженой изоляцией – знакомый запах высокого напряжения. Олегу было двенадцать, и сегодня его привели не в белую комнату, а в помещение, напоминавшее гибрид фотостудии и операционной. В центре стоял странный аппарат, камера с матовым стеклом, окружённая блестящими электродами и проводами, ведущими к осциллографу и другому прибору с зеленым экраном.

– Сегодня, Олег, мы переходим к визуализации, – сказала Сорокина. – Вернее, к сенсорике следующего уровня. До этого ты чувствовал поле предметов – их статичную суть. Сегодня будем работать с живым, изменчивым полем человека. С эмоциями. Доктор Сорокина была в своём белом халате, но сегодня ее глаза горели особым, почти хищным интересом. Рядом с ней, куря самокрутку у открытой форточки, стоял костлявый мужчина в засаленном свитере – инженер Гордеев, главный по «железу» проекта.

– Это модифицированная камера Кирлиан, – объяснил Гордеев сиплым голосом. – Но мы пошли дальше. Она снимает не просто свечение кончиков пальцев. Она пытается зафиксировать энергоинформационный контур всего биополя. А наш маленький друг, – он похлопал по корпусу прибора с зеленым экраном, – преобразует эти данные в условные цвета и формы. Пока примитивно. Но ты, как живой датчик, должен научиться видеть тоньше. Она кивнула Гордееву. Тот щелкнул тумблером. Аппарат звучал тихим, ровным гудением. Камера освещалась изнутри мягким фиолетовым светом.

– Я буду смотреть на экран? – спросил Олег.

– Нет, – ответила Сорокина резко. – Экран – это костыль. Проверка. Ты будешь смотреть на людей и чувствовать. Аппарат скажет нам, насколько ты точен.

– Задача проста, – сказала Сорокина. – Таня будет испытывать эмоции. Ты – с завязанными глазами – должен определить какие именно. Не по дыханию, не по звуку. По полю. Начнем с базы. Дверь открылась. Вошла медсестра проекта, Таня, молодая, круглолицая девушка, которая иногда приносила ему лишнюю порцию компота. Она улыбнулась Олегу, неуверенной профессиональной улыбкой и села на стул перед камерой.

– Готов? – спросила Сорокина. – Первое состояние нейтральное спокойствие. Сосредоточься на пространстве перед тобой. Не пытайся увидеть. Попытайся ощутить плотность, температуру, движение… Олегу завязали глаза плотной, светонепроницаемой повязкой. Мир погрузился в темно-красную мглу. Он слышал только гул аппарата и собственное дыхание.

– Ага, – пробурчал инженер. – База фиксируется. Альфа-ритм, поле ровное. Идем дальше. Олег напрягся. Сначала было ничего. Потом, постепенно, из темноты начало проступать… присутствие. Не форма. Скорее, облако. Рассеянное, теплое, ровно пульсирующее. Как спокойное озеро. – Она… спокойная, – сказал он неуверенно. – Тихое, теплое поле. На экране у Гордеева замигали зеленые точки, сложившиеся в ровный, медленно пульсирующий овал.

– Таня, вспомни что-то очень приятное, – скомандовала Сорокина. – День рождения в детстве. Подарок.

– Радость, – выдохнул Олег. – Яркая, лёгкая. Как… как желтый цвет. Тишина. И вдруг поле перед Олегом вспыхнуло. Не светом. Ощущением. Оно стало ярче, легче, в нем появились быстрые и игривые завихрения. Тепло усилилось, стало почти золотистым. И главное – появился цвет. Не в глазах. В его воображении, рожденном чистыми тактильными ощущениями поля. Ярко-желтый с искорками оранжевого.

– Попадание, – констатировал Гордеев. – Эмоциональный всплеск, спектр смещается в теплую зону. На экране овал заиграл всплесками оранжевого и желтого.

Так они работали дальше. Таня по команде вспоминала страх – поле сжалось, стало холодным, колючим, серо-синим, злость – горячий, рваный, багровый сгусток, бьющийся, как сердце, грусть – тяжелое, тянущееся вниз, тускло-фиолетовое облако. Олег учился. Его описания становились точнее, он уже не говорил «плохо» или «страшно». Он говорил: «холодные иголки», «тяжелая, липкая темнота», «рваный багровый шар».

– Хорошо, – сказала, наконец, Сорокина. – А теперь сложнее. Таня, подойди к Олегу и положи руку ему на плечо. Олег, не снимая повязки, опиши не ее общее состояние, а то, что идет от точки контакта. Самый чистый сигнал.

Олег почувствовал легкое прикосновение через рубашку. И сразу же – поток. Не просто общее поле, а сфокусированную струю. И в ней… замешательство. Легкая жалость к нему, к ребенку в проекте. И что-то еще. Глухая, фоново-тревожная нота, не связанная с моментом. Личная.

– Она… жалеет меня, – тихо сказал Олег. – И она… чего-то боится сама. Не здесь. Дома. Что-то с мамой?