Прялка судеб

— Профессор Ефрем и юный Артём находятся в полной безопасности. В секторе повышенного комфорта. Их уникальные знания и предрасположенность к сновидению представляют огромную ценность. Вы можете увидеть их. Сейчас.

Он махнул рукой, и часть стены слева от них стала полностью прозрачной, открыв вид в соседний, более просторный отсек. Внутри была обстановка, имитирующая уютную комнату: книги, кресла, даже небольшой сад с искусственным освещением. Ефрем сидел за столом, увлечённо что-то чертя на большом планшете, его лицо светилось знакомым одержимым любопытством. Артём лежал на диване, уставившись в потолок; его глаза были открыты, но взгляд отсутствовал — он явно блуждал в каком-то сне. Они выглядели не измученными, но… отстранёнными. Как будто их погрузили в идеальную, но лишённую смысла симуляцию.

Ира дернулась к стене, но Алиса удержала её за рукав.

— Освободите их, — сказала Алиса, и её собственный голос прозвучал чужо, слишком спокойно.

— Освободить? — Куратор приподнял бровь, как бы удивляясь наивности вопроса. — Дорогая, это не тюрьма. Это… исследовательский центр. Они здесь по своей воле. Ну, в общем и целом. Но я понимаю ваши чувства. Поэтому предлагаю сделку. Или, как я предпочитаю говорить, серию взаимовыгодных демонстраций.

Он сложил руки за спиной, приняв лекторскую позу.

— Пройдите три испытания. Каждое должно продемонстрировать уникальные аспекты вашей связки «Мост-Якорь» и, как бонус, потенциал нашего нового гостя, Иры. Мы хотим увидеть пределы ваших возможностей в контролируемых условиях. Если вы справитесь — Ефрем и Артём будут немедленно отпущены, с стиранием кратковременной памяти о нашем учреждении, разумеется. Более того, вам будет предоставлен безопасный коридор для ухода и… определённые знания из наших архивов. О Первозданных, например.

Он сделал паузу, давая словам просочиться.

— Если откажетесь… ну, тогда нам придётся прибегнуть к стандартным протоколам глубокого изучения для наших текущих «экземпляров». Это займёт время. И будет необратимо.

Угроза висела в воздухе, холодная и неоспоримая. Они могли драться, пытаться сбежать. Но в этом идеально продуманном месте, с Ефремом и Артёмом в качестве заложников? Это было самоубийство.

— Какие испытания? — спросил Кей, его глаза сузились.

— О, это сюрприз! — Куратор улыбнулся, и в его улыбке не было злобы. Было любопытство учёного, предвкушающего интересный эксперимент. — Они начнутся завтра. У нас ещё есть время подготовить арену. А пока — отдохните. Вы проделали долгий путь. Ваши апартаменты готовы.

Он щёлкнул пальцами, и в конце коридора открылась дверь — такой же бесшумный разрыв в кристаллической стене.

— До завтра, — вежливо кивнул Куратор, и его голограмма распалась на мерцающие пиксели, которые тут же растворились.

Дверь вела в комнату. Роскошную, просторную, с мягкой мебелью, огромной кроватью, даже с небольшим фонтанчиком с водой, которая, как Алиса тут же поняла, была не водой, а сгущенной, стабилизированной эмоцией безмятежности. На столе стояла еда — питательная, вкусная, безвкусная. Вся комната была шедевром дизайна и абсолютной, тотальной клеткой. Стены были прозрачными, открывая головокружительный вид на бесконечное межмирье и на сотни других таких же прозрачных отсеков вокруг. Они были на виду. Как и все остальные «экземпляры».

Ира рухнула в кресло, сжав голову руками. Кей подошёл к стене, ткнул в кристалл — он был твёрдым, как сталь. Алиса стояла посередине, глядя на ложный уют этого места.

Они были в ловушке. Не в каменном мешке, а в золотой, стерильной, прозрачной клетке. Игры, как сказал Куратор, начались. Но правила диктовал он. И ставкой в этой игре были жизни тех, кого они пришли спасти.

ГЛАВА 8: СВИДАНИЕ ЗА СТЕКЛОМ

Найти их было не сложно. Карта общедоступного сектора, высветившаяся на стене их апартаментов, услужливо указала маршрут. «Сектор повышенного комфорта: гуманоидные образцы с когнитивной ценностью». Фраза вызывала тошноту.

Коридор здесь был шире, свет мягче, а кристаллические стены отсеков не такими голыми. В камере Ефрема даже стояли полки с книгами — не настоящими, а голографическими проекциями, но старик, похоже, не делал различий. Он сидел за широким столом, уткнувшись в планшет, его седая голова низко склонилась, пальцы летали по сенсорной панели с лихорадочной скоростью. Он что-то чертил, стирал, строил схемы. На его лице не было страха. Была та самая одержимость исследователя, нашедшего золотую жилу. Слабость учёного. Коллекционеры знали, на что надавить.

В соседней, чуть меньшей камере был Артём. Он сидел на полу, перед ним плыла сложная, многоуровневая голограмма — что-то вроде абстрактной головоломки или игры. Его пальцы водили по воздуху, перемещая светящиеся фигуры, но движения были механическими. Его лицо было спокойным, слишком спокойным. А глаза… глаза были огромными, тёмными, и в них плавала тихая, затаившаяся паника. Он выполнял программу. Развлекался. Как хорошо обученная собака.

Алиса прилипла к прозрачной стене его камеры. Сердце сжалось. Она постучала костяшками пальцев.

Артём вздрогнул, медленно поднял голову. Увидел её. Его глаза на миг ожили, в них мелькнуло невысказанное «я знал!», а потом снова накрыла волна страха — теперь уже за неё. Он быстро, украдкой, глянул в потолок, где, без сомнения, была камера наблюдения.

Общаться пришлось жестами. Звуконепроницаемое стекло поглощало всё. Алиса улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка дошла до глаз. Показала большой палец вверх: «Мы здесь. Мы в порядке».

Артём кивнул, чуть дрогнув подбородком. Потом он поднял руку и прижал ладонь к стеклу напротив её ладони. Маленькая, бледная рука против её, исчерченной золотым узором.

Рядом, Ефрем наконец оторвался от планшета. Увидев их, он оживился. Он показал на свой планшет, потом стукнул себя пальцем по лбу: «Я всё запоминаю! Полезная информация!» Потом он нарисовал в воздухе сложный символ и ткнул в него — явно намекая на какую-то обнаруженную уязвимость в системах Коллекционеров. Его глаза блестели азартом, почти забывшим об опасности.

Артём же, не отрывая ладони от стекла, другой рукой начал рисовать на запотевшем от дыхания участке. Кончиком пальца он вывел: «С-К-У-Ч-А-Ю». Потом стёр и написал: «С-Т-Р-А-Ш-Н-О».

Алиса не выдержала. Она прижала свою ладонь к стеклу точно напротив его и закрыла глаза. Она не пыталась пробить барьер силой. Она просто… настроилась на его эмоцию. На тот тихий, холодный страх, который она чувствовала даже сквозь кристалл. Её золотой узор на ладони вспыхнул мягким, тёплым светом.

Стекло под её ладонью на миг ожило. Оно не стало прозрачнее, но его структура задрожала, став мутной, как молочное стекло. И сквозь эту мгновенную дымку донёсся тонкий, словно из другого конца туннеля, голос Артёма:— …страшно. Они… смотрят во сне…

Голос оборвался. Стекло снова стало идеально прозрачным и немым. Система подавления, более тонкая, чем грубые подавители Паладинов, мгновенно среагировала и заблокировала несанкционированный контакт. Но долю секунды связь была.

Алиса открыла глаза. Артём смотрел на неё, его глаза были полны слёз, но теперь в них горела и надежда. Он быстро, почти незаметно, кивнул в сторону угла своей камеры, где в стене была вентиляционная решётка, потом снова уткнулся в свою голограмму, делая вид, что ничего не произошло.

Кей всё это время стоял чуть поодаль, его взгляд скользил не по обитателям камер, а по самим стенам, потолку, стыкам панелей. Он изучал тюрьму. Когда они отошли от камер, он заговорил тихо, не глядя на них:

— Защита технологическая, но с магическим сердечником. Питается от фоновой энергии межмирья. Попытка взлома грубой силой вызовет каскадный отказ, возможно, обрушение секции или… хуже для тех, кто внутри.

— Ключ? — спросила Ира, её голос был хриплым.— Или точечное воздействие, — сказал Кей. — Разрыв в самом алгоритме защиты. Слабое звено.

— Артём смотрел на вентиляцию, — так же тихо сказала Алиса. — Несколько раз.

Кей кивнул, как будто уже заметил это сам.

— Логично. Системы жизнеобеспечения. Они должны быть менее защищены, иначе любой сбой убьёт «образцы». Но это лабиринт. И он наверняка нашпигован датчиками.

Вернувшись в свои стерильные апартаменты, они ощутили их искусственный уют как пытку. Вид на бесконечное межмирье за стеклом теперь казался не свободой, а ещё одной, большей клеткой.

— Испытания, — начала Алиса, глядя на сияющий где-то вдалеке шпиль управления Сердцевиной. — Это ловушка. Они хотят изучить нас в действии. Узнать пределы. И отвлечь внимание.

— От того, что мы ищем на самом деле, — закончил Кей. — Слабое место. Вентиляция — вариант. Но нужно знать схему.

Ира, которая сидела, свернувшись калачиком в кресле, подняла голову. Её фиолетовые глаза в свете комнаты казались почти чёрными.

— Я могу попробовать, — сказала она, и в её голосе не было уверенности, была решимость. — Моё восприятие… оно не только бодрствующее. Когда я сплю, я всё равно «вижу». Только иначе. Я могу уснуть. Попытаться проникнуть не в физические шахты, а в… систему снов этой станции.

Алиса и Кей переглянулись. Идея была безумной. Рискованной.

— Каждый, кто здесь заперт, спит, — продолжала Ира, её слова стали быстрее. — У них есть сны. Страхи, надежды, воспоминания. Это создаёт… эфирную сеть. Свой маленький Сон внутри Сна. Защита Коллекционеров наверняка настроена на физические и магические вторжения. Но на чистую перцепцию, на сновидение… возможно, есть бреши.

— Ты можешь не вернуться, — без обиняков сказал Кей. — Или тебя обнаружат и изолируют.

— Моего брата здесь нет, — ответила Ира, глядя в пустоту. — Но он где-то в такой же клетке. Если я найду путь здесь… может, найду и к нему. И вы получите свою схему.

Это был шанс. Безумный, тонкий, как лезвие бритвы. Алиса посмотрела на Кея. Он медленно кивнул. Они не могли позволить себе играть только по правилам Куратора. Им нужен был свой ход.

— Хорошо, — сказала Алиса. — Но не одна. Я пойду с тобой. Не полностью. Я… протяну нить. Якорь в твой сон. Если что-то пойдёт не так, мы сможем тебя вытащить.

Ира на миг выглядела испуганной, потом кивнула. Доверие, выросшее в путешествии, перевесило страх.

План был принят. Пока Коллекционеры готовили свои испытания, они готовили своё. Битва за Сердцевину началась не на арене, а в тишине их комнаты, в намерении проскользнуть в щель, которую не предусмотрели холодные, логичные умы их тюремщиков. Битва снов против сканеров, восприятия против протоколов.

ГЛАВА 9: ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ: ЛАБИРИНТ ПАМЯТИ

Утро в Сердцевине не наступало. Оно включалось. Мягкий, белый свет заполнил апартаменты, голограмма Куратора Элиаса материализовалась у столика для завтрака.

«Доброе искусственное утро! — начал он с неизменной доброжелательностью. — Надеюсь, вы отдохнули. Пора приступать. Первое испытание ждёт. Оно посвящено исследованию прочности вашей психо-эмоциональной связи и устойчивости к ментальным манипуляциям. Следуйте за световым маркером».

Бледно-голубая линия появилась на полу и поплыла к стене, которая беззвучно раздвинулась, открыв короткий, ярко освещённый коридор. В конце его виднелась круглая платформа.

На платформе их встретила пустота, а затем их поглотил не свет, а сама ткань памяти.

Они не перенеслись. Они очутились. В лабиринте. Но стены его были не из камня, а из сгущенного, полупрозрачного вещества, похожего на застывшее стекло, внутри которого клубились и перетекали образы. Звуки доносились искажённые, на грани узнавания: детский смех, превращающийся в плач; обрывки разговоров; стук капель по жести.

Лабиринт был составлен из их воспоминаний. Но не точных копий. Это были версии, отредактированные злобным, понимающим редактором. Усиленные. Искривлённые. Направленные в самое больное место.

Для Алисы коридор начался с запаха больничного антисептика. Стены показали ей маму — не на смертном одре, а стоящую у её кровати в детстве. Живую. Но её лицо было искажено отвращением и страхом. «Что с тобой не так? — голос матери звучал холодно, отчуждённо. — Ты видишь этих… тварей. Ты не моя дочь. Ты урод». И мама отворачивалась и уходила, оставляя маленькую Алису одну в темноте, полной шевелящихся теней. Ложь. Гнусная, мерзкая ложь. Но она била точно в незажившую рану страха быть отвергнутой из-за своей инаковости. Алиса застыла, чувствуя, как старый, детский ужас поднимается по горлу, угрожая захлестнуть.

Для Кея ловушка была иной. Он стоял на берегу знакомого моря. Но Лила была не жертвой. Она стояла перед ним, её лицо было надменным, полным презрения. «Ты думал, я не справлюсь? — смеялась она. — Я просто устала от тебя. От твоей вечной опеки. От этого скучного мира. Я ухожу. Сама. В Сон, где нет таких, как ты, вечных надзирателей». И она поворачивалась и шла в воду, растворяясь в волнах, не оглядываясь. А он оставался стоять, с мечом в руке, с приказом в голове и с осознанием, что его жертва, его вечная вина — всего лишь фикция, прикрывающая её собственный эгоизм. Ярость, горькая и беспомощная, закипала в нём, грозя сорвать все предохранители.

— Не смотри, — его голос, жёсткий и напряжённый, пробился сквозь шум ложных воспоминаний. Он был рядом, но казался далёким, отделённым стеной собственного кошмара. — Это не правда. Ловушка.

— Я… знаю, — с трудом выдавила Алиса, отрывая взгляд от уходящей спины «мамы». — Но… больно.

Идти по отдельности было невозможно. Лабиринт реагировал на их изоляцию, набрасывая новые, всё более изощрённые видения. Когда они пытались двигаться порознь, коридоры расползались, уводя их друг от друга в дебри личного ада.

— Вместе, — прошептала Алиса, протягивая руку сквозь мерцающую стену своего воспоминания. Её пальцы нашли его руку. Физический контакт стал спасательным тросом. Но этого было мало. Лабиринт атаковал через чувства, через память. Нужно было противостоять на том же уровне.

Когда очередной виток коридора обрушил на Алису волну абсолютной, детской уверенности, что она — ошибка, чудовище, Кей не стал её трясти или кричать. Он замолчал, сосредоточился, и через их связь, через сцепленные пальцы, послал ей не слова, а впечатление.

Он нашёл в её же памяти, в общем потоке, куда они оба теперь имели доступ, другой момент. Маленькая Алиса, лет десяти, стоит на сцене школьного актового зала, держа в руках грамоту. Она выиграла городскую олимпиаду по истории. Её лицо сияет смущённым торжеством. А в первых рядах — её мама, живая, настоящая, улыбающаяся, и хлопает громче всех. Гордится. Любит.

Это был не его образ. Это был её. Настоящий. Якорь в подлинной реальности, врывающийся в кошмарный фальшивку.

Алиса вздрогнула. Слёзы, уже готовые хлынуть от отчаяния, сменились другими — от облегчения. Видение отвергающей матери дрогнуло и рассыпалось, как пыль. «Спасибо», — мысленно послала она ему.

Когда лабиринт бросил в Кея новый удар — видение, где Совет Стражей объявляет его не героем, защитившим мир от сестры, а трусом, не сумевшим её спасти, — Алиса ответила тем же. Она отыскала в его памяти не боль, а тишину. Вечер на том же берегу, до всего. Он, мальчишка, и Лила, девочка, строят песчаный замок. Они спорят о форме башен, смеются. Солнце садится, окрашивая всё в золото. В этом моменте не было пророчеств, нет даров, нет будущей трагедии. Было простое, чистое братско-сестринское счастье. Она вложила этот образ в их связь и протянула ему, как щит.

Кей сделал резкий вдох, будто всплывая из глубины. Ярость в его глазах погасла, сменившись суровой, но ясной концентрацией. Он кивнул.

Так они и шли. Не пробиваясь силой. Не отрицая боль, а противопоставляя ей другую правду — правду светлых, хоть и редких, моментов. Их связь стала живым компасом. Когда ложное воспоминание тянуло Алису в сторону, Кей ощущал смещение и мягко, через общий эмоциональный фон, возвращал её на курс, посылая образ её же собственной стойкости, когда она впервые собрала щит. Когда лабиринт пытался заставить Кея усомниться в каждом своём решении, Алиса напоминала ему о его выборе на хуторе — выборе пути, а не долга.

Они не говорили. Они обменивались кодами памяти, эмоциональными вспышками, короткими, яркими кадрами истины, которые, как кислотой, выжигали ложь лабиринта.

И вот стены расступились. Они вышли в центр. Не на площадь с сокровищем, а в небольшую, круглую комнату с единственным объектом в середине. Зеркало. Но не обычное. Оно не отражало искажённые версии из лабиринта. Оно показывало их такими, какие они были здесь и сейчас.

Алиса: бледная, с тёмными кругами под глазами, но с прямым взглядом. Её волосы растрёпаны, одежда в пыли межмирья, но в позе была не сломленность, а готовность. На её лице читалась усталость, но не отчаяние.

Кей: измождённый, с ещё не зажившими до конца серебристыми шрамами на руках, с лицом, на котором века оставили свои отметины. Но его глаза, эти стальные глаза, глядели не в пустоту долга, а на её отражение, и в них, сквозь всю тяжесть, светилось признание. Доверие. Напарничество.

Они стояли, всё ещё держась за руки, и смотрели на себя и друг на друга в этом странном, честном зеркале. Никто не отвернулся. Никто не смутился. Было что-то невероятно целительное в этом взгляде — видеть себя не жертвой обстоятельств и не героем легенд, а просто людьми, израненными, уставшими, но не сломленными и нашедшими в другом опору.

Зеркало дрогнуло, его поверхность покрылась рябью, как вода, и растворилось в воздухе.

Вокруг них снова возникла круглая платформа, а в воздухе зазвучал голос Куратора Элиаса. В нём не было разочарования. Было чистое, почти восхищённое любопытство учёного, наблюдающего неожиданный, прекрасный результат.«Впечатляюще. Прохождение лабиринта с нулевыми ментальными повреждениями. Эмпатическая синхронизация на девяносто четыре процента. Это… рекордный показатель для разумных существ, не являющихся клонами или телепатическими гибридами. Ваша связь не просто оперативна. Она… симфонична. Поздравляю с прохождением первого испытания. Отдыхайте. Второе будет сложнее».

Свет погас, и они очутились обратно в своих апартаментах. Тишина повисла густая, но теперь в ней не было безысходности. Была усталость, да. Но также и новая, глубокая уверенность. Они прошли через ад собственных, усиленных страхов и вышли целыми. Не в одиночку. Вместе.

Ира, которая провела это время в тревожном ожидании, взглянула на их лица и без слов поняла. Она слабо улыбнулась.«Значит, их игрушки не сломали вас. Хорошо. Потому что мне кое-что приснилось… о вентиляции».

ГЛАВА 10: ТАЙНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ ИРЫ

Тишина в апартаментах была густой, насыщенной остаточным адреналином и глубокой усталостью. Алиса и Кей, не сговариваясь, устроились на диване — не соприкасаясь, но в зоне досягаемости, в поле своей связи. Они не спали. Они переваривали лабиринт, выискивая в пережитом не только победу, но и зёрна новых уязвимостей, которые Коллекционеры могли использовать дальше. Их глаза были закрыты, дыхание ровное.

Ира лежала на своей кровати, спиной к ним, изображая сон. Под одеялом её пальцы сжимали тёплую деревянную гладь Иглы Сновидца. План был безумным. Но после увиденного в лабиринте — после той немыслимой синхронности, на которую оказались способны её спутники, — она поняла: полумеры не сработают. Нужно было рискнуть всем.

Она заметила его за ужином в общей столовой (ещё одна уступка «гостеприимству»). Техник средних лет, с обрюзгшим, усталым лицом, в форменном комбинезоне с шевроном службы жизнеобеспечения. Он ел быстро, механически, его глаза были пусты. Идеальная мишень. Человек, чьи сны наверняка полны рутины, страхов перед начальством и, возможно, щелочками неконтролируемого подсознания.

Ира закрыла глаза, направила остриё Иглы к своему виску, не прокалывая кожу, а лишь касаясь. Мысленно она представила лицо техника, его усталость, запах станционной еды. «Игла» отозвалась лёгкой вибрацией, и самоцвет на её конце замерцал. Это был не акт агрессии. Это было тончайшее «прошивание» — соединение её сознания с краешком его сновидящего разума через общее поле снов Сердцевины.

Её восприятие провалилось в мутный поток.

Сон техника оказался… стерильным. Это не был хаос личных воспоминаний или страхов. Это было монотонное, повторяющееся пространство, похожее на бесконечный служебный коридор Сердцевины. Он шёл по нему, проверяя воображаемые датчики, считывая голографические отчёты. Даже во сне он выполнял работу. Сны здесь фильтровались, контролировались, возможно, даже чистились — чтобы не мешать эффективности.

Ира чуть не отчаялась. Но её дар, её «сломанное» восприятие, уловило нечто на заднем плане. Как фоновый шум. Как грязное пятно на идеально чистом полу. Страх. Не осознанный, не оформленный. Первобытный, липкий страх перед чем-то, что называлось «Объект Ноль».

Это не было знанием. Это было инфицированной идеей, проросшей сквозь все барьеры. Объект Ноль. Запретный Сектор. Не поддаётся каталогизации. Время от времени… влияет. На сны. На оборудование. На логику самой Сердцевины. Никто его не видел. Но все, кто работал достаточно долго, знали о нём. И боялись.

Для Иры этот страх был ярким маяком в сонной пустоте. Он был настоящим, неподконтрольным. Она отпустила образ техника и ухватилась за эту эмоциональную нить. Не идя против течения снов, а скользя по этому подпольному страху, как по канату над пропастью.

Её путешествие стало кошмаром наоборот. Она проходила сквозь сны других обитателей — сны-клетки, сны-инструктажи, сны-симуляции свободы. Всё было предсказуемо, плоскó, как картонная декорация. И везде, на самой границе восприятия, струился тот же страх перед Объектом Ноль, как миазмы из запечатанной скважины.

Нить привела её к стене. Не физической. К барьеру в самом сновидческом пространстве. Здесь контролируемые сны обрывались. За этим порогом было… тишина. Не пустота, а густая, живая тишина, как в глубине древнего леса. Защита здесь была иной — не запретом, а непониманием. Сны просто не могли сформироваться в этом месте. Не могли его осмыслить.

Ира, чьё восприятие было искажено от рождения, нашла в этой тишине не барьер, а… дверь. Она не стала форсировать её. Она прислушалась к её ритму, к её отсутствию формы, и позволила своему собственному, бесформенному восприятию отзеркалить его. Игла в её руке (вернее, в руке её спящего тела) излучала тёплое, настойчивое сияние.

И она прошла.

Пространство за барьером было не камерой. Это был сад.

Дикий, буйный, не подчиняющийся никакой логике. Деревья из полированного чёрного дерева росли рядом с кустами сияющих, хрустальных роз. Трава под ногами была мягкой, тёплой и отливала перламутром. В воздухе витал аромат, который невозможно было описать — смесь дождя на граните, старой бумаги и далёких звёзд. Сад существовал прямо внутри кристаллической структуры Сердцевины, как опухоль прекрасного, неподконтрольного безумия в идеально отлаженном организме.

А в центре сада, на простой каменной скамье, лежал мужчина.

Ему на вид можно было дать лет пятьдесят, может, шестьдесят. У него были густые, седые волосы с чёткими прядями, аккуратная седая бородка. Лицо — спокойное, интеллигентное, с лёгкими морщинками у глаз. Он спал. Или делал вид. Его грудь медленно поднималась и опускалась, а на лице лежало выражение такого глубокого, безмятежного покоя, какого Ира не видела ни у кого, даже в Убежище в Весне. Он не был заперт. Не был прикован. Он просто… был здесь. Как хозяин. Или как самое ценное, но совершенно неуправляемое сокровище.

Ира замерла, осознавая, что её сновидческая форма, невидимая для обычных снов, здесь, в этом месте, может быть как прозрачным стеклом. Она оказалась права.

Мужчина на скамье открыл один глаз. Цвет его радужки был странным — непостоянным, как пепел, смешанный с тенью. Он смотрел не в пространство. Он смотрел прямо на неё. Сквозь слои реальности и сна.

Маленькая нарушительница,— прозвучал голос в её сознании. Он был тихим, мелодичным, без возраста. Твоё любопытство — острый нож. Ты пришла с теми, кого ждали?

Ира, парализованная, смогла лишь мысленно послать образ: Алису с её золотым сиянием, Кея с его стальной волей и серебристыми шрамами. Их вместе.