Прялка судеб

Она ловила обрывки не мыслей, а чистых, нефильтрованных ощущений, впечатанных в саму материю мира. Это был гул вселенной, шёпот реальности, доносящийся сквозь истончившуюся до предела Завесу. Это было красиво, ослепительно и бесконечно одиноко.

А потом пришёл другой сон. Ясный. Цельный. Искушение.

Она стояла в центре… всего. Не в пространстве, а в точке управления. Перед ней простиралась ткань реальности — не как абстракция, а как живая, дышащая, переливающаяся всеми цветами материя, испещрённая тёмными узлами боли, серыми пятнами страха, кровавыми нитями ненависти, рваными шрамами катастроф. Она видела болезни, пожирающие тела изнутри. Видела войны, разрывающие землю. Видела одиночество, тяжёлое, как свинец, в сердцах миллионов.

И у неё был инструмент. Не Игла, а сама её воля. Она протянула руку — и ткань послушно отозвалась. Она могла… выровнять. Сгладить. Вырезать тёмный узел рака и залатать дыру здоровой, розовой плотью. Развести враждующие армии, растворив ярость солдат в волне безразличного спокойствия. Стереть воспоминание о потере, заменив его нейтральным, безболезненным фактом. Она могла соткать мир без страданий. Мир совершенный. Предсказуемый. Безопасный.

Она начала. Сначала мелкие правки. Заживила сломанную кость ребёнка в далёком городе. Погасила вспышку немотивированной агрессии в сердце незнакомца. Мир вокруг неё, на глазах, начинал меняться. Краски становились ярче, но и площе. Звуки — чище, но лишёнными обертонов. Люди улыбались, но в их улыбках не было глубины, лишь одинаковое, блаженное спокойствие.

И тогда она попыталась найти в этой новой, совершенной ткани… его. Кея.

Его не было.

Она металась, вглядываясь в узор, искала знакомый след — холодную, твёрдую точку якоря, серебристые шрамы боли, ту сложную, колючую, но живую сущность. Его след был, но он выглядел… чужеродным. Грубым шрамом, тёмным искажением в идеальной глади. Её новый, совершенный мир отторгал его. Он был аномалией. Пятном. Его природа — боль, долг, борьба, защита — не имела места в мире, где нечего было защищать и не с чем бороться. Его можно было стереть. Сгладить. Превратить в такого же умиротворённого, пустого человека. Или… удалить, как инородное тело.

Ужас, ледяной и абсолютный, пронзил её. Она отшатнулась от ткани реальности, и мир-сон разлетелся на осколки.

Она проснулась с криком, зажатым в горле. Сердце колотилось, как птица в клетке. Она сидела, обхватив колени, дрожа всем телом. Кей уже был рядом, на коленях, его руки лежали на её плечах, тяжёлые и реальные.

— Алиса. Что случилось?

Она, задыхаясь, выпалила. О сне. Об искушении. О совершенном мире. О том, как в нём не нашлось места для него. Глаза её были полны слёз — не от страха, а от стыда и осознания той бездны, в которую она чуть не заглянула по-настоящему.

Кей слушал, не перебивая. Его лицо в свете поднимающейся луны было мрачным, но не осуждающим. Когда она закончила, он долго молчал, его пальцы слегка сжимали её плечи.

— Хранитель говорил о шрамах на душе, — начал он наконец, его голос был низким и ровным. — Но есть яд посильнее. Тщеславие. Искушение исправить всё. Стать не ремесленником, а… архитектором. Богом.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было утешения. Была суровая, неприкрытая правда.

— Ты должна помнить не как чинить, а зачем. Не ради совершенства. Ради возможности. Возможности выбирать. Ошибаться. Страдать, да. Любить. Ненавидеть. Создавать что-то новое из боли. Хаос и Порядок, Алиса… они не враги. Они — условия существования. Убери один — и всё рассыплется в бесцветную пыль. Твой сон — это кошмар любого, кто понимает цену жизни.

Его слова падали, как камни, в тишину ночи. Алиса кивала, всхлипывая, но уже успокаиваясь. В его суровости была опора. Он не говорил, что всё будет хорошо. Он говорил правду о пропасти, чтобы она не забывала смотреть под ноги.

— Весовщик… — прошептала она. — Он нужен не просто чтобы считать шрамы. Он нужен, чтобы задавать вопрос. «А имеешь ли ты право?» Даже если кажется, что право есть.

Она подняла на него глаза, смахивая слёзы тыльной стороной ладони.— Ты… ты бы остановил меня? Если бы я начала… превращаться в такого «архитектора»?

Он не задумывался ни на секунду. Его ответ был быстрым, чётким и обжигающе честным.

— Да. Даже если бы для этого пришлось сражаться с тобой. До последнего вздоха.

В этих словах не было жестокости. Была преданность. Не ей как Мосту или потенциальному богу. Преданность той Алисе, которая сидела сейчас перед ним — испуганной, уязвимой, способной на ошибку, но выбирающей путь ремесленника, а не тирана. Преданность их общему пути, который они выбрали вместе.

И в этой суровой, некрасивой правде Алиса нашала не страх, а невероятное облегчение. У неё есть предел. Есть красная черта. И есть тот, кто не побоится её удержать, даже ценой её ненависти. Это и был якорь в самом глубоком смысле — не только удерживающий в реальности, но и не дающий унестись в опасные, высокомерные выси.

Она глубоко вздохнула, и последняя дрожь покинула её тело. Лес вокруг снова стал просто лесом — тёмным, несовершенным, живым. Ира, не просыпаясь, поворочалась у потухающего костра.

— Спасибо, — тихо сказала Алиса.

Кей не ответил. Просто кивнул, встал и вернулся на свой пост. Но в тишине, что установилась между ними, больше не было напряжения от её кошмара. Было понимание. Новый, ещё более глубокий уровень их договора.

Она легла, сжав в кулаке тёплую деревянную гладь Иглы Сновидца. Инструмент. Не жезл власти. Инструмент для тонкой, ювелирной работы. И теперь она помнила, для чего он. И чего никогда с его помощью делать не должна.

ГЛАВА 5: «ТРИЛИСТНИК»

«Трилистник» возник перед ними не как руина, а как призрак. Заброшенная обсерватория не была древней — бетонные и стеклянные формы середины прошлого века высились на скалистом уступе, обращённом к безлюдной долине. Но разрушалась она странно: не под натиском времени, а будто под действием иной, внутренней эрозии. Стеклянные панели купола были матовыми, выцветшими, не отражавшими ничего, даже заходящее солнце. Металлические конструкции покрывал не рыжий налёт ржавчины, а какой-то сизый, кристаллический иней. Воздух над комплексом дрожал, как над асфальтом в зной, но от него веяло не жаром, а ледяной, беззвучной статикой.

— Три тени, — прошептала Ира, её фиолетовые глаза расширились, вбирая невидимый спектр. — Не лунных… а иных. Как будто сюда смотрят три разных солнца из трёх разных миров. Их свет… нет, их отсутствие света… оно сходится здесь.

Кей шёл первым, его движения стали ещё более экономными, осторожными. Он не чувствовал магии в привычном смысле. Он чувствовал давление. Как на большой глубине. Завеса здесь не была тонкой — она была вывернутой наизнанку. Они подошли к главному входу — массивные бронзовые двери, покрытые странными, не астрономическими символами, были распахнуты, будто кого-то ждали.

Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь их шагами, отдававшимися эхом в пустом вестибюле. Пыли не было. Воздух был стерильным, пахнущим озоном и холодным камнем. Они прошли по главному коридору к центральному залу — тому самому, где под куполом когда-то стоял телескоп.

Телескопа не было. На его месте, в самом центре круглого зала, парил… треугольник из абсолютной тьмы.

Это была не тень, не отсутствие света. Это была дыра. Матово-чёрная, двумерная, висящая в метре от пола плоскость, края которой мерцали слабым, больным сиянием, словно гниющая плёнка. От неё исходила та самая ледяная статика, что наполняла всё здание. Три луча этого не-света — «тени» — сходились в него из трёх точек купола, создавая жутковато геометричную картину.

— Врата, — сказал Кей, но в его голосе не было триумфа. Была лишь холодная констатация смертельной опасности.

Именно в этот миг из-за массивных колонн, обрамлявших зал, вышли двое.

Они не скрывались. Они ждали. Мужчина и женщина, оба в безупречных, тёмно-серых мундирах без знаков различия, но с вышитым на груди символом Ордена — переплетёнными кольцами, разделёнными вертикальной чертой. Их лица были одинаково бесстрастны, высечены из мрамора и льда. В отличие от обычных Стражей, от них не веяло усталостью или подавленными эмоциями. От них веяло безличной, абсолютной эффективностью. Паладины. Элита. Праворукие Совета.

— Отщепенец, Каин, — произнесла женщина. Её голос был чистым, металлическим, лишённым интонаций. — Нестабильный артефакт, кодовое имя «Сновидица». Приказ Совета Старейшин номер семь-дельта: изъять артефакт для вечной изоляции в спецзону «Молчание». Нейтрализовать отщепенца. Сопротивление бесполезно и будет караться окончательным стиранием.

Они даже не смотрели на Иру. Она для них была не более чем помехой, насекомым.

Кей не ответил. Он просто принял боевую стойку, но Алиса, связанная с ним, почувствовала резкий, тревожный сдвиг. Его магия, всё ещё не оправившаяся после зеркала Марка, встретила здесь не просто противников. Она встретила глухую, немую стену.

Мужчина-Паладин поднял руку. На его запястье был не браслет, а нечто похожее на небольшой, плоский излучатель. Он щёлкнул выключателем.

Раздался не звук, а ощущение. Глухой, всепоглощающий гул, который вдавил тишину, вытеснив её. Воздух стал вязким, тяжёлым. Алиса почувствовала, как золотой узор на её ладони вспыхнул болью, а потом — будто его накрыли свинцовой пластиной. Сила в ней не исчезла, но до неё стало невозможно дотянуться, как до предмета за толстым слоем стекла. Это был подавитель. Не магический барьер, а технологическая помеха, грубая и безразличная, заглушающая саму возможность манипуляции эфиром.

— Их технологии… — успела прошептать Ира, прижимаясь к колонне. — Похоже на коллекционерские, но… примитивнее. Громче.

Паладины не стали использовать магию. Они атаковали физически, движением, отработанным до автоматизма. Мужчина направился к Кею, женщина — к Алисе. Их скорость была нечеловеческой, движения — выверенными, без единого лишнего жеста. Кей встретил атаку, но без своей магии он был просто невероятно искуссным бойцом против существа, усиленного и тренированного веками. Он отбивал удары, но каждый блок отдавался в его костях глухой болью, а серебристые шрамы на руках горели огнём. Он отступал.

Алиса пыталась сосредоточиться, прорваться через свинцовую пелену помех, вызвать хотя бы щит, всплеск силы. Но её мысль скользила, как по льду, не находя точки приложения. Женщина-Паладин была уже в двух шагах, её рука тянулась, чтобы наложить магические нарушители.

И тогда запела Ира.

Это не было пением. Это был сдавленный, надрывный звук, вырывавшийся у неё из горла — не мелодия, а настойчивый, диссонирующий ритм. Она не пыталась биться с подавителем. Она, с её даром чистой, искажённой перцепции, видела его. Видела волновую картину, тот самый гул, и вписалась в неё. Но не для усиления, а для разрушения. Она ввела свой собственный, искривлённый, «сломанный» ритм восприятия реальности — тот самый, что делал её изгоем.

Подавитель на запястье Паладина взвизгнул. Индикаторы на его поверхности беспорядочно вспыхнули. Гул дрогнул, на миг споткнулся о диссонанс Ириного «пения». Свинцовая пелена треснула.

Мига было достаточно.

Кей, уже почти прижатый к стене, использовал этот миг не для контратаки, а для смены тактики. Он не ударил. Он рванулся в сторону, к излучателю на руке мужчины-Паладина. Его обожжённые, но всё ещё стальные пальцы впились не в тело, а в устройство, с хрустом ломая корпус и вырывая провода. Раздался хлопок, и подавитель погас.

Но второй Паладин, женщина, была уже рядом с Алисой. Её рука с нарушителем почти касалась шеи Алисы. И тут Кей, не раздумывая, бросил в неё обломок излучателя. Удар пришёлся в висок. Не смертельный, но оглушающий. Она отшатнулась.

В зале воцарилась хрупкая, звенящая тишина. Гул подавителя исчез. Магия снова заструилась в жилах Алисы, горячая и яростная. Паладин с разбитым устройством держался за окровавленную руку, его бесстрастное лицо исказила гримаса боли и ярости. Его напарница, шатаясь, поднялась, её ледяной взгляд метнулся от Кея к Алисе, к Ире.

— Совет знает, — прошипела она, и в её металлическом голосе впервые прозвучала человеческая, леденящая ненависть. — Вы обречены. За вами придут. Всем скопом.

И прежде чем они успели что-то предпринять, оба Паладина отступили в глубокую тень у стены. Не растворились в ней, как мог бы Кей. Они словно шагнули в неё, и тень поглотила их, сомкнувшись без следа.

Но у них не было времени осмыслять это. Потому что треугольник тьмы в центре зала — Врата — начал пульсировать.

Мёртво-чёрная плоскость задрожала, по её поверхности побежали концентрические круги, словно от брошенного в чёрную воду камня. Из центра начало сочиться сияние — не свет, а его полная противоположность, выворачивающая наизнанку само понятие яркости. Воздух завихрился, потянувшись к открывающемуся порталу. Гул, на этот раз иной, древний и бездонный, наполнил зал.

Врата в Сердцевину были открыты.

ГЛАВА 6: ВХОД В МЕЖДУМИРИЕ

Врата не вели куда-то. Они были исчезновением. Треугольник тьмы не открылся проходом — он стёр кусок реальности, как ластик стирает карандашный набросок. Там, где секунду назад был пол зала, зияла… Пустота. Но не чёрная и не пустая. Бесконечная, переливающаяся, живая Пустота.

Это было похоже на взгляд в калейдоскоп, размером с вселенную. Миллиарды оттенков, которых нет в спектре, сплетались и распадались. В этом океане цвета и света плавали обломки: фрагменты горных хребтов, обрывки улиц незнакомых гор, замёрзшие волны океанов, купола фантастических зданий. Мелькали сгустки снов — мимолётные лица, вспышки эмоций, обрывки мелодий. Проплывали целые закоулки забытых воспоминаний, как комнаты, вырванные из времени. Между ними змеились потоки чистой энергии — то золотистые и тёплые, то сизые и колкие, то глубокого индиго, звенящие тишиной. Здесь не было верха, низа, направления. Было лишь бесконечное, ослепительное между.

— Держись, — сказал Кей, и его голос прозвучал приглушённо, будто из-под воды. Он схватил Алису за руку, его хватка была железной. Другой рукой он резко потянул к себе Иру, которая стояла, заворожённая, с открытым ртом. — Контакт — единственный якорь. Разорвётся — потеряемся навсегда.

Они шагнули вперёд. Не было ощущения перехода. Был момент абсолютной потери ориентации, когда исчезли пол, потолок, само понятие «стоять». И потом — падение. Или полёт. Или неподвижность. Всё сразу. Их несло потоком энергии, холодным и стремительным, как космический ветер. Цвета сливались в полосы, обломки миров мелькали, как декорации за окном бешено несущегося поезда.

Ира закричала. Но это был не крик страха. Это был вопль перегруженного восприятия. Её фиолетовые глаза закатились, на миг став абсолютно белыми, потом вспыхнули ослепительным сиянием. Она видела слишком много. Каждый сгусток, каждый поток, каждый квант этой реальности обрушивался на её дар, угрожая сжечь её разум. Она сжалась в комок, зажмурилась, но видела сквозь веки, слышала кожей, чувствовала костями.

Алиса, наоборот, вдохнула полной грудью. Впервые за всю свою жизнь, полную страха и подавления, она почувствовала… простор. Её сила, её сущность Моста, не была здесь инородным телом. Она была частью этого хаоса. Золотой узор на её ладони не горел — он сиял, сливаясь с переливами вокруг. Она не управляла этим местом. Она понимала его. Чувствовала ритм потоков, читала историю в обломках, различала вкус разных снов. Это был её родной язык, на котором она, наконец, могла свободно думать.

Кей был полной её противоположностью. Он не был создан для этого. Каждая клетка его тела, закалённая в службе Порядку, кричала тревогой. Его инстинкты Стража, настроенные на обнаружение и нейтрализацию аномалий, бились в истерике, потому что всё вокруг было одной сплошной, чудовищной аномалией. Он был сжат, как пружина, его глаза сузились до щелочек, сканируя угрозы в этом калейдоскопическом безумии. Его рука, держащая Алису, была единственной точкой опоры в этом падающем мире.

Поток нёс их к цели. Вдалеке, в самом центре этого водоворота реальности, сияла структура. Не здание, не корабль. Кристаллический город, или гигантский, сложнейший механизм, или фрактальный цветок. Он переливался холодным, упорядоченным светом — резкий контраст с хаосом вокруг. Сердцевина. Логичный, бездушный центр в самом сердце безумия.

Но путь к ней не был безопасным. Межмирье было населено.

Первым на них налетел Голод. Не голод по пище. Голод по Несбывшемуся. Он был похож на гигантскую, прозрачную амёбу, в теле которой пульсировали тени невысказанных слов, силуэты несовершённых поступков, призраки невыбранных путей. Он тянулся к ним щупальцами тоски, и от его прикосновения в голове всплывали самые горькие сожаления: «а вот если бы я тогда…»

Кей инстинктивно выставил вперёд свободную руку, собирая остатки своей ледяной магии для щита. Но Алиса потянула его назад.— Нет. Не сила.

Она закрыла глаза, отогнав собственные сожаления. Вместо этого она собрала воедино яркие, завершённые моменты. Воспоминание о первом самостоятельно прочитанном слове (то, что она отдала заводу, но чей отголосок остался). Чувство усталого удовлетворения после хорошо сделанной работы в музее. Тёплую тяжесть кошки на коленях. Простую сытость от съеденного куска хлеба у костра. Она не стала выталкивать этот образ. Она предложила его Голоду, как монетку нищему.

Сущность дрогнула. Щупальца отступили, обвисли. Внутри её прозрачного тела тени несбывшегося на миг уступили место крошечным, ярким искоркам предложенных воспоминаний. Голод, получив неожиданную, но приемлемую пищу, отплыл в сторону, увлечённый новым вкусом.

Следующей была Радость Первого Шага. Она выглядела как россыпь искрящихся, прыгающих шариков света, несущих с собой опьяняющий, детский восторг от самого факта движения. Она облепила их, пытаясь вовлечь в бессмысленную, хаотичную пляску, которая могла закончиться падением в какой-нибудь бездонный поток.

Кей напрягся, но Алиса уже действовала. Она не стала сопротивляться радости. Она приняла её, позволив шарикам света коснуться кожи, ощутив тот самый детский восторг. А потом — мягко, благодарно — направила это чувство обратно, добавив к нему оттенок осознанности, благодарности за сам момент. Не «я танцую, потому что не могу иначе», а «спасибо, что есть движение, и я выбираю его направление». Искрящиеся шарики, получив ответ, не отцепились, но их движение стало упорядоченнее, они выстроились в проводящую арку, указав безопасный путь сквозь очередной вихрь энергии.

Кей наблюдал, не сводя с неё глаз. Его первоначальное напряжение постепенно сменялось сосредоточенным изучением. Он видел не магию в привычном смысле. Он видел дипломатию. Язык.— Ты говоришь на их языке, — произнёс он, и в его голосе сквозь шум межмирья прозвучало нечто вроде уважающего удивления.

Алиса, всё ещё удерживая контакт с Радостью, обернулась к нему. В её глазах, отражающих бесконечный калейдоскоп, светилось глубокое, спокойное понимание.— Это и есть язык Моста, — сказала она просто. — Не подавление. Не подчинение. Понимание. И предложение иного выбора.

Ира, приходя в себя, смотрела на них широко раскрытыми глазами. Её собственный дар, всегда бывший для неё проклятием и причиной бегства, вдруг предстал в новом свете. Это был не дефект. Это был инструмент восприятия. Грубый, болезненный, но инструмент.

Поток нёс их дальше, к сияющему кристаллическому городу. Теперь, когда Алиса взяла на себя роль переводчика и дипломата, путь стал чуть менее враждебным. Абстракты, эти живые концепции, не нападали слепо. Они проверяли. И Алиса находила, что им предложить. Страху — признание и осторожность. Любопытству — направленный вопрос. Печали — тихое сопровождение.

Они пробирались сквозь царство чистых эмоций и идей, и Кей, солдат Порядка, учился новой грамматике. Учился не убивать монстра, а понимать его потребность. Учился, что иногда якорь — это не то, что удерживает на месте, а то, что позволяет двигаться, не теряя себя в чужих течениях.

А впереди, всё ближе и неумолимее, росло сияние Сердцевины. Место, где вся эта дикая, живая поэзия межмирья должна была столкнуться с холодной, бездушной прозой Коллекционеров.

ГЛАВА 7: ГРАД КРИСТАЛЬНЫХ КЛЕТОК

Сердцевина издалека казалась диковинным, прекрасным кристаллом. Вблизи она обернулась кошмаром безупречной, бездушной эффективности.

Их поток энергии плавно, словно на эскалаторе, принёс их к краю гигантской структуры. Здесь не было стен или шлюзов. Прозрачное, слегка мерцающее поле энергии пропустило их внутрь, и они очутились… в коридоре. Широком, бесшумном, с идеально ровными стенами, полом и потолком из того же, что и снаружи, бледно-голубого энергетического кристалла. Он излучал мягкий, рассеянный свет и был настолько прозрачным, что создавалось ощущение ходьбы по воздуху внутри гигантского, полого алмаза.

Но главное было не в архитектуре. Главное было внутри кристаллов.

Стены, потолок, даже часть пола — всё это было клетками. Прозрачными, стерильными отсеками, парящими в кристаллической матрице. И в них, словно экспонаты в музее абсурда, содержалась жизнь. В одном отсеке, размером с комнату, в полудрёме лежал существо, похожее на помесь оленя и папоротника, его шкура медленно меняла цвет в такт невидимому дыханию. В другом — человек в простой одежде сидел, уставившись в пустоту, его пальцы нервно перебирали невидимые нити; от него исходили слабые волны искажённого пространства. В третьем плавала в густой, розоватой жидкости полупрозрачная медуза с человеческим лицом, поющим беззвучную песню. Дальше по коридору виднелся сгусток чистой тьмы, пойманный в сферу из сияющих лучей, и призрак в викторианском платье, замерший в вечном танце с невидимым партнёром.

Везде — аккуратные, светящиеся таблички с кодами, классификаторами, уровнями угрозы и потребностей. «Образец 447-Гамма: Лесной дух, подвид сильван. Эмоциональный спектр: меланхолия. Реакция на стимулы: низкая. Рекомендованы дальнейшие исследования нейронной активности». «Образец 882-Дельта: Человек-проводник, дар — спонтанная телепортация в радиусе 5м. Нестабилен. Требуется подавление воли для безопасного изучения».

Тишина стояла абсолютная, нарушаемая лишь едва слышным гудением самой станции. Воздух был стерильным, с лёгким запахом озона и… чего-то сладковатого, напоминающего антисептик. Не было ни стражников, ни учёных с планшетами. Только бесконечный, прозрачный коридор и его безмолвные, заточенные обитатели.

Ира замерла, её лицо побелело. Она смотрела на клетки, и её фиолетовые глаза отражали десятки, сотни таких же, как она. Пойманных. Изучаемых.— Брат… — выдохнула она.

Алису тошнило. Это было хуже, чем любое насилие. Это равнодушие. Это холодный, систематизированный ужас. Кей стоял рядом, его тело было напряжено до предела, глаза сканировали не угрозы, а саму структуру этого места, ища слабые точки, пути отхода. Но слабых точек не было видно. Всё было идеально, продумано, герметично.

— Добро пожаловать в Сердцевину, — раздался приятный, бархатный голос.

Прямо перед ними, из ничего, сложилась голограмма. Мужчина лет сорока, с интеллигентным, худощавым лицом, улыбающимися глазами за тонкими стёклами очков и в безупречно белом лабораторном халате. Он выглядел доброжелательным, почти отеческим.

— Алиса. Кей. И… Ира, верно? Наше досье пополняется. Мы наблюдали за вашим путешествием через межмирье. Восхитительно! Особенно ваше взаимодействие с абстрактными сущностями, Алиса. Невиданный уровень симбиоза, почти слияние. А ваша способность адаптироваться, Кей… впечатляет. Ира, ваши перцептивные искажения — уникальный инструмент навигации. Потрясающий набор.

Его восторг был искренним. И от этого становилось ещё страшнее. Он смотрел на них не как на людей, а как на удивительно удачные приобретения.

— Я — Куратор Элиас. Руковожу этим сектором исследований симбиотических и парадоксальных явлений. Вы — наш самый ожидаемый «гость». Нет, нет, не пленники, — поспешил добавить он, увидев их выражения. — Гости. В рамках… уникального обмена.

— Где они? — перебил его Кей. Его голос был тихим, но в нём вибрировала сталь.

Куратор Элиас кивнул, будто ожидая этого вопроса.