Осколок хаоса

— Отделись, — прозвучал голос Каина. Где-то снаружи, далёкий, но пронзительный, как ледяная игла. — Это не ты. Это запись. Застывшая эмоция в памяти. Ты — наблюдатель. Смотри со стороны.

«Мама!» — крикнула маленькая Алиса во сне, но звука не было. Только беззвучное движение губ. Свет почти погас. Темнота сгущалась, становилась вязкой, тягучей. Она тонула в ней. Задыхалась. Это было реально. Больно. Страшно.

— Не вовлекайся! — голос Каина стал резче. — Отстранись!

Она пыталась. Отчаянно цеплялась за его голос, как за якорь. Наблюдатель. Кино. Но страх был сильнее. Он был древнее, глубже любых слов. Он был её самым первым воспоминанием, фундаментом, на котором выросла её личность. Одиночество. Невозможность дойти. Потеря.

Коридор сомкнулся совсем. Темнота поглотила всё. И в этой окончательной, абсолютной темноте, там, где должен был быть свет, зажглись два глаза. Не мамины. Холодные, серо-стальные, пронзительные, полные такой же ледяной, безличной оценки. Глаза Каина.

Они смотрели на неё из конца коридора. И за ними угадывалась тёмная, высокая фигура.

Алиса вскрикнула. Не во сне. По-настоящему, полной грудью, отчаянным, рвущим глотку криком ужаса и непонимания.

Её рвануло вперёд, выбросило из центра круга. Она упала на колени, билась в истерике, пытаясь стереть с лица невидимую паутину сна, вырвать из головы этот образ.

Сильные руки схватили её за плечи, встряхнули.

— Воронцова! Очнись!

Она металась, не видя, не слыша. Пока холод — настоящий, физический холод его рук — не проник сквозь панику. Она затихла, дрожа всем телом, всхлипывая. Каин держал её, не позволяя упасть, его лицо было напряжено, в глазах — не гнев, а жёсткая концентрация.

— Дыши. Медленно. Это прошло.

Когда её дыхание наконец выровнялось, он отпустил её, но не отошёл. Присел перед ней на корточки.

— Что ты увидела в конце? Перед тем как крикнуть. В самом конце коридора.

Голос его был низким, сдержанным, но в нём была странная, натянутая нота.

Алиса, всё ещё не в силах поднять голову, прошептала в пол:— Тебя.

Тишина. Густая, давящая.

— Что? — его голос потерял всю ровность, стал резким.

Она подняла глаза. Его лицо было бледнее обычного. В глазах, всегда таких уверенных, промелькнуло нечто нечитаемое. Шок? Невозможность?

— Твои глаза, — выдавила она. — В темноте. Смотрели на меня. И… фигура.

Каин медленно встал. Он отвернулся, прошёлся к столу, опёрся на него ладонями. Спина его была напряжена, как тетива.

— Невозможно, — произнёс он тихо, но с такой силой, будто отгонял саму мысль. — Я стёр все следы своих снов. Все отпечатки в Завесе. Десятилетия назад. Мои сны… их не должно быть. Их нет. Ты не могла их видеть.

Он обернулся. Его взгляд упал на её левую руку, на ладонь, где золотой узор пульсировал слабым, но заметным светом, будто в ответ на пережитый кошмар. В его глазах что-то щёлкнуло. Холодная, аналитическая машина вновь заработала, но теперь на новых, тревожных данных.

Он подошёл, взял её за запястье, поднял её руку, заставив смотреть на узор.

— Ты не просто видишь свои сны, Алиса, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме долга или раздражения. Что-то близкое к тревоге. — Ты видишь чужие. Отпечатки, прилипшие к Завесе. Сны, которые кто-то оставил там, в том месте, где ты прокололась. Ты не просто дыра. Ты… объектив. И ты настроилась на частоту, которой не должно существовать.

Он отпустил её руку и отступил, глядя на неё теперь как на нечто гораздо более сложное и опасное, чем простая авария.

— Мои сны, — повторил он про себя, и это прозвучало как смертный приговор чему-то — ей, ему, или правилам, по которым он жил.

ГЛАВА 8: КРОХИ ПРОШЛОГО

Следующее утро началось в гнетущем молчании. Каин, обычно замкнутый, но чёткий в действиях, был необычайно сосредоточен на себе. Он не будил её, не отдавал приказы. Сидел за столом, склонившись над массивным фолиантом в потрёртой коже, страницы которого пожелтели от времени. Его пальцы медленно перелистывали их, но взгляд скользил по строчкам, не видя. В воздухе висело нечто тяжёлое и невысказанное — отзвук вчерашнего открытия. «Ты видишь чужие сны. Мои сны.»

Алиса, сидя на топчане, наблюдала за ним. Между ними возникла странная, невидимая связь — не доверие, не симпатия. Скорее, как после совместно пережитого кошмара, когда ты видел человека без масок, а он видел твою нагую душу. Она прикоснулась к чему-то запретному в нём, и он это знал. И теперь стена его отрешённости дала трещину, сквозь которую сочилось холодное, опасное напряжение.

Он внезапно закрыл книгу с глухим стуком и повернулся к ней. Взгляд его был пристальным, аналитическим, но теперь в глубине ледяных глаз горел новый огонь — негодующего любопытства.

— Твоя семья, — начал он без предисловий. — Родители. Бабушки, дедушки. Были ли среди них… необычные? Видящие сны? Считавшиеся чудаками? Болтавшие с «воздухом»?

Вопросы были выстрелами, точными и безжалостными.

Алиса сглотнула.

— Мама… умерла, когда мне было десять. От болезни. Обычной. Она была… тихой. Ничего такого.— Отец?— Не знаю. Его не было.— Другие родственники?— Бабушка по маминой линии. Она… — Алиса вспомнила старческую, но острый умом женщину, её странные фразы. — Она говорила, что в нашем роду бывали «чудики». Говорила, что прадед в полнолуние разговаривал с тенями на стене и предсказывал дождь. Все считали его выжившим из ума.

Каин медленно кивнул, как будто сложил последний пазл в неприятной, но логичной картине.

— Наследственная предрасположенность. Скрытая, рецессивная. Редкая, но бывает. Генетическая лотерея, где выигрыш — стать мишенью. — Он отодвинул книгу. — Ты не стала проводником из-за камня, Воронцова. Ты была им с рождения. Спящим. Камень лишь… включил рубильник. Разбудил спящий ген.

От этой мысли стало ещё холоднее. Значит, это не случайность. Это её судьба, вписанная в ДНК. Она была обречена с самого начала.

Тишина снова нависла в помещении. На этот раз Алиса нарушила её первой. Вопрос, который крутился у неё в голове с той секунды, как она увидела его глаза в своём сне, вырвался наружу.

— А вы? — спросила она тихо. — Откуда вы? Сколько… сколько вам лет?

Каин замер. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Но теперь Алиса уловила в этом мгновенном замирании не отказ отвечать, а нечто иное. Крайнюю степень внутренней защиты.

— Это не имеет значения, — отрезал он, отворачиваясь к стойке с оружием, делая вид, что проверяет заточку одного из клинков.

— Имеет, — настаивала она, поднимаясь. Её собственный голос удивил её твёрдостью. — Если я должна верить вам, если моя жизнь зависит от ваших решений… я хочу знать, кто вы.

— Ты не должна мне верить. Ты должна подчиняться. Это разные вещи.

— Кто такая Лила?

Она не планировала этого говорить. Имя выплыло из глубин подсознания, из того мимолётного ощущения, что промелькнуло в его сне? В её сне? В их общем сне?

Каин обернулся так резко, что клинок в его руке звякнул о стойку. Его лицо было бледным, глаза — двумя щелями льда.

— Что ты сказала?

Алиса отступила на шаг под напором его взгляда, но не сдалась.

— Когда я… увидела ваш сон. Было чувство. Имя. Лила. Кто это?

Он сделал шаг к ней. Не угрожающе. Медленно. Как хищник, оценивающий новую, неожиданную угрозу.

— Ты не могла этого знать. Ты не могла этого видеть. — Его голос был тихим, опасным шепотом. — Значит, это была не просто картинка. Это был эмпатический отпечаток. Сила не только зрения, но и резонанса. — Он смотрел на неё, будто впервые. — Ты становишься опаснее с каждой минутой, Воронцова.

Он повернулся, чтобы уйти, но его движение было резким, почти судорожным. Алиса, движимая внезапным импульсом, который она потом не могла бы объяснить, протянула руку. Не к нему. Она положила свою левую ладонь с пылающим узором на стол рядом с тем местом, где лежала его рука.

Контакт был опосредованным — лишь стол между ними. Но его хватило.

Произошла вспышка. Не света. Ощущения.

Мгновенный, яркий, как удар молнии, образ:Мальчик. Лет тринадцать. Темноволосый, с ещё не огрубевшими чертами, загорелый дочерна. Он стоит по колено в лазурной воде, смеётся во весь рот, брызги сверкают на солнце. Он кричит, оборачиваясь к берегу: «Лила! Смотри!» И вместе с образом — всепоглощающая, сладкая и уже пронзительно-горькая волна чувств: беззаботная радость, братская привязанность, и — поверх, как клей — острая, рвущая душу потеря. Чувство, настолько сильное, что у Алисы перехватило дыхание.

Каин вскрикнул. Негромко, хрипло, как от внезапной физической боли. Он отпрянул от стола, опрокинув тяжёлый дубовый стул с таким грохотом, что он отозвался эхом под сводами. Его лицо исказилось не гневом — животным, первобытным ужасом и болью. Такой невыносимой, что он инстинктивно прижал правую руку к груди, будто её пронзили раскалённым железом. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на неё не как на угрозу, а как на самое страшное кощунство.

— Не смей… — его голос сорвался, стал низким, хриплым, полным неподдельной агонии. — Никогда! Не смей лезть в мою голову! Не смей трогать это!

Он задыхался, будто только что пробежал марафон. Потом резко развернулся и, не оглядываясь, почти выбежал в дальний конец зала, к той самой лестнице. Дверь туда он захлопнул с такой силой, что с потолка посыпалась мелкая каменная пыль.

Алиса осталась одна посреди гробовой тишины, дрожащей рукой прижимая к груди свою ладонь, где узор жёгся теперь не только своим светом, но и отзвуком чужой, невыносимой боли. Она стояла, слушая эхо хлопнувшей двери, и понимала, что только что не просто нарушила запрет. Она сорвала крышку с самой глубокой, самой страшной раны этого холодного, нечеловечного человека. И теперь что-то между ними изменилось навсегда. Не в лучшую сторону.

ГЛАВА 9: НЕМОЙ ДИАЛОГ

Одиночество в логове Стража было особенным. Оно не было пустым. Оно было наполненным — холодом, молчанием и призраками чужих долгов. После того, как дверь захлопнулась, Алиса долго стояла на месте, чувствуя, как эхо его боли вибрирует в воздухе, смешиваясь с пульсацией в её ладони.

Потом инстинкт выживания, тот самый, что заставлял её десятилетия вести тетрадь и проверять замки, взял верх. Она должна была понять, где находится. Что это за место. Кто этот человек, который может в один миг превратиться из бездушной машины в израненного зверя.

Она начала осторожно исследовать. Стол. Книги были на разных языках, некоторые — с алфавитами, которых она не знала. Зарисовки, сделанные уверенной рукой: существа из сгустков тени с множеством глаз; красивые, почти прозрачные создания, похожие на морских медуз, парящие в воздухе; схемы сложных механизмов из света и тени. Подписи были лаконичны: «Абстракт: Голод По Несбывшемуся. Обитает в Океане Тоски. Уровень угрозы: Высокий. Способ нейтрализации: ментальный щит 4-го порядка.»

Карты. На одной был её город, но он выглядел больным. Места были помечены цветами: зелёный — стабильно, жёлтый — тонко, оранжевый — нестабильно, красный — разлом. Её дом был в жёлтой зоне. Музей — на границе оранжевой и красной. Церковь, где они сейчас находились, — в зелёном островке посреди огромного красного пятна, будто крепость в эпицентре бури.

А дальше — дневники. Не Каина. Других. «Дозорный Илия. Отчёт за 1897 год. В районе Уральских гор зафиксирована активность Культа Падшей Звезды. Ликвидировано трое проводников, один абстракт низшего порядка.» «Дозорная Марина. 1943 год. Война истончила Завесу над Европой. Аномалии множатся. Ликвидировано…» Список шёл столбиком. На полях — пометки, всегда одно и то же слово, выведенное разными почерками, но с одинаковой безжалостной чёткостью: «Ликвидировано.»

Алиса закрыла последний дневник, её пальцы оставили отпечатки на пыльной коже переплёта. Теперь она понимала масштаб. Это была не личная война Каина. Это была бесконечная, тихая окопная война за саму реальность, длившаяся веками. И он был одним из последних солдат на этой линии фронта.

Чувство голода, тупое и настойчивое, напомнило о себе. Она нашла у буржуйки крохотную, походную плитку, припасённые консервы, пачку гречки. Действия по приготовлению пищи были медитативными, почти ритуальными. Нарезать лук. Разогреть тушёнку. Сварить кашу. Простые, ясные шаги в мире, где всё остальное потеряло смысл.

Мысли возвращались к нему. К тому мальчику на берегу. К его крику «Лила!». К тому всепоглощающему горю, которое она, сама того не желая, вырвала наружу. Она не хотела причинять боль. Она просто… хотела понять. Теперь понимание обжигало, как тот выброс в парке.

Она ела одна, при свете той же серой лампы. И всё это время чувствовала его. Не физически. Он был снаружи. Но его присутствие ощущалось как холодное пятно на самом краю её восприятия — тяжёлое, угрюмое, не приближающееся и не удаляющееся. Он стоял где-то в ночи, в дожде, который начал стучать по старым стёклам, и зализывал раны в одиночестве, как и положено раненому волку.

Он вернулся глубокой ночью. Дверь открылась бесшумно. Он вошёл, залитый дождём, с мокрыми, тёмными волосами, прилипшими ко лбу. Его одежда была промокшей насквозь, но он, казалось, не замечал этого. Его лицо снова было спокойным. Не просто закрытым — опустошённым. Все эмоции, вся боль были выскоблены дочиста, оставив после себя лишь пустую, отполированную поверхность долга.

Он сбросил мокрое пальто, повесил его у печки. Увидел на столе миску с остывшей, но нетронутой гречкой с тушёнкой. Посмотрел на неё. Алиса сидела на топчане, не двигаясь, не зная, что сказать.

Без единого слова он подошёл к столу, сел и начал есть. Медленно, механически, без удовольствия. Просто как процесс пополнения ресурсов.

Тишина звенела. Она была гуще и тяжелее, чем до его ухода.

Когда он доел, отставил миску, он наконец заговорил. Не глядя на неё, уставившись в потухшую буржуйку.

— Лила была моей сестрой. — Голос был абсолютно ровным, пустым, как стены этой церкви. — Это было очень давно. У неё, как и у тебя, был дар. Слабый, но неуправляемый. Она видела сны, которые видели другие. Чувствовала их боль. Однажды… она не смогла отделиться. Её разум прорвало в Сон. Она стала дырой. Привлекала… внимание. — Он сделал небольшую паузу, но его дыхание оставалось ровным. — Я был молод. Только принял присягу. Мне поручили ликвидировать угрозу в моём родном секторе. Угрозу номер один.

Алиса перестала дышать. Сердце упало куда-то в ледяную бездну.

— Я нашёл её в саду нашего дома, — продолжил он тем же безжизненным тоном. — Она уже почти не была собой. Из неё сочились чужие кошмары, материализовались тени. Процедура Изоляции была невозможна — точка прорыва была в её сознании. Так близко к ядру личности… — Он замолчал, но Алиса уже всё поняла. — Я исполнил долг. Ликвидировал угрозу. Это был мой первый самостоятельный вызов.

В этих словах не было ни самобичевания, ни горькой гордости. Только факт. Холодный, неумолимый, ужасный факт.

Весь масштаб его существования обрушился на Алису. Не просто бессмертный солдат. Он был палачом, приговорённым казнить тех, кого должен был защищать. И он начал этот путь с собственной сестры. Ледяной ужас охватил её — не за себя. За него. За этого человека, который десятилетия, века, носил в себе эту пустоту, это выжженное место там, где когда-то было «Лила!».

Она посмотрела на его профиль, освещённый мерцающим светом. На абсолютно бесстрастное лицо. И поняла, что самая страшная боль — не та, что кричит. Та, что молчит так тихо, будто её вообще не существует.

Она нашла в себе силы спросить. Шёпотом, почти не надеясь на ответ.

— И… ты сделаешь со мной то же самое?

Он медленно повернул голову. Его глаза встретились с её. В них не было ни жалости, ни гнева, ни даже привычной ледяной оценки. Только тяжесть. Невыносимая тяжесть бесконечного долга, отмеренного веками.

— Да, — произнёс он.

Одно слово. Кристально чистое, без оправданий, без колебаний. В нём была вся правда его существования. Он был Стражем. Она — угрозой. Таков закон. Таков порядок, который он защищал ценой всего, включая собственную душу.

Алиса кивнула. Медленно. Ещё один вопрос замер на губах: «А если я научусь контролировать?» Но она его не задала. Ответ был в его пустых глазах, в истории Лилы. Надежды не было. Были только протокол, долг и тихая, вечная боль где-то глубоко внутри этого каменного человека.

Больше вопросов не было. Была только тишина, прерываемая стуком дождя в стекло, и осознание неминуемого конца, который носил имя Каин.

ГЛАВА 10: ПЕРВАЯ МИССИЯ: КЛАДБИЩЕ ЗАБЫТЫХ ОБЕЩАНИЙ

Её разбудил не свет, а тихий, но неумолимый толчок в плечо. Алиса открыла глаза в кромешной темноте логова. Фигура Каина, ещё более неосязаемая в предрассветном мраке, склонилась над ней.

— Вставать. Полевая работа.

Его голос был низким, лишённым сонной хрипоты. Он звучал так, будто он не спал вовсе. Может, так оно и было.

— Ты должна научиться ходить по краю, не падая. Одевайся. Тёплое.

Он бросил на топчан клубок тёмной ткани. Это оказались плотные штаны из грубой шерсти и свитер, явно мужские и слишком большие для неё, но чистые и сухие. Рядом стояли стоптанные, но крепкие ботинки на толстой подошве — тоже не её размер, но с парой дополнительных носков можно было обойтись.

Пока она одевалась, он собирал снаряжение у стола. Ничего лишнего. Каин протянул ей что-то холодное и тяжёлое. Это был амулет на простом кожаном шнурке — полированный чёрный камень, оправленный в тусклое серебро с выгравированными по ободку теми же угловатыми символами, что и на его медальоне.

— Надень. На шею. Он будет глушить твой эмоциональный фон. Как шумоподавитель. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и взгляд его был суров. — Но не навсегда. Чем сильнее твои эмоции, тем быстрее он перегреется и треснет. Держи себя в руках. Любая вспышка — сигнал для всего, что здесь обитает.

Амулет лежал на груди холодной, неприятной тяжестью. Как камень на могиле.

Они вышли в предрассветный час, когда ночь уже не была ночью, а день ещё не решился родиться. Воздух был сырым, пронизывающим. Каин вёл её не по улицам, а по каким-то тропам за оградой кладбища, через овраги, заросшие колючим кустарником. Он двигался бесшумно, и она едва поспевала, спотыкаясь в чужих ботинках.

Целью оказалось старое, заброшенное кладбище на самом краю города. Не то, что у церкви, а более древнее, почти полностью поглощённое лесом. Ограда рухнула, памятники покосились, поросли мхом и лишайником. Над землей стелился густой, молочный туман, скрывающий всё дальше десятка шагов.

— Это «место силы», — тихо произнёс Каин, остановившись у пролома в каменной ограде. — Вернее, место тонкого мира. Завеса здесь… изношена. Прохудилась от времени и эмоций. — Он обвёл рукой потемневшие кресты и склепы. — Здесь похоронено много невыполненных обещаний. Обещаний вернуться, простить, любить, сказать важные слова. Мёртвые их не исполнили. А энергия этих нереализованных намерений осталась. Она притягивает слабых сущностей из Сна. Паразитов. Плакальщиков.

Он повернулся к ней.

— Твоя задача — пройти через кладбище до северной стены. По центру. Ощутить «давление» Завесы. Отличить фоновый шум от направленного внимания. И не привлечь к себе никого.

— А ты? — спросила Алиса, чувствуя, как амулет на груди начинает слегка теплеть, будто впитывая её зарождающийся страх.

— Я буду сзади. Наблюдать. Вмешаюсь, только если будет критично. — Его взгляд был неумолим. — Это не игра. Это первая проверка твоего контроля. Если не справишься… значит, Изоляция на Утёсе — единственный гуманный вариант. Для всех.

Он шагнул в сторону, растворившись в тумане так мгновенно и бесшумно, будто его и не было. Алиса осталась одна перед проломом, за которым лежало царство тумана, тишины и невыполненных клятв.

Она сделала шаг внутрь.

Тишина здесь была иной. Не мирной, а глухой, поглощающей звук. Давление изменилось — не физически, а как будто на её кожу легла тонкая, невидимая плёнка, слегка сопротивляющаяся каждому движению. Это и была Завеса. Тонкая, как паутина, и прочная, как сталь — но здесь протёртая до дыр.

Амулет на груди начал ощутимо греть кожу. Через его глушащий барьер начали пробиваться… обрывки. Не мысли. Чувства. Вспышка острой, сладкой печали (он так и не принёс тех цветов, которые обещал). Волна тяжёлого, гложущего сожаления (она так и не сказала «прости»). Лёгкое, но постоянное чувство вины (обещал навестить, но всё время находились дела).

Она шла по заросшей тропинке между могил. Туман колыхался. И в нём начали проявляться фигуры. Неясные, полупрозрачные, как плёнка на воде. Они не были призраками в классическом смысле. Это были отпечатки. Эмоциональные фотографии, оставленные умирающими. Старик, смотрящий в пустоту с выражением бесконечной усталости. Молодая женщина, протягивающая руку к несуществующему ребёнку.

Алиса старалась дышать ровно, как учил Каин. Наблюдать. Не вовлекаться. Амулет пылал теперь как уголёк.

И тогда она увидела её. Фигуру у развалин маленькой часовни. Старушку в полупрозрачном платье, сидящую на обломке плиты. Она была чётче других. Её черты можно было разглядеть: морщинистое лицо, добрые, но грустные глаза. Она смотрела куда-то в сторону, а её губы шептали одно и то же, снова и снова:

— Антоша… Антоша, я ждала… я так и не рассказала тебе…

Имя, полное такой нежности и такой щемящей боли, что у Алисы сжалось сердце. Старушка повернула голову. Их взгляды встретились. В мутных, неземных глазах старушки вспыхнула искра чего-то похожего на надежду. Она медленно, дрожащей рукой, протянула её к Алисе.

— Девочка… ты видишь меня? Скажи ему… скажи Антоше…

Жалость, острая и всепоглощающая, ударила в Алису. Она забыла про инструкции, про амулет, про угрозу. Она увидела не сущность Сна, а одинокую, потерянную душу. Её собственная рука, движимая чистейшим порывом сострадания, потянулась навстречу.

Пальцы почти соприкоснулись.

Амулет на её груди издал резкий, сухой треск, как лопнувшее стекло.

Чёрный камень рассыпался на мелкие кусочки, серебряная оправа погнулась. И сразу же, как плотина, рухнувшая под напором, на Алису обрушился эмоциональный шквал. Не одинокое сожаление старушки. Все невыполненные обеля, вся боль, вся тоска кладбища хлынули в неё единым, оглушительным, душераздирающим воем. Она вскрикнула, упав на колени, схватившись за голову.

Туман вокруг неё взбурлил. Полупрозрачные фигуры, до этого пассивные, вдруг повернулись к ней единым движением. В их глазах вспыхнул не голод, а отчаяние, искажённое завистью к живому, к тому, кто может чувствовать так ярко. Они поплыли к ней — Плакальщики, привлечённые вспышкой чистого, незащищённого сострадания. Их было десятки. Руки-щупальца протягивались, чтобы коснуться, чтобы впитать эту боль, чтобы утянуть её с собой в мир вечного «что если».

Из тумана, как чёрный смерч, врезался Каин. Он не кричал. Он просто появился между ней и наступающими сущностями, и в его руках уже горели те самые лезвия из сгущённого мрака. Он не стал их рубить. Он взревел.

Звук был нечеловеческим. Низким, рвущимся, полным такой сконцентрированной, ледяной ярости и власти, что воздух затрепетал. Плакальщики замерли, попятились, их формы заколебались.

Каин оглянулся на неё на миг. Его лицо было искажено не гневом на неё, а чисто оперативной яростью на ситуацию. В его глазах горело одно: провал.

— Беги к воротам! — проревел он, и его голос перекрыл вой ветра, поднявшегося из ниоткуда. — По той тропе! Не оглядывайся!

Он развернулся и бросился на ближайших Плакальщиков, не убивая, а отвлекая, сшибая с пути, создавая шум и хаос, чтобы оттянуть их от неё.

Алиса вскочила. Ноги подкосились, но инстинкт самосохранения, подстёгнутый его приказом, оказался сильнее. Она побежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь. За спиной слышались звуки битвы — не клинков, а сдавленных взрывов, визга разрываемой ткани реальности, того ледяного рёва, который издавал Каин. И сквозь это — вой ветра, который теперь звучал как плач тысячи потерянных душ.